Тишина и нарглы (гет)

Дом на отшибе деревни Оттери-Сент-Кэчпоул не был похож ни на что в округе. То ли дом сам так вырос, то ли его так чудно строили — он был асимметричным, с пристройками в неожиданных местах и окнами разной формы. На крыше ночевала семья фестралов: они облюбовали широкий конёк, и соседи давно махнули на это рукой, считая их какими-то редкими, уродливыми птицами.

В саду среди обычной смородины цвели серебристые лунные гледики, а у забора синела полянка сонной сныти, которая тихо позванивала на ветру.

В гостиной, где пол был усыпан детскими кубиками и яркими перьями — не то гиппогрифа, не то пегаса (Чарли Уизли периодически присылал «подарки» из заповедника), — было тихо. Вечернее солнце заглядывало в круглое окно-иллюминатор, купленное когда-то у ушедшего на пенсию маглорождённого капитана.

Гарри Поттер, уже не мальчик, а мужчина с сединой на висках и всё тем же шрамом, и спокойствием в глазах, сидел на полу, прислонившись к дивану. На его коленях, свернувшись калачиком, спала пятилетняя Лира, вцепившись кулачком в его старый, растянутый свитер. Её светлые кудряшки были такими же бесцветными, как у матери.

Рядом, в плетёном кресле, сидела Луна. Она вязала что-то невообразимо длинное и разноцветное; её пальцы двигались быстро и уверенно, а взгляд был устремлён в окно, где старший, Джеймс Сириус, бегал за младшим — Альбусом Северусом, вокруг старой плакучей ивы.

— Папа? — сонно пробормотала Лира, не открывая глаз. — Я здесь. — Мама говорит, у ивы живёт дух, который плетёт сны из паутины. Это правда? — Если мама так говорит, — улыбнулся Гарри, — значит, правда.

Он встретился взглядом с Луной. Она улыбнулась своей далёкой, лунной улыбкой — за эти годы ставшей только теплее.

«Мальчик, Который Выжил» давно перестал быть мальчиком. Он был мужем, отцом, старшим аврором, отвечавшим за сложные, негромкие дела: поиск древних артефактов, переговоры с разумными существами, расследование магии, которая предпочитала прятаться на самой периферии зрения. Эта работа требовала внимания, терпения и умения слышать тишину — и подходила ему идеально.

А «странная» девочка стала женщиной. Она возглавила «Придиру» и шаг за шагом превратила её из бульварного листка в уважаемый «Квазинаучный ежеквартальник», где серьёзные маги-натуралисты соседствовали с исследованиями о повадках морских змеев Уопингского озера и малоизученных существ, о которых другие предпочитали не говорить вслух. Её странность не исчезла — она просто обрела форму и вес.

У них было трое детей. Старые друзья и новые — не менее чудаковатые. Жизнь была полной. Иногда тяжёлой. Иногда тревожной — война оставила длинные тени. Но всегда — их собственной.

Гарри смотрел, как Альбус, вывернувшись, пытается увернуться от брата, и чувствовал привычное сжатие в груди — не страх, а нежность. Он не был уверен почти ни в чём, кроме одного.

Он не прошёл бы свой путь без неё. Или прошёл бы, но стал бы другим: более жёстким, холодным, образом, которого от него ждали. Не человеком — символом.

Лира тихо засопела. Луна отложила вязание.

— Джеймс! Альбус! — её голос, звонкий и мелодичный, был слышен без повышения тона. — Птицы-гнездочёры возвращаются. Вы спугнёте их шумом. Идите, помогите мне развесить хлебные шарики.

Мальчишки тут же приземлились и, не споря, побежали к дому.

Гарри поднялся, осторожно неся дочь, чтобы уложить её в кроватку. Проходя мимо Луны, он на миг остановился и коснулся губами её виска.

— Люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — так же тихо ответила она, уже насыпая в миску хлебные крошки, перемешанные с блёстками. — Это светит в тебе. Как небольшое, тёплое солнце. Рядом с моей луной.

Он поднялся по лестнице, и каждый шаг отзывался в нём глубоким, немым эхом благодарности.

Их дом был странным. Их жизнь была странной.

Но это была их жизнь — цельная, наполненная и тихая в самой сердцевине. И в этой тишине, сохранённой сквозь годы и бури, звучал самый простой и самый важный звук на свете — ровный, мирный стук родного сердца. Рядом.