Между масок (гет)

Возвращаться домой становилось всё труднее.

С каждым днём, проведённым в маленькой комнате Маринетт, с каждым вечером, наполненным смехом и тишиной, особняк Агрестов казался всё более чужим. Адриан ловил себя на том, что задерживается у неё до последнего — пока мадам Чэн не начинала многозначительно кашлять, намекая, что уже поздно.

— Ты опять не спал, — заметила Маринетт однажды утром, когда он пришёл с синяками под глазами и чашкой кофе, которую держал скорее для вида, чем для бодрости.

— Спал, — соврал он, отводя взгляд.

— Адриан.

— Что?

— Ты врёшь.

Он вздохнул и отставил кофе.

— Ладно. Не спал. Думал.

— О чём?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она сидела на кровати, поджав ноги, в своей неизменной пижаме с котиками, и смотрела на него с той спокойной прямотой, которая одновременно пугала и притягивала.

— О том, что не хочу возвращаться домой, — признался он тихо.

Она не удивилась. Только кивнула, словно ждала этих слов.

— Я заметила.

— Что?

— Твои вещи. — Она указала на кресло, где лежала его толстовка, на стол, где остался ноутбук, на полку, где примостилась книга, которую он читал. — Половина твоей жизни уже здесь.

Он оглядел комнату и вдруг понял, что она права. Его вещи действительно заполнили пространство — незаметно, постепенно, день за днём.

— Прости, — сказал он. — Я не специально. Просто...

— Просто тебе здесь лучше, чем там, — закончила она за него. — Я понимаю.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась, но в глазах была грусть. — Знаешь, мои родители уже шутят, что мы живём вместе. Мама предлагает выделить тебе ящик в комоде.

— Серьёзно?

— Ага. Папа сказал, что если ты будешь ночевать чаще, чем три раза в неделю, придётся брать с тебя аренду.

Он фыркнул.

— Я заплачу.

— Не надо. — Она покачала головой. — Просто... будь осторожен. Твой отец может заметить.

— Он не замечает, — горько усмехнулся Адриан. — Он вообще ничего не замечает, если это не касается работы.

* * *

Ужин в тот вечер должен был стать особенным.

Натали сказала, что отец освободится пораньше и они поужинают вместе. Адриан даже вернулся домой за час до назначенного времени — переоделся, привёл себя в порядок, сел за стол и стал ждать.

Прошёл час. Два. Три.

Отец не появился.

Когда Адриан уже собирался лечь спать, в столовую заглянула Натали.

— Месье Агрест просил передать, что у него срочные дела. Он поужинает в кабинете.

Адриан молчал. Смотрел на остывший суп, на нетронутое второе, на десерт, который специально заказал в его любимой кондитерской.

— Передай ему, — сказал он наконец, — что я тоже занят. Очень. Делами.

И ушёл к Маринетт.

В ту ночь он не вернулся.

* * *

— Он обещал, — говорил Адриан, сидя на полу в комнате Маринетт и сжимая в руках подушку. — Сказал, что мы будем ужинать вместе. Что поговорим. Я как дурак ждал три часа.

— Ты не дурак, — тихо ответила она. — Ты просто хотел верить.

— Верить во что? В то, что я ему нужен? — Он горько рассмеялся. — Маринетт, я ему не нужен. Никогда не был нужен. Ему нужен бренд, нужны съёмки, нужна реклама. А я — просто лицо. Фасад. Если я исчезну, он найдёт другого. Быстро.

— Это неправда.

— Правда. — Он посмотрел на неё. В глазах блестело, но он сдерживался. — Я предлагал однажды... давно... чтобы Натали стала частью семьи. Чтобы мы попробовали... ну, ты понимаешь. Он так разозлился, что я неделю боялся с ним заговорить. Сказал, что никто не заменит маму, и что я не имею права предлагать такое.

— Адриан...

— Я не предлагал заменить, — перебил он. — Я предлагал не быть одному. Ему. Мне. Нам. Но он не понял. Или не захотел понять.

Она подсела ближе, взяла его за руку.

— Ты не один.

— Знаю. — Он сжал её пальцы. — Сейчас знаю. Но там, в том доме... там я один. Всегда был.

* * *

Ему снилась клетка.

Огромная, золотая, с прутьями, инкрустированными бриллиантами. Она стояла посреди пустой чёрной комнаты, и в ней был он. Маленький, в детской пижаме, сжимающий прутья и кричащий.

— Мама! Мама!

Но мама не приходила. Вместо неё появлялся отец — огромный, чёрный силуэт с пустыми глазницами. Он смотрел сквозь Адриана, будто того не существовало.

— Ты должен работать, — говорил голос, не принадлежащий никому. — Ты должен улыбаться. Ты должен быть идеальным.

— Я не хочу! — кричал Адриан. — Выпусти меня!

— Ты никуда не уйдёшь. Это твой дом. Твоя клетка. Ты в ней родился, в ней и умрёшь.

Прутья начинали сжиматься. Золото впивалось в кожу, оставляя кровавые полосы. Адриан задыхался, бился, кричал, но никто не слышал.

А потом прутья стали красными.

Всё вокруг залило кровью. Она текла по полу, поднималась к щиколоткам, к коленям, к груди. Адриан захлёбывался, пытался плыть, но кровь была густой, как патока, и тянула на дно.

— Мама... — прошептал он перед тем, как уйти под красную гладь.

* * *

Он проснулся с криком.

Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу, простыни сбились в комок. Адриан сидел на кровати, хватая ртом воздух, и не мог понять, где реальность, а где сон.

— Адриан! — Плагг метался перед лицом. — Адриан, ты здесь! Ты дома! Всё хорошо!

— Кровь... — прохрипел Адриан. — Там была кровь...

— Это сон. Просто сон. Ты в безопасности.

— В безопасности? — Он огляделся. Тёмная комната, запертая дверь, тишина. — Я в клетке, Плагг. В золотой клетке, из которой нет выхода.

Он сполз с кровати, подошёл к окну. За стёклами спал Париж — красивый, спокойный, равнодушный. Где-то там, в маленькой комнате над пекарней, спала Маринетт. Тёплая, живая, настоящая.

А здесь был только холод и пустота.

— Сколько ещё? — спросил он тихо. — Сколько я буду это терпеть?

Плагг не ответил.

* * *

Утро не принесло облегчения.

Адриан спустился в столовую, и картина была та же. Стол был пуст — только один прибор, как всегда. Натали появилась через пять минут, как всегда, вся собранная.

— Доброе утро, Адриан. Ваш отец просил передать, что сегодня у него важная встреча, поэтому ужинать вы будете одни. И ещё — завтра съёмка в десять, не опаздывай.

— Натали, — перебил он, — где он?

— Месье Агрест в кабинете. Но он занят.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Адриан...

— Мне НУЖНО с ним поговорить! — Он повысил голос и сам испугался этого. — Извини. Просто... пожалуйста. Я ненадолго.

Натали посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я попробую. Подожди здесь.

Она ушла. Адриан стоял в холле, сжимая кулаки, и ждал.

Минуты тянулись бесконечно.

Наконец Натали вернулась.

— Он сказал, что у него правда нет времени. Может, вечером...

— Вечером? — Адриан не узнал свой голос — таким чужим и злым он звучал. — Вечером он скажет то же самое. Завтра. Послезавтра. Всегда. Я устал ждать, Натали.

— Я понимаю, но...

— Ничего ты не понимаешь! — Он развернулся и пошёл к лестнице. — Передай отцу, что если он хочет меня видеть — пусть сам приходит. Я больше не буду просить.

Он поднялся к себе и со всей силы хлопнул дверью.

* * *

Плагг нашёл его сидящим на полу в темноте.

— Адриан?

— Не сейчас, Плагг.

Квами подлетел ближе, приземлился на колено.

— Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, утешил.

— Я серьёзно. — Плагг посмотрел на него своими огромными глазами. — Ты уже третий день почти не ешь. Спишь по два часа. Твоя аура... она серая. Почти чёрная.

— У меня нет ауры.

— У всех есть. — Квами вздохнул. — Слушай, я не умею говорить красиво. Я кот, я ем сыр и сплю. Но я вижу, что тебе плохо. И если я могу чем-то помочь...

— Не можешь. — Адриан закрыл лицо руками. — Никто не может. Потому что проблема не в акуме, не в Бражнике, не в битве. Проблема в том, что я не нужен собственному отцу.

— Ты нужен, — тихо сказал Плагг. — Просто... он не умеет это показывать.

— Он даже не пытается.

Плагг замолчал. Что он мог сказать? Правду? Что Габриэль Агрест, возможно, уже давно потерял способность любить? Что одержимость воскрешением жены сожрала всё человеческое, что в нём было?

— Может, тебе стоит поговорить с Маринетт? — предложил он вместо этого.

— Я только от неё.

— И как?

— Легче, — признался Адриан. — Немного. Но потом возвращаюсь сюда — и всё сначала.

— Тогда, может... не возвращайся?

Адриан поднял голову.

— Что?

— Я серьёзно. — Плагг пожал плечами. — Ты уже почти живёшь у неё. У неё семья нормальная, тёплая. Оставайся там.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что... — Адриан запнулся. — Потому что он мой отец. Потому что мама хотела, чтобы мы были вместе. Потому что если я уйду — это будет окончательно.

— Может, окончательно — это не всегда плохо?

Адриан просто сидел в темноте и смотрел в одну точку.

— Я злюсь. Всё время. На всех. На отца, на себя, на эту жизнь. Даже на неё иногда — на Леди Баг. Потому что она есть, но её нет.

— Это нормально — злиться.

— Нормально? — Адриан сел. — Я сегодня чуть на Натали не наорал. На Натали, которая единственная... которая хоть как-то заботится обо мне в ЭТОМ доме. А я готов был её убить за то, что она просто передаёт слова отца.

— Ты устал.

— Я сломался. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, сколько ещё выдержу.

— Выдержишь, — твёрдо сказал Плагг. — Потому что ты сильный. Потому что ты нужен. Потому что есть те, кто тебя любит. Даже если ты этого не видишь.

— Маринетт, — выдохнул он.

— И не только.

* * *

На следующий день Габриэль и Натали уехали.

Куда — Адриану не сказали. Просто сообщили утром, что их не будет несколько дней, и оставили список указаний: съёмки, встречи, репетиции.

Он стоял в пустом холле и смотрел на закрытую дверь.

— Ну вот, — сказал он пустоте. — Опять один.

Никто не ответил.

Он поднялся в свою комнату. Прошёлся по ней, глядя на идеальный порядок, на вещи, разложенные по полочкам, на фотографии, где он улыбался — всегда улыбался.

«Кто ты? — спросил он своё отражение в зеркале. — Кто ты на самом деле?»

Отражение смотрело на него той самой идеальной улыбкой. Фарфоровая кукла. Марионетка.

— Прекрати, — прошептал он. — Хватит.

Улыбка не исчезала.

— Я сказал — ХВАТИТ!

Он ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, разбегаясь паутиной. В трещинах его лицо раскололось на куски — и это было честнее, чем целое.

— Ты никто! — крикнул он своему отражению. — Ты просто кукла! Марионетка! Тряпка, которую дёргают за ниточки!

Он ударил снова. Ещё. Ещё.

— Ты не я! — кричал он, круша всё вокруг. — Ты не я! Ты маска! Ты ложь! ТЫ НЕ Я!

Книги летели на пол. Фотографии срывались со стен. Стул опрокинулся с грохотом. Адриан бил, ломал, крушил — всё, что попадалось под руку. В груди клокотала ярость, такая огромная, что, казалось, разорвёт его изнутри.

— НЕНАВИЖУ! — заорал он в пустоту. — НЕНАВИЖУ ЭТУ ЖИЗНЬ! НЕНАВИЖУ БЫТЬ КУКЛОЙ! НЕНАВИЖУ...

Плагг метался в стороне, пытаясь достучаться, но Адриан не слышал. Он слышал только голос из кошмара: «Ты никуда не уйдёшь. Это твой дом. Твоя клетка».

Он схватил со стола вазу и швырнул в стену. Грохот, осколки. Книги полетели следом, рамка с фотографией, часы.

— Я НЕНАВИЖУ ЭТУ КЛЕТКУ!

Он схватил стул и со всей силы ударил им по стене. Ножка отлетела, стул рухнул. Адриан стоял посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были в крови — то ли от зеркала, то ли от стула, неважно.

Кровь. Как во сне.

Он опустился на пол, обхватил голову руками и закричал.

Долго, громко, отчаянно. В этом крике была вся боль, все годы одиночества, все невысказанные слова, вся ненависть к себе и к отцу.

Голос сорвался. Он сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. В комнате было тихо — только его прерывистое дыхание и стук сердца.

Никто не пришёл.

Никто не услышал.

Клетка была звуконепроницаемой.

Он сидел среди обломков того, что должно было быть его жизнью, и чувствовал только пустоту.

Никто не прибежал на крик. Никто не спросил, что случилось. В этом огромном доме не было никого, кто мог бы услышать.

— Я один, — прошептал он. — Совсем один.

В дверь постучали.

Адриан вздрогнул.

— Молодой господин? — голос охранника, Пласида, прозвучал глухо. — С вами всё в порядке? Я слышал шум.

— Уходи, — ответил Адриан. Голос звучал хрипло, чужо.

— Но...

— УХОДИ! — закричал он. — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ ВСЕ В ПОКОЕ!

Тишина за дверью. Потом удаляющиеся шаги.

Адриан закрыл глаза.

Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Время перестало существовать. Была только боль и пустота.

А потом зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран. «Маринетт».

Палец замер над кнопкой ответа. Он хотел нажать. Хотел услышать её голос. Хотел сказать: «Мне плохо. Мне очень плохо. Помоги».

Но вместо этого он отложил телефон и дал звонку уйти в тишину.

Не сейчас. Не так. Нельзя показывать ей это — раздавленного, сломанного, кричащего в пустой комнате.

«Потом, — подумал он. — Завтра. Когда соберу себя по кускам».

Но куски не собирались. Они лежали вокруг — осколки зеркала, разорванные фотографии, обломки мебели. И в каждом осколке отражался он — расколотый на сотни маленьких Адрианов, ни один из которых не был целым.

— Хватит, — прошептал он. — Пожалуйста, хватит.

Но тишина не отвечала. Только телефон снова завибрировал — сообщение от Маринетт.

«Ты в порядке? Я волнуюсь. Напиши, когда сможешь».

Он смотрел на экран, и где-то глубоко внутри загорался крошечный огонёк. Кто-то волновался. Кто-то ждал. Кто-то хотел знать, что с ним всё хорошо.

Медленно, дрожащими пальцами, он набрал ответ:

«Всё нормально. Просто устал. Завтра приду».

Отправил и отложил телефон.

Нормально. Он сказал «нормально». Самая большая ложь, которую только можно придумать.

Плагг тихо вылез из-под кровати, где прятался всё это время.

— Адриан...

— Не надо, Плагг. — Адриан покачал головой. — Просто... посиди рядом. Молча.

Квами подлетел и устроился на его плече. Маленькое тёплое тельце прижималось к щеке, и это было единственным, что ещё держало Адриана на плаву.

— Я здесь, — тихо сказал Плагг. — Я всегда здесь.

— Знаю, — прошептал Адриан. — Спасибо.

Через какое-то время он посмотрел на свои руки. Кровь. Боль. Живой.

— Плагг, — сказал он тихо, — я, кажется, начинаю понимать, кого люблю на самом деле.

— Кого?

— Её, — ответил он. — Ту, что всегда рядом. Ту, что видит меня настоящего. Даже когда я сам себя не вижу.

Плагг улыбнулся.

— Давно пора, хозяин. Давно пора.

Адриан смотрел на ночной город и впервые за долгое время чувствовал не пустоту, а надежду.

Маленькую, хрупкую, но надежду.

Этого было достаточно.

* * *

Он пришёл к ней среди ночи.

Маринетт проснулась от тихого стука в окно — не в дверь, а именно в окно, со стороны крыши. Сердце пропустило удар. Она подбежала, отдёрнула штору и увидела его — Адриана, сидящего на карнизе с посеревшим лицом и трясущимися руками.

— Ты с ума сошёл! — зашипела она, открывая окно и втаскивая его внутрь. — Ты мог разбиться!

— Я осторожно, — пробормотал он, но голос звучал глухо, неживо. — Прости. Я не знал, куда идти. Домой не мог. Там... там стены давят.

Она увидела его руки — в ссадинах, с запёкшейся кровью на костяшках.

— Адриан... что случилось?

Он не ответил. Просто стоял посреди её комнаты, обхватив себя руками, и мелко дрожал. Маринетт бросилась к шкафу, достала плед, накинула ему на плечи.

— Садись, — сказала она мягко, подводя его к кровати. — Садись и дыши. Просто дыши.

Он сел, уставившись в одну точку. Дрожь не проходила.

— Сорвался. Разнёс полкомнаты. Наорал на охрану. Потом пришёл сюда. А потом... потом стало тихо. И я понял, что не могу там оставаться. Ни секунды.

— Ты правильно сделал, что пришёл, — твёрдо сказала она, садясь рядом. — Всегда правильно.

Он повернул голову и посмотрел на неё. Глаза были красные, опухшие, с тёмными кругами.

— Можно я тут посижу? Просто посижу? Я не буду мешать, я тихо...

— Ты никогда не мешаешь.

Она укрыла его пледом, подоткнула края, как маленького. Он сидел, сжавшись в комок, и постепенно дрожь утихала. Маринетт молчала, просто держала его за руку, и этого было достаточно.

Через полчаса он начал клевать носом.

— Ложись, — сказала она, указывая на кровать. — Я на кресле посижу.

— Нет, — он мотнул головой. — Не уходи.

— Я рядом. Обещаю.

Он лёг на её кровать, свернувшись калачиком, и почти сразу провалился в сон. Маринетт поправила на нём одеяло, села на край кровати, прислонившись спиной к стене. Тикки выглянула из шкафа, вопросительно посмотрела на хозяйку.

— Всё хорошо, — беззвучно прошептала Маринетт. — Спи.

Тикки кивнула и спряталась обратно.

* * *

Кошмар пришёл снова.

Клетка. Золотая, блестящая, с прутьями, впивающимися в рёбра. Кровь, заливающая пол, поднимающаяся к горлу. Отец с пустыми глазами, проходящий мимо, не замечая.

— Помогите! — кричал Адриан. — Кто-нибудь! Пожалуйста!

Но никто не слышал.

Кровь заливала рот, нос, уши. Он задыхался, бился, рвал прутья, но они только сильнее сжимались, ломая кости.

— НЕТ! НЕТ! НЕ НАДО!

* * *

— Адриан!

Он дёрнулся так сильно, что чуть не свалился с кровати. Маринетт обхватила его руками, прижала к себе, гладя по спине.

— Тише, тише. Я здесь. Ты не один. Это просто сон. Просто сон.

Он распахнул глаза — дикие, полные ужаса, не понимающие, где реальность. Рвано вдохнул, выдохнул, и вдруг его прорвало.

Слёзы хлынули потоком — не тихие, а отчаянные, с хрипами и всхлипами. Он вцепился в неё мёртвой хваткой, уткнулся лицом в плечо и затрясся всем телом.

— Я не могу больше, — выговорил он сквозь рыдания. — Не могу... я один... всегда один... даже во сне меня убивают...

— Тш-ш-ш, — шептала Маринетт, гладя его по голове, чувствуя, как её собственная рубашка намокает от его слёз. — Ты не один. Я здесь. Я с тобой.

— Не уходи, — выдохнул он, сжимая её так, будто она была единственным якорем в шторме. — Пожалуйста, не уходи.

— Никуда не уйду. Обещаю.

Он плакал долго, навзрыд, как ребёнок, выплёскивая всё, что копилось годами. Маринетт держала его, не отпуская, чувствуя, как её собственное сердце разрывается от боли за него.

Наконец рыдания стихли, перешли во всхлипы, потом в ровное, но всё ещё прерывистое дыхание. Адриан обмяк в её руках, но не отпускал.

— Ложись, — прошептала она. — Поспи ещё. Я рядом.

— Не уходи, — повторил он сонно.

— Не уйду.

Она помогла ему лечь, укрыла одеялом. Он тут же потянулся к ней, вцепился в руку.

— Останься, — попросил он тихо. — Здесь. Я не могу один.

Маринетт замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Потом, приняв решение, она легла рядом — поверх одеяла, на самый край, чтобы не мешать. Адриан тут же придвинулся, уткнулся лицом ей в плечо, обхватил рукой за талию.

— Спасибо, — выдохнул он, уже проваливаясь в сон.

— Спи, — прошептала она. — Я посторожу.

Она лежала, глядя в потолок, и слушала его дыхание. Ровное, спокойное, без кошмаров. Его рука на её талии — тяжёлая, тёплая, живая.

«Если бы ты знал, — думала она. — Если бы ты знал, как сильно я тебя люблю. В обоих обличьях. И как мне больно видеть тебя таким».

Но сейчас была не её боль. Сейчас был он. И она была рядом.

Этого хватало.

* * *

Утром она проснулась от того, что Адриан смотрел на неё.

Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Взгляд был странный — не испуганный, не больной, а какой-то новый. Изучающий.

— Долго ты так лежишь? — спросила она хрипло.

— Минут двадцать, — ответил он тихо. — Не хотел будить. Ты так мило спишь.

— Я не мило, я слюнявлю подушку.

— Нет, правда мило. — Он улыбнулся — слабо, устало, но это была улыбка. — Спасибо.

— За что?

— За всё. — Он коснулся её щеки кончиками пальцев. — За то, что не бросила. За то, что вытерпела мои истерики. За то, что легла рядом. Я... я не помню, когда в последний раз спал так спокойно.

— Кошмары не снились?

— Не снились. — Он помолчал. — Ты их прогнала.

— Я не умею прогонять кошмары.

— Умеешь. — Он улыбнулся шире. — Просто своим присутствием.

Они лежали в тишине, и это было странно — но правильно. Будто так и должно быть.

— Адриан, — сказала она вдруг.

— Ммм?

— Ты в порядке? Правда?

Он подумал.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне кажется, что когда-нибудь буду. Если ты будешь рядом.

— Буду, — пообещала она. — Куда я денусь.

Он усмехнулся.

— В Париже много пекарен. Могу перебираться по очереди.

— Наглец.

— А то.

Они засмеялись — тихо, чтобы не разбудить родителей. И в этом смехе было что-то исцеляющее.

— Вставай, — сказала Маринетт, выбираясь из-под одеяла. — Сейчас мама придёт кормить завтраком. И если увидит нас в одной кровати, у неё случится инфаркт от счастья.

— Она же обрадуется.

— Она обрадуется так, что начнёт планировать свадьбу до обеда.

— А ты не хочешь? — спросил он с хитринкой.

— Адриан!

— Ладно-ладно, — он поднял руки, вставая. — Иду спасать твою репутацию.

Он уже дошёл до двери, когда она окликнула его:

— Адриан!

Он обернулся.

— Спасибо, что пришёл. Правда.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Спасибо, что впустила.

И вышел.

Маринетт стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, и думала о том, что мир сошёл с ума. Но, может быть, в этом безумии есть надежда.

Маленькая. Хрупкая. Но есть.

Дом — это не стены.

Дом — это люди, которым ты нужен.

И он, кажется, нашёл свой.