Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Каждый уголок мира может оказаться ловушкой, если ты веришь, что ты в безопасности»

Миа не останавливалась.

Её шаги, некогда лёгкие, теперь звучали, как удары часов в опустевшей башне — глухо и безысходно. Мрачница вилась впереди, как тень от далёкого света, виляя от стены к стене, от одной каменной складки к другой, но не останавливалась ни на миг. И Миа шла. Куда бы ни вело её это насекомое — туда вела и последняя ниточка веры.

Она не знала, сколько времени прошло. В Лабиринте не было часов, только усталость в костях и сухой зуд во рту, словно её глотку выстлали пылью старых книг. Каждый шаг отзывался в ногах колючей болью, как будто сама земля пыталась остановить её, нашёптывая: «Останься. Приляг. Здесь будет тихо...». Но бабочка всё летела, и девочка — за ней, с отчаянной надеждой, что за очередным поворотом блеснёт знакомый проход, знакомый свет, и будет слышно, как ветер гуляет под арками Кострища.

Когда её ноги почти подогнулись, Миа рухнула у стены и прижалась к ней лбом, как к тёплому плечу. Но камень был холоден и равнодушен. Всё внутри неё жгло от жажды. И хоть память её подсказывала, что вода в том затопленном тоннеле могла быть отравлена — теперь ей было всё равно. Её тело было пустым сосудом, полным одного желания: пить.

Мрачница, между тем, устроилась на арке соседнего тоннеля. Её крылья медленно раскрывались и сжимались, словно она дышала. Или ждала. Миа сняла сапоги, промассировала ступни, которые ныли и зудели, словно жили отдельной жизнью. Она сглатывала слюну, что вырабатывалась с усилием, как капли масла из старой лампы. Смотрела на стены, на пол, ища хотя бы влажное пятнышко, хотя бы тень влаги. Ничего.

В какой-то миг Миа украдкой посмотрела на рукава своего платья. Они всё ещё были сырыми — мокрый след чужого тоннеля, чужой воды, чужого страха. И мысль вспыхнула в голове, как спичка в темноте: а вдруг там ещё осталась хоть капля?

Она закатала рукав, поднесла к губам, готовая выжать из ткани хоть что-то, хоть призрак влаги. Но стоило ей выдавить немного, как волна тошноты накрыла её с головой. Пот, пыль, тёплая сырость и то, что в ней жило — всё это грозило закончить её путь прямо здесь, скорчившейся от боли.

Миа зажала рот рукой и отпрянула. Нет. Лучше жажда. Лучше пустота внутри, чем та тухлая влага, которую и паразиты бы обошли стороной.

Она отвернулась, сжав кулаки, и закрыла глаза, проглатывая сухой ком. Даже отчаяние иногда должно знать меру.

Миа снова обулась. Подошла к Мрачнице. Та вспорхнула, и девочка двинулась за ней.

Чтобы не сойти с ума от пересохшего горла, Миа начала представлять. Нет, строить. Она вылепливала из мыслей сцены, как скульптор — из глины. Вот — она возвращается домой. Ворота распахнуты. Вивзиан стоит на пороге, глаза полны слёз. Айла и Лэй кричат её имя. Даже Арцци улыбается — впервые за много дней.

Миа разрыдалась. Слёзы шли легко, как предательство. Одна скатилась по щеке, и девочка слизнула её. Соль. Солёная, живая вода. Но слишком мало. Этого было обидно мало. Она больше не могла.

Шли часы. Или дни. Время в Лабиринте — как вода в решете: течёт, но не остаётся.

Наконец, тоннель привёл её в нечто новое. Ряды круглых залов, соединённых узкими ходами, напоминали каменное сердце подземелья. По стенам тянулась лоза — высохшая, безжизненная, будто и сама некогда пила воду, а теперь умерла в ожидании.

Центральный зал был пуст. Лишь в его середине высилась кольцевая платформа — из белого, как прах, камня. В её центре зияла чёрная дыра. Не просто яма — провал, в котором можно было потерять не только тело, но и разум.

Миа подошла ближе. И посмотрела вниз. Ничего не видно.

Миа осторожно подвела огонёк к краю бездонной ямы. Свет дрожал в её пальцах, будто сам боялся заглянуть туда, куда смотрела девочка. Глубоко, так глубоко, что сам воздух казался вязким и старым, как паутина на чердаке, внизу отразился ответный отблеск. Точно такое же пламя, но не её. Оно колыхалось и светилось — и в этом тусклом блике дрожала вода.

Вода.

Миа затаила дыхание. Всё внутри неё застыло — будто мир, наконец, отозвался на её мольбу. Там, внизу, где живут эхо и заброшенные молитвы, плещется вода. Настоящая. Живая. Холодная, как объятие спасения.

Но.

Между ней и спасением — десятки метров пустоты. Ни ведра, ни верёвки, ни даже старого каната, что когда-то мог висеть здесь, оставляя следы на каменном ободе. Только гладкий край и шершавый камень под ладонями.

С отчаянием, стиснув кулачки, она ударила по краю колодца. Глухой звук разнёсся по залу, как стон существа, давно забывшего своё имя. Руки дрожали. Горло саднило. Всё, что в ней было детского, мягкого и наивного — сжалось в болезненный ком.

Она опустилась на колени, медленно, как будто под тяжестью всего мира. Спина её казалась хрупкой, словно могла треснуть, если к ней прикоснуться.

Мрачница сделала круг над её головой — тихий, вежливый, почти сочувственный. Потом уселась поодаль, на кусок камня, и замерцала крылышками. Они были похожи на витражи, в которых отражалось всё: и надежда, и усталость, и что-то древнее, что не знало ни времени, ни боли.

Миа сидела молча. Не плакала. Даже не вздыхала. Просто смотрела вглубь колодца, будто пыталась заглянуть за грань самой себя.

Становилось холодно. Не той сырой прохладой, к которой Миа уже успела притупить чувства, а настоящим, ползучим холодом, проникающим под кожу, в кости, в мысли. Казалось, сам тоннель начал выдыхать ледяные испарения, шепча ей на ухо: «Скоро. Скоро ты станешь моей».

Она дрожала в сырой одежде, как застрявшая во времени кукла. Но, как всегда, выживать — значило действовать.

Миа поднялась, собрала несколько лоз, облупленных и хрупких, и бросила их в кучу. Потом, чуть дрожащим жестом, поманила огонёк — тот, что сопровождал её, как привидение надежды. Он подчинился, скользнул вниз и коснулся груды лоз. Сухое пламя вспыхнуло жадно, точно зверь, вырвавшийся на волю, и тоннель наполнился хрупким светом — живым, золотистым, как детская мечта на фоне кошмара.

Миа сняла с себя мокрую пелерину, стянула тяжёлые, липкие сапожки и аккуратно разложила всё рядом с огнём. Сама села на колени, выставив ладони к пламени, и впервые за долгое время — позволила себе немного тепла.

«Вот уже и не так страшно. И не так холодно», — подумала она, глядя, как на пелерине медленно сохнут капли, превращаясь в пар. «Если бы ещё воды глоток… Можно было бы представить, что я просто на дежурстве. Сижу с дядей Червидом. Он ворчит, я киваю. Всё как обычно».

Она улыбнулась — устало, криво, но всё же искренне. Здесь, в сердце Лабиринта, среди гнили, темноты и безысходности, она продолжала строить в голове свой маленький костёр из иллюзий. Дом, где ждала тётя Вивзиан. Кровать, пахнущая старым пергаментом и ниссой. И дедушка, который всегда был рядом, всегда обнимал так, будто мог прогнать всю тьму этого мира одним только прикосновением.

Она знала, что всё это — в прошлом. Но именно это прошлое сейчас согревало сильнее огня.

Её взгляд скользнул по пелерине, по сапожкам — и внезапно, будто кто-то щёлкнул тлеющим угольком у неё в голове, её осенило. Ну конечно! Как она сразу не додумалась?!

Сапог.

Схватив один из них, Миа аккуратно водрузила его на край колодца. Выставив руку вперёд, произнесла заклинание Кинэции. Сапожок вздрогнул, словно от испуга, и взмыл в воздух, лёгкий, будто был набит пухом, а не памятью о сотнях пройденных шагов. Он плавно закружился, и Миа начала медленно опускать его в чёрное жерло колодца, будто спуская в преисподнюю саму надежду.

Тишина. Глубина проглотила сапог. Несколько мучительных секунд. Потом — всплеск. Простой, отчётливый, как удар сердца. Миа выдохнула с таким облегчением, что у неё закружилась голова.

Она подержала сапог в воде, считая до десяти, до двадцати... потом медленно, почти благоговейно, начала вытягивать его обратно. Из колодца доносилось эхо — капли, падающие обратно, как драгоценные ноты симфонии выживания. Вот показался край сапога. Он покачивался, чуть накренившись, проливая часть воды обратно в бездну, и это зрелище заставило Мию затаить дыхание. Она боялась — то ли потерять воду, то ли сам сапог, а может быть, и ту зыбкую веру, что всё это не зря.

Наконец, сапог оказался у неё в руках. Тяжёлый, промокший, но полный жизни. Осторожно, дрожащими пальцами, Миа поднесла его ко рту и глотнула.

Блаженство.

Вода была ледяная, такая, что скулы сводило, но это только делало её вкуснее. Она будто проходила сквозь Мию, воскрешая каждый уголок её иссушенного тела. Настолько чистая, что она видела дно сапога сквозь неё — и это казалось настоящим чудом.

Рухнув обратно к огню, довольная, промокшая, согретая и спасённая, девочка продолжила пить. Не спеша, с достоинством королевы, которой достался её первый трофей в битве за жизнь.

«Ещё не всё потеряно», — подумала она.

И огонь в её глазах разгорелся вновь.

Наконец согревшись и утолив жажду, Миа поднялась на ноги. Тело оттаивало, голова прояснялась — а вот живот, наоборот, всё громче напоминал о себе. Голод подбирался медленно, как хищник, но уже был рядом. Девочка принялась тщательнее осматривать залы — мрачные, пустые, холодные. Надежда на еду была слабой, но упрямство — крепче стали.

Впрочем, как и следовало ожидать, кроме старой лозы здесь ничего не водилось. Миа сорвала кусок, обмакнула его в воду и попробовала откусить. Результат был незамедлительным — мерзкий, липкий, горький ком тут же полетел обратно на каменный пол. Она поморщилась, вытерла язык рукавом и решила пока поголодать.

Мрачница всё ещё сидела на своём камне. Безмолвный страж. Или, может, зритель? Её тонкие, полупрозрачные антенны покачивались в такт ветру, которого не было. Она никуда не торопилась. И Миа — тоже. Ей не хотелось потерять бабочку снова, не сейчас, когда внутри начала зарождаться хрупкая уверенность: «я справлюсь».

Не найдя ничего полезного, Миа вернулась к костру. Он догорал — огонь ещё дышал, но уже утомлённо. Согрев руки, девочка вынула свой Самоучитель по Чарам. И почему бы не использовать этот затишье с пользой? Если уж судьба решила закалить её в этом подземелье, лучше быть вооружённой не только волей, но и знаниями.

Кинэция и Огонёк были уже освоены. Но дальше шли новые слова — чужие, резкие, как осколки древнего языка. Иттарэция — починка. Фиммиция — исцеление. Миа остановилась на последнем, инстинктивно коснувшись затылка. Там всё ещё ныло — след от падения. Она нахмурилась, провела пальцами по больному месту, как подсказывала книга, и произнесла вслух:

— Фиммиция.

Слово будто осело в воздухе. Мягкий алый свет окрасил страницы книги и пальцы Мии. Под кожей что-то шевельнулось, затрепетало. Было неприятно, почти щекотно, как будто маленькие иголки пробегали по ране. Но боль уходила. Быстро. Уверенно.

Миа стиснула зубы, чтобы не зашипеть, и довела заклинание до конца. Когда она провела рукой по затылку — кожа там была гладкой. Как новой. Ни боли, ни рубца.

Девочка выпрямилась. Да, голод всё ещё терзал живот. Да, Лабиринт всё ещё тянулся бесконечно. Но она стояла. Одна. Живая. Умная. Сильная.

А теперь — и вооружённая чарами.

Поигравшись с Иттарэцией — раз за разом штопая чарами ею же надорванный подол — Миа подошла к догорающему костру. Языки пламени ещё цеплялись за лозу, но сил у них почти не осталось. Рядом, как ни в чём небывало, сидела Мрачница. Её крылышки подрагивали от жара, и казалось, что бабочка ждала именно этого момента.

Когда Миа приблизилась, та взлетела — и, не теряя ни секунды, устремилась вглубь тоннеля. Миа последовала за ней, решительно по камню, который становился всё мягче с каждым шагом.

Она почти сразу заметила: лоза уже не выглядела мёртвой. Наоборот — она словно оживала, наполняясь цветом и соками. По углам пробивались мох и хрупкие, светло-зелёные травинки. Подземелье дышало иначе — не пылью и сыростью, а чем-то свежим, как утренний бриз. Миа почувствовала, как внутри неё зашевелилась надежда. Неуверенная, робкая, но такая, что хотелось идти быстрее.

Тоннель продолжал меняться. Лозы стали глянцевыми, гладкими, усыпанными крошечными жёлтыми цветами — такими яркими, будто кто-то распылил на них солнечный порошок. Камень под ногами почти исчез под ковром мха. И тут появились светлячки — десятки, сотни, тихо вспыхивающих искорок, что кружились в воздухе и освещали дорогу впереди.

И вот тоннель закончился.

Миа остановилась. Её рот приоткрылся, а сердце сделало лёгкий, удивлённый кульбит.

Перед ней простирался лес. Настоящий. Не тот, что вырастают на поверхности, и не тот, что рисуют в книжках для детей. Лес этот был старым — настолько, что мог помнить песни, которые уже никто не поёт. Его деревья были высокими и худыми, с корой цвета тени. Между стволами вился туман — не плотный, но настойчивый, как мысль, которую никак не можешь забыть.

По прудикам, раскиданным среди опушек и тропинок, плавали листья и лепестки — неподвижные, как будто время здесь решило сделать паузу. Насекомые порхали над водой, а светлячки продолжали свою танцующую вахту.

И несмотря на всё это — древность, сумрак, тишину — Миа не испугалась.

Наоборот. Впервые за долгое время ей показалось, что она пришла туда, куда действительно нужно было попасть.

Миа почти сразу забыла о том, как недавно мёрзла, как щемил голод, и как туго пульсировала боль под кожей. Всё это осталось позади — словно принадлежало другой девочке, в другой жизни. А здесь, в этом затерянном, как сон, лесу, всё было иначе.

Шелковистая трава под ногами мягко пружинила, источая влажный, тёплый аромат земли — такой, каким пахнут только первые весенние дожди. Туман, что раньше клубился меж деревьев, теперь послушно расступился, как будто хотел пригласить её пройти, показать, похвастаться: «Смотри, смотри, что у меня есть».

Миа, не раздумывая, бросилась вперёд. Взвизгнула от радости, распласталась в траве, раскинув руки и вдыхая запах леса так глубоко, будто могла вдохнуть саму тишину. Ей казалось — стоит чуть-чуть пролежать, и откуда-нибудь за деревом выйдет кто-то с корзиной — может, старичок с бородой, может, девочка в фартуке, и позовёт её в дом пить горячий отвар с печеньем. И Миа бы пошла.

Потому что здесь, среди мха, тумана и тихо парящих светлячков, было безопасно.

Как в сказке. Как дома.

Повалявшись вдоволь, Миа поднялась и отправилась дальше, вглубь леса. Он был не похож на атриум Кострища — не каменный и не строгий, а живой, органичный, тянущийся ввысь и вглубь, точно у него были свои мысли и свои тропы, по которым могли ходить только избранные. Тропинки тут были узкие, покрытые мхом, будто давно никто не ходил по ним — или наоборот, будто они только-только выросли, специально для неё.

Туман сгущался. Он обвивал стволы деревьев, прятался в складках воздуха. Но светлячки были рядом. Мрачница парила чуть поодаль, и её тонкие крылышки время от времени ловили свет, словно иголки звёзд.

Миа не боялась. Это был не тот туман, что скрывает — а тот, что хранит.

И тут — визг, совершенно неподдельный, полный детской радости и почти звериной жадности — Миа заметила их. Прямо посреди тропинки, в мягкой, чуть влажной низине, теснились знакомые серые грибочки, с тонкими жгутиками под шляпкой, похожими на щупальца. Пепельники!

— Свят мой... — выдохнула она, и бросилась к ним.

На коленях, в мгновение ока, она собрала всё, что смогла найти, бросая грибы в сумку как драгоценности в мешочек. Голод — тот самый, липкий, упрямый — отступил вглубь сознания. С Пепельниками она могла продержаться не один день, а если повезёт — и высушить часть на потом.

Миа уселась на пятки и довольно усмехнулась. Мир, похоже, наконец-то перестал быть против неё. И это ощущение — что хоть что-то идёт по плану — казалось почти неприличным в этом странном, зыбком лесу. Но она позволила себе поверить.

Однако взгляд её зацепился за саму полянку. Было в ней что-то... неправильное. Что-то, чего не хватало, или наоборот, было лишним.

Пепельники всегда росли там, где был пепел. В Кострище — понятно: весь воздух там был пропитан древним, почти осязаемым пеплом, словно город вечно курил трубку. А тут?

Она нахмурилась и наклонилась ближе. Пальцы мягко раздвинули мох, и земля под ним оказалась тёплой и рыхлой. Под слоем дерна обнаружилась зола. И не просто зола — тут явно был костёр. Кусочки обугленного дерева, тлеющий пепел, и что-то похожее на почти истлевшее кольцо от кружки.

— Значит, здесь кто-то был... И совсем недавно. — пробормотала она.

Взгляд стал цепким, движения — точными. Она уже не просто шла по лесу. Она выслеживала. Кого-то. Или что-то. И этот кто-то, возможно, знал дорогу наружу.

Мрачница кружила уже далеко впереди, её силуэт терялся в серебристом тумане, но Миа поспешила за ней, подгоняемая внезапным чувством срочности. И вдруг — стук, приглушённый, как удар по груди, и девочка чуть не упала назад.

Стена.

Каменная. Огромная. Не тоннельная, не выточенная временем и каплями, а построенная — ровная, гладкая, чуть влажная от тумана. Она тянулась влево и вправо, скрываясь за деревьями, будто кто-то захотел провести чёткую черту и разрезать лес надвое.

Миа провела ладонью по камню. Холодный. Молчаливый. Словно стена знала, зачем она здесь, но не собиралась делиться этим знанием.

И лес, будто почуяв её вопрос, притих.

Миа никогда бы не подумала, что в Лабиринте, полном каменных стен, кто-то решит построить ещё одну. Причём в сокрытом, глухом лесу.

Мрачница, не замедляя полёта, перелетела через каменную преграду, и исчезла в тумане, как таинственная тень. Миа шагнула вперёд, пытаясь следовать за ней, но стена оказалась выше, чем могла показаться на первый взгляд, да и подходящего пути наверх не было. Не желая терять путеводителя, девочка остановилась, поразмышляла и направилась вдоль стены, решив найти проход.

Туман сгущался вокруг, но светлячки, как и прежде, весело порхали, иногда касаясь её плеча и шепча что-то невидимое. Это было странно успокаивающе. Миа даже позволила себе тихо напевать, стараясь отвлечься от мрачных мыслей. Но вдруг, из туманной пустоты, раздался голос. Слабый, едва уловимый:

— Ты тут?

Миа замерла, не веря своим ушам. Она была уверена, что ей это не показалось. Ветер лёгким дыханием коснулся её лица, и повторился тот же голос:

— Ты тут?

Теперь он был отчетливее, совсем рядом, со стороны стены. Миа подошла ближе, положила руку на холодную каменную поверхность и прислушалась. Тишина. Только светлячки продолжали танцевать в воздухе.

Она постучала по камню, но ответа не последовало. Е ведь не могло показаться. Или...

Девочка уже собралась отступить, как вдруг снова — звук, тот же, но теперь с тревогой в голосе:

— Тут недалеко.

Миа затаила дыхание. Но едва она повернулась, чтобы вернуться к стене, раздался тот же голос, с отчаянным оттенком:

— Тут холодно и страшно.

А следом за этим прозвучал новый голос, более сухой, хриплый:

— Это наша работа, нам за это платят.

Миа попыталась собраться с силами, подойдя ближе, она крикнула:

— Извините! Вы можете мне помочь?

Шорох за стеной. Затем — шаги. Тяжёлые шаги, отдаляющиеся, как будто что-то мешало.

— Постойте, я заблудилась! Вы не могли бы взять меня с собой?

Миа побежала вдоль стены, настороженно вслушиваясь в шаги, что уже начали удаляться. Не успела она пробежать и несколько метров, как шаги снова затихли, и появился новый — уже женский голос, на сей раз с ноткой страха:

— Кто здесь?

Миа остановилась, но от чего-то не решилась отвечать.

Через мгновение снова раздался голос второго — и его слова были полны успокоения, но с явной тревогой в звучании:

— Спокойно, всё хорошо.

За ним последний голос, тот, что звучал скорее, как вопль, нежели крик:

— Куда ты делась?!

Ответа не последовало. Миа почувствовала, как холодок пробежал по спине, когда шаги вновь прозвучали, мягко, но уверенно, словно что-то неизбежное. Она ощутила знакомое беспокойство, от которого сердце сжалось. Миа сдержала дыхание и взглянула вперёд — там, за деревьями, уже виднелся проход за стену.

— Постойте! — крикнула она, но тут же ощутила, как её голос попал в пустоту, глотая его с собой. Отчаянно постучав по стене, она добавила: — Я правда нуждаюсь в помощи! Я одна! Не уходите!

Шаги ускорились, и её руки сжались в кулаки от разочарования. Паника быстро нарастала. Миа бросилась вдогонку, надеясь уговорить их вернуться, но те уже не откликались.

Шаги снова прекратились. Миа остановилась.

— Ты тут? — снова раздался тот же, знакомый голос, и он звучал точно так же, как в первый раз.

Миа замерла. Этого не может быть. Он был с остальными. Она слышала, как он говорил с ними. Почему теперь он ищет их, и почему с той же интонацией?

И тут третий голос — женский, вскрикивающий от ужаса:

— Нет! Прочь от меня! Помогите!

Затем второй, теперь полный страха и паники:

— О нет... Эхитрисы...

Миа отпрянула от стены, её тело наполнилось ужасом, и глаза расширились от осознания. Это были Эхо-Звери. И все эти голоса… они не были настоящими. Они были просто эхом тех, кто давно погиб.

И она прямо сейчас вела их к себе.

Страх сжал её грудь. Вновь раздались тяжёлый шаги. Миа бросилась вперёд, чтобы опередить чудовище, скрыться неподалёку от прохода за стену, и убежать прочь... Но подсознательно она понимала — шансы на то, что ей это удастся, стремительно приближаются к нулю.

Миа уже почти достигла прохода — он был здесь, совсем рядом, утопал в плотном, недвижимом тумане, как будто сам воздух за стеной был другим, вязким, и скрывал что-то древнее. Всего пара шагов — и она исчезнет за холмом, оставив кошмар позади. Но мир, как назло, замер, и следом за этим раздался вой.

Но то был не обычный вой. Это был гул, способный остановить сердце. Как если бы сама ночь в ужасе отпрянула в стороны.

Вой ворвался в её грудную клетку, и ноги Мии ослабли. Она оступилась и полетела вперёд, приземлившись на сухой, жёсткий грунт, содрав колени и ладони. Под другим небом она бы зарыдала, как ребёнок, которым и была — но не сейчас. Страх был таким плотным, что тело отказалось чувствовать боль. Миа лишь зажала рот, сдерживая стон, и осталась лежать.

Шорох её падения был почти неслышным, но для леса этого хватило. Всё стихло. Даже светлячки разлетелись, будто кто-то сорвал маску с праздника.

Тишина давила. И Миа, не дыша, уставилась на проход. Эхитрис появится в любую секунду. Они всегда появляются. Они слышат, он чуют.

Но — нет.

Мгновения растягивались, как воск. Проход оставался пуст. Монстр не показывался.

Это было до ужаса неправильно.

Такой хищник не упустил бы добычу, особенно такую беспомощную. А значит... он ждал. Но почему?

Миа поднялась — осторожно, как если бы боялась задеть собой воздух, и сделала крошечный шаг в сторону.

И тут — движение.

Из-за стены, из самого купола тумана, опустилось нечто: длинное, извивающееся, усеянное крошечными чёрными шипами, с крюком на конце, будто гигантский багор. Оно покачивалось в воздухе, слепо нащупывая мир.

Миа застыла.

Следом показалась лапа: сухая, словно ссохшийся тростник, трёхпалая, с когтями, будто заточенными месяцами ожидания. Она царапнула по стене, и звук этот пронзил тишину.

Миа подавила рвущийся вскрик. Она не хотела умирать.

Следом показались глаза. Белые. Огромные. И пустые, как дно высохшего пруда. Они смотрели на неё. Нет — сквозь неё. И это было куда хуже.

Существо сделало несколько шагов, земля содрогнулась под ним. Из его пасти вырвался гнилой запах болота и чего-то... неуместно мерзкого. Он пах, как пролитые молитвы и несбывшиеся желания, которые сливались с дыханием смерти.

Вся его кожа, старая, серая, облепленная тиной, была покрыта шрамами и язвами. Он был древним. И он был голодным.

Его хвост извивался, будто змея, усыпанная стеклом, не касаясь ни земли, ни стен. Он ждал сигнала. Он знал, что добыча рядом, но где?

Он сделал вдох. Затем раскрыл пасть — и произнёс:

— Спокойно, всё хорошо.

Этот голос... Миа слышала его. Совсем недавно.

От неожиданности она вздрогнула — и этого хватило.

Чудовище бросилось вперёд.

Девочку спасла не отвага. Её спас инстинкт. Она рухнула на землю и, царапая локти и живот, проползла под брюхом зверя, пока его челюсти смыкались там, где она только что стояла.

Воздух задрожал. Эхитрис взревел, развернулся, и хвост его ударил по стене. Звук, как раскат грома, разнёсся по лесу.

Миа сорвалась с места, вбежала в проход. Но страх был сильнее тела, и вскрик вырвался из её груди — почти неосознанно.

Тотчас существо метнулось следом.

Но лес был её союзником. Здесь деревья росли близко, кусты цеплялись за всё живое, и каждый поворот становился шансом. Шансом на выживание.

Миа петляла, падала, вскакивала, исчезала за корнями, за корягами. А позади — скрежет. Шипы чудовища скребли по древесной плоти, и где-то вдалеке листья сыпались, как слёзы.

Он был слишком большим. Но он продолжал преследовать её во что бы то ни стало.

Рёв чудовища напоминал сорванные голосовые связки хора. Он перекликался сам с собой — голосами тех, кого оно когда-то проглотило.

Они шептали и кричали, пели и бормотали, уговаривали Мию не бояться, останавливали её, просили о помощи, бранили — всё разом, будто полчище теней, запертых в глотке тумана.

И всё это — её уху. Только ей. Только сейчас.

Миа, дрожа, прижалась к стволу дерева. И тогда решилась. Потому что страх либо пожирает, либо превращает в отчаянного гения.

Под ногами лежал камень. Самый обычный, покрытый землёй и старым лишайником. Она схватила его и, не целясь, метнула в сторону — туда, где лес казался чуть-чуть тише. Камень упал с глухим стуком.

Эхитрис, уже почти настигший её, дёрнулся, точно марионетка, чьи нити резко потянули вбок. Он метнулся к звуку. Тяжело, как обвал камня. На миг — всего на один миг — он исчез из поля зрения.

Миа не стала ждать второго шанса. Она юркнула за холм и начала отступать — шаг за шагом, тихо-тихо, почти не касаясь земли.

Она знала, что ему не навредить. У Эхитриса была шкура, словно сшитая из старых, толстых якорных цепей и гранита — ни меч, ни нож, ни даже пламя не брали её. Да и анхсум маленькой, неопытной девочки, был слишком слаб для такого кошмара.

Значит, только бегство. Только прятки.

Он зарычал. И в этом звуке было нечто новое. Разочарование. Злость. Понимание.

Он понял, что его перехитрили.

Затем — тишина. На короткое мгновение, в лесу стало так тихо, будто само время замерло в нерешительности.

А потом — снова шаги. Медленные. Осмысленные.

Он начал искать.

Безмолвно.

Миа остановилась и затаилась под кряжистыми корнями, цепляясь пальцами за влажную землю. Сердце её билось, как испуганная птица.

И тут, совсем рядом, раздалось:

— Вы можете мне помочь?

Она обмерла.

Это был её голос. Точный. Без единой фальши.

Он вырвался из пасти зверя, как если бы её тень ожила и попыталась заманить саму себя.

Мурашки хлынули по спине. Она сама стала мурашкой. Её голос — теперь его. И он использовал его, как наживку.

Эхитрис не видел её. Но чувствовал. Обнюхивал воздух. Ловил след. Не потому что хотел — потому что это было его природой. Он не уставал. Он не терял.

И в этот момент Миа поняла простую, холодную правду:

ему всё равно, будет ли она звать, молчать, бежать или замирать. Он доберётся.

Потому что он — не просто зверь.

Он — эхо, ставшее плотью. А от эха не убежишь.

Чудовище всё шло. Неуклонно, как полночь.

Миа, пятясь, не отрывала глаз от дерева — того самого, из-за которого вот-вот должна была показаться его пасть, вся в слизистой дрожи и зубах, как побитый молнией орган. Каждый шаг отзывался в её груди вибрацией, как будто воздух сам боялся колыхнуться.

И вдруг — скольжение. Возглас.

Земля исчезла. Мир вывернулся наизнанку.

Падение было слишком медленным, слишком плавным — как сон, который не успеваешь осознать.

И тут она поняла: не яма. Вода.

Она упала в пруд, чёрный, как заплесневелое зеркало.

Влага сомкнулась над ней с безмолвной радостью, холодная и голодная. Звук исчез. Только её сердце било набатом.

Мрак пруда просачивался в лёгкие, и когда те начали заполняться водой, древний инстинкт встрепенулся в Мии, как спичка в шторм. Она взбрыкнула, рванулась вверх — и, по чьей-то отчаянной милости, всплыла именно в тот миг, когда лапа Эхитриса с хлюпом рассекла воду рядом.

Она вдохнула. Один-единственный глоток воздуха — и снова вниз.

Вода больше не казалась ей врагом. Она была плащом. Убежищем.

Проплыв по дну, Миа осторожно поползла к берегу, влекомая тусклым очертанием тоннеля во мгле. Её тело дрожало, вновь мокрое, облепленное чем-то скользким, вонючим, что и не назвать тиной — скорее, это была память воды о смерти.

Она выбралась на берег, дрожа, как стрела, не сломанная, но согнутая. Обернулась — зверя не было видно. И тогда, почти не дыша, она побрела к тоннелю, и стоило только ступить в его устье — сорвалась с места, как комета, что наконец вырвалась с орбиты страха.

Но сзади вновь раздался рёв — густой, перекатывающийся, как обвал костей.

Эхитрис вернулся. И теперь он не подражал голосам. Не воровал её звуки.

Он ревел сам, без чужих масок, как дикое нутро леса.

Миа слышала, как он щёлкает пастью, как скребётся, как его чудовищное тело гулко бьётся о стены, потому что он не притормаживал, не планировал — только гнался. Ему была нужна она. Живая. Бьющаяся. Свежая.

Миа продолжала бежать. Ноги были тяжёлыми, как будто они были не ногами, а цепями. И всё же она мчалась вперёд, вон из тумана, сквозь коридоры, в которых каждый поворот мог стать последним. Она влетела в узкие тоннели, где даже её хрупкое тело едва протискивалось, а Эхитрису приходилось буквально вгрызаться в камень.

И это спасло её.

Это и случай.

И, может быть, маленькое чудо.

Он замедлился. Где-то сзади.

Звук когтей затих. Пелена тьмы сомкнулась между ними.

Миа остановилась. Она стояла, не веря. Она… жива.

Одиннадцатилетняя девочка — не воин, не чародейка, просто Миа — смогла уйти от чудовища, от Эхитриса, которого боялись даже те, кто больше не боялся ничего.

Она не сдержала радость. Смех — полувсхлип, полупобеда — сорвался с губ. Она позволила себе выпрямиться. Позволила себе мечту. Позволила себе —

И вот тут судьба напомнила:

в этих местах радость — это капкан.

А преждевременное ликование — хуже крика в ночи.

Позади раздалось что-то такое, от чего у самой земли наверняка пошли трещины. Будто кто-то скинул с неба целый холм. Следом — рёв. Такой, что у любого нормального леса деревья бы сами выдернули корни и ушли подальше.

Он шёл. Эхитрис. Вспенённый яростью, ослеплённый обманом, голодный.

И теперь — по следу. По запаху.

За ней.

Миа неслась как могла, как ветер, которому пообещали быть свободным только если он убежит от смерти. Но в какой-то момент она замерла.

Тупик.

Бежать больше некуда.

В темноте что-то колыхнулось — и тяжёлый, неотвратимый хрип начал приближаться. Воздух стал густым, как густой суп на костях страха.

Она вжалась в стену, как могла, словно желала уменьшиться до размеров крошечной искры.

Эхитрис вышел из тьмы.

Громадная тень с телом, обмотанным илом и травой, как злая болотная легенда. Его шипы сгибались при каждом движении. Пасть была приоткрыта, и оттуда пахло смертью, что давно уже не знает стыда. Он шёл...

И остановился.

Навис.

Дышал. Медленно, с хрипом. Воздух вокруг Мии стал ледяным.

Она сидела, зажмурившись, как будто если не смотреть — то и он не увидит.

Это не помогло.

Он принюхался.

Медленно, скользко, как слизь, вдохнул запах её страха.

Но — ничего не сделал.

Миа открыла глаза. Его собственные были в нескольких дюймах от её — молочно-белые, слепые, как у древнего рыбака, который слишком долго глядел в шторм. Они не видели её. Он знал, что она где-то здесь... но не знал — где именно.

Он упёрся головой в стену, снова раскрыл пасть, и сказал:

— Вы можете мне помочь...

Снова её голосом. Мягко, с ноткой отчаяния.

Миа похолодела. Внутри неё что-то откололось и упало. Страх перерос в то, что даже назвать нельзя. Это был не ужас — это было знание.

Он отвернулся.

Медленно, будто разочарованный пайт, Эхитрис побрёл прочь. Звук его шагов гас в тоннеле, пока не осталась лишь тишина. Та самая, которую слышат лишь выжившие. Тишина, полная эха не случившейся смерти.

Миа медленно поднялась с пола. Оглянулась. И пошла. Пошла, как будто тело её больше не принадлежало ей. Как будто душа успела умереть и вернуться, потратив на это вечность.

Будто заглянула в глаза самой смерти — и смерть, хмыкнув, решила на этот раз её отпустить.

Впервые за долгое время — за всё это бесконечное, бессвязное «время» Лабиринта — она почувствовала себя легче. Не так, как бывает от счастья, нет... А как бывает у тех, кто выжил. Тех, кого почти не стало.

Словно её отпустила чья-то хватка. Словно кто-то снял с плеч невидимый мешок, набитый ужасами.

Она почти летела — не по воздуху, конечно, а по трещащим, древним ступеням. Вверх, вниз, снова вверх. Как мотылёк, взбудораженный светом, который он никак не может найти. Тоннели сменяли друг друга, как лихорадочные сны: неровные, узкие, с выбоинами и следами времени, которое здесь, казалось, не шло, а скреблось когтями по камню.

Она остановилась. Сердце ещё билось часто, но уже без паники.

Вот появилось три пути. Миа принялась разглядывать их. Один за другим.

Они стояли перед ней, будто ждали, будто призывали её — выбирай.

И она выбрала.

Самый дальний. Самый чуть-чуть живой. Как будто кто-то недавно прошёл по нему... или ещё не ушёл совсем.

И она вошла в него.

Сколько она шла — неизвестно.

Пока вдруг...

— Твоё непробиваемое упрямство... забавляет меня, милочка, — проговорил голос, ровный и ледяной, как вода, что стоит веками в тени. — Но любой камень, рано или поздно, сточит вода.

Миа обернулась. Он стоял прямо за ней — Мастер Лабиринта. Не шагов, не звука — он просто был. Воздух вокруг почернел, будто сам свет боялся его. С каждым вдохом в лёгкие проникал запах гари и чего-то... древнего.

Из его разодранного, словно вывернутого наизнанку, рта сочился дым — тягучий, с зелёными искрами, как если бы в его рту жил рой светлячков.

Позади Мастера сгущалась тьма, а пол под ногами начинал дрожать, как кожа зверя перед прыжком.

— Ты оказалась куда крепче, чем большинство тебе подобных, — продолжал он тем же безжизненным тоном. — Почти достойной. Но не обольщайся. Ты всё ещё в ловушке. Место это — часть тебя. Но я здесь хозяин. А ты — узник. Выжить было только началом. Дальше я покажу тебе, что значит пройтись босиком по залам собственных страхов.

Миа не двигалась. В груди стучало не сердце, а целый барабан. Не от паники — от чистого, древнего ужаса.

Голос Мастера пугал больше, чем вопли Эхитриса или шорохи того, чью форму она едва уловила в затопленном тоннеле.

Это был голос, в котором не было ни гнева, ни радости, ни сочувствия. Только пустота. Холодная и бесконечная.

Он приблизился. Скользил, будто его вела сама тьма. Пальцы, длинные, обожжённые, трескались при каждом движении. Они потянулись к девочке, как корни к воде.

— Но ты можешь всё закончить, — произнёс он. — Просто... отдай мне книгу. И ты проснёшься. Вернёшься домой.

Словно в подтверждение, стена рядом с Мией содрогнулась, как если бы внутри неё билось сердце, и распахнулась. Там был тоннель — ровный, прямой, как стрелка компаса. Заманчивый, как ложь.

— Н-нет, — прошептала Миа. Даже она не была уверена, что сказала это вслух.

— Глупышка. — Он наклонил голову. — Я предлагаю тебе выход. Возвращение. Ты могла бы снова смеяться с друзьями, есть горячую еду, не бояться теней. Ты заслужила это. Но ты выбираешь холод, страх и одиночество. Почему?

Миа стиснула кулаки.

— Потому что той жизни больше нет, — сказала она. Голос дрожал, но не ломался. — Потому что я уже изменилась. И я не стану торговать тем, что мне дорого.

Ты хочешь книгу? Но она — не для тебя! Я найду дорогу сама! Пусть даже ползком!

Мастер наклонил голову на другой бок. Его вечная улыбка стала ещё страшнее чем ранее.

— Тогда удачи, — сухо бросил он. В словах не было ни капли искренности. Только презрение, тщательно завернутое в вежливость. — Интересно будет посмотреть, сколько дней ты продержишься. Сегодня ты отвергла последний шанс на спасение.

Тоннель за рядом с ней исчез, с хрустом сомкнувшись в камень. Мастер начал отступать в темноту, словно растворяясь в ней построчно, как чернила в воде.

— Ты начала этот бой, милочка. Но ты уже проиграла.

Он исчез. Исчез полностью. Осталась только гарь. И тишина, такая плотная, что, казалось, она давила на барабанные перепонки.

Миа осталась одна.

Она стояла, пока дыхание не стало ровным. Хотела бы кричать. Хотела бы плакать. Но вместо этого просто пошла вперёд — потому что, если бы остановилась, упала бы.

Шаг за шагом, думая — о том, что могло бы быть, если бы…

Но "если бы" — слабое топливо. И только когда перед ней выросли врата.

Громадные. Чёрные, будто вырезанные из самой тени.

На них — символ Лабиринта. Старый. Глубокий. Словно кто-то царапал его когтями вечности.

Миа застыла. Сердце пропустило удар. Эти врата... она знала их. Нет, не лично — лишь упоминанием. Тётя Вивзиан говорила:

Двенадцать врат. Границы Лабиринта. Некоторые разрушены. Но если найдёшь уцелевшие — считай, что почти дома.

А если дом рядом — значит, можно снова надеяться.

С усилием, с мокрыми рукавами и остатками злости на судьбу, Миа встала перед вратами.

И навалилась на них всем весом, что остался от её уставшего тела и несгибаемой воли.

За вратами открылся тоннель — но не такой, к каким уже успела привыкнуть Миа. Это было… настоящее чудо. Прямо из книги, которую дедушка, бывало, читал на ночь.

Он был невероятно широким, с высокими сводами, в которые с лёгким треском били отблески факелов. Те, к огромному изумлению, Мии, крепились к стенам на аккуратных стальных скобах, будто кто-то совсем недавно прошёлся по этому коридору, поправляя каждую деталь.

Каждые три шага по обе стороны — огонь. Тёплый, ровный, настоящий. Между ними — тяжёлые колонны, испещрённые надписями на языке, которого Миа не знала, но ощущала в них... ритм. Будто буквы хотели ей что-то сказать, нашептать, напомнить.

Свет ослепил её, и она на мгновение зажмурилась — и лишь потом позволила себе улыбнуться. Да, глаза щипало, да, всё тело болело, но от жара факелов ей стало немного легче. Тело проснулось.

А вот душа — нет. Она ещё не успела поверить, что кошмар закончился.

И именно тогда, без предупреждения, будто кто-то нажал на внутреннюю кнопку, Миа расплакалась. Не капризно, не истерично — тихо и горько. Так плачут те, кто выжил.

Слёзы катились по лицу, как дождь по стеклу, и несли с собой всё: образ Эхитриса и Мастера Лабиринта, зловещий туман, вопли, липкую сырость, одиночество. Всё, что в ней копилось, вышло наружу.

Но даже слёзы, как известно, когда-то заканчиваются.

Она отдышалась, вытерла лицо и пошла дальше — по тоннелю, что теперь шёл по спирали, будто закручивался вглубь. Каменные стены были всё такими же ровными, будто их шлифовали века.

Миа нащупала сумку и, только дотронувшись до неё, поняла: вся мокрая насквозь. Сердце кольнуло тревогой.

Дрожащими руками она стала вытаскивать всё, что было внутри: грибы, зеркальце, самоучитель, шкатулка... и, конечно, книга. Та самая книга. Дедушкина.

Самоучитель раскис. Грибы покрылись слизью. Но вот книга...

Книга была суха. Ну, почти. Обожжённые страницы хрустели, как высушенные листья, но чернила не потекли, символы не расплылись. Вода, будто бы не решилась коснуться её содержания.

Миа вглядывалась в неё долго, как будто та вот-вот раскроет свой секрет. Но книга молчала. Она просто была. И этого — уже было достаточно.

Она разложила всё на полу, отжала одежду — мокрая ткань шлёпнулась у её ног, оставляя тёмные пятна.

Пелерина хоть и сырая, но всё же спасала от холода, и Миа, повесив всё остальное на ближайшие факельные скобы, принялась за ревизию.

Из еды уцелело немного — пара грибов, и то не самых аппетитных. На один раз перекусить. Потом — неизвестность.

Самоучитель ещё можно было спасти, а потому, девочка распахнула его и поставила на пол рядом с собой. Шкатулка и зеркальце отправились обратно в сумку.

Миа всё ещё хотела есть но сейчас, согретая, уставшая и сытая надеждой, она прислонилась к стене, укрылась пелериной — и заснула.

И на этот раз, тьма к ней не пришла.

Во сне она вернулась в сад. Не в Лабиринт. Не к Эхитрису. А в тот самый ниссовый сад — тот, что у дома, где пахнет ветками и хлебом, где можно ходить босиком по мху.

Тёплый камин мерцал в окне. За окном — кострищенский вечер: спокойный, почти сказочный.

Пели. Кто-то пел. Так нежно, так тихо, что сердце оборачивалось ушами.

Но никто не замечал этого пения. Все вокруг — улыбались, разговаривали, как будто всё хорошо.

И было хорошо. Кострище изменилось.

Стены стали чище. Дома — полны света и жизни. Между крышами — пёстрые верёвочки с бумажными фонариками.

Ни одного кромешника. Ни клочка тьмы. Даже тени — будто растворились в свечах.

К Мии подошёл дедушка. А с ним — тётя Вивзиан, дядя Червид, друзья.

Они смеялись. Окружили её. Вели за руки в центр города.

И там — не было Мемориала.

Была лестница. Витая, круговая, такая высокая, что голова запрокидывалась.

— Наверх, — шептали они. — Ты должна идти наверх.

И она пошла. Под шум толпы. Всё выше. И выше.

И вот — серебряная скоба. Ручка. Она взялась за неё. Потянула.

И тут свет. Белый, яркий, ласковый.

Толпа ликовала.

Руки — десятки рук — тянулись к ней, не хватая, а помогая. Не рвали — поддерживали.

И она поддалась. Потянулась. И всё вокруг вспыхнуло светом.

Тот голос, тот, что пел — теперь был у самого её уха. Он звал её.

И Миа пошла к нему.