Право молчать (гет)

Две полоски. Такие яркие, будто смеются надо мной.

Я сижу на унитазе, держу тест в руках. Пластик холодный, пальцы дрожат. Я смотрю на эти полоски, и мир сужается до размера этой пластиковой штуки. Я слышу, как за дверью кто-то моет руки, как шумит вода, как хлопает дверь. А я сижу и не могу пошевелиться.

Саша. Абонент «нормальный мужик, инженер, квартира в Митино». Он сказал: «Если что — женимся». Мы встречались уже полгода. Он возил меня на своей старой «Ниве» за город, показывал, где собирал грибы в детстве. Я думала: он скучный. А он просто был другой. Настоящий. Я тогда ещё подумала: с такими не убегают по утрам. С такими остаются.

Вот оно и «что».

Я смотрю на полоски и чувствую запах. Не мастики, нет, другого. Запах маминой кухни, щей, своего детства. Я закрываю глаза и вижу маму — молодую, с косой, она смеётся. А потом она плачет на кухне. Я думаю: а мама в моём возрасте уже растила меня. А я? Что я вырастила? Только камни.

Я провожу рукой по животу. Там, внутри, что-то есть. Живое. Моё. Я впервые за много лет чувствую не пустоту, а наполненность. Тяжесть. Но не каменную — другую. Тёплую. И мне страшно. Потому что я не знаю, как быть с этим.

Могла бы быть кем-то. А могла бы быть мамой.

Вечером мы сидим на кухне в Митино. Я смотрю на Сашу — он режет хлеб, крупными ломтями, как резала бабушка. Я открываю рот, закрываю. Потом говорю. Он долго молчит. Смотрит в окно, на гаражи. Я слышу, как тикают часы на стене. Каждый удар — по сердцу.

— Я не готов, — говорит он наконец. И добавляет, словно оправдываясь: — Мы же не так давно…

— Я поняла, — говорю я. И мне почему-то не больно. Даже странно. Пустота — да, но не боль. Я смотрю на него и думаю: а что, если бы я сказала «я хочу избавиться»? Что бы он сделал? Испугался бы? Обрадовался? Я никогда не узнаю.

Он провожает меня до метро. Молчит. Чувствую его дыхание на своей шее — он хотел поцеловать, но не решился.

— Ты звони, — говорит на прощание.

Я киваю. И уезжаю. Всю дорогу держусь за живот. Там, внутри, маленькая точка, которая изменит всё. Я закрываю глаза и шепчу губами, без звука: «Я тебя уже люблю. Прости, что я такая. Прости, что не умею. Я научусь. Ради тебя научусь».

Саша позвонил через неделю. Сказал, что надумал, что готов. Я слушала его голос и смотрела на свои руки — они лежали на животе. Просто сказала: «Не надо». Положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом нажала на его имя в контактах. Палец завис. Потом удалила. И заплакала. Впервые за много лет — не тихо, не в подушку, а в голос. Выла, как зверь, уткнувшись в диван, и слёзы текли по лицу, и я не их вытирала. Я хотела, чтобы они текли. Чтобы я наконец почувствовала, что я живая.

Потому что я выбрала не его. И не себя. Я выбрала дочку, которой ещё нет.

В метро, на «Павелецкой», заходит женщина. Лет шестьдесят, с сумками, с мешками под глазами. Садится напротив, смотрит в одну точку. Я смотрю на неё и думаю: а сколько у неё было? Была ли она счастлива? Жалела ли о чём-то? Может, она сразу замуж вышла, родила, и всё. Или, может, тоже искала, тоже пробовала, тоже просыпалась в чужих постелях. Кто из нас счастливее?

Я смотрю на её руки. Они в морщинах, с крупными суставами. Она сжимает сумку так, будто боится, что её украдут. Я думаю: а мои руки будут такими же? Или я умру раньше?

Женщина перехватывает мой взгляд, улыбается устало — и я вижу в этой улыбке себя. Я вижу всю нашу женскую усталость, все наши камни, все наши «один раз живём».

Я отворачиваюсь к окну.

Ответа не будет.