Программа МНЕМО (гет)

На третий день архив уже не казался Гермионе местом, куда можно войти по собственной воле и не счесть это безумием. Белый свет под потолком был всё таким же ровным, прохлада подлокотников — всё такой бодрящей, а голос Джинни — всё таким же спокойным, но с каждым новым утром в её привычных словах оставалось всё меньше убеждённости. Она по-прежнему говорила, что, если станет слишком тяжело, остановит процесс, и по-прежнему делала это тем ровным тоном, каким сообщают о вещах, которые должны звучать надёжно. Только теперь даже эта ровность голоса не спасала. Ни одного из них.

Даже страх перед неизвестностью изменился, он больше не подкатывал резко, не бил в солнечное сплетение внезапной волной, не заставлял сердце на секунду потерять ритм. Он просто жил в комнате вместе с ними — в воздухе, в слишком белом свете, в том, как Гермиона входила, снимала мантию, подходила к креслу и клала руки туда, где их уже будто ждали.

Малфой был здесь раньше неё. Как и накануне, он стоял у окна, глядя в мутное стекло, за которым мартовский Лондон расплывался бледными, влажными пятнами. День снаружи снова был до оскорбительного обычным. Прохожие двигались, экипажи проезжали, кто-то, наверное, пил кофе, спорил, опаздывал, жил. Когда Гермиона вошла, Малфой обернулся, и на одно короткое, почти невыносимое мгновение ей показалось, что они оба сейчас скажут одно и то же: хватит. Что можно остановиться здесь, у самой кромки, где боли уже достаточно для целой жизни, и не заходить глубже.

Никто ничего не сказал.

Джинни стояла у их кресел, держа палочку обеими руками, словно ей нужно было удерживать не магию даже, а саму жуть происходящего.

— Это последний самый глубокий слой, — сказала она тихо.

Гермиона кивнула, хотя сама не знала, что в этом движении было правдой — согласие, усталость или просто невозможность снова произнести “нет”. Готовность вообще казалась словом из чужой жизни, где у людей бывает время примерять к себе последствия.

Она села первой. Малфой опустился в соседнее кресло чуть позже, и даже это движение — собранное, размеренное, почти ленивое — почему-то отозвалось в ней болью. Она уже слишком много знала о том, как он умеет выглядеть спокойным, когда внутри всё давно рвётся по швам.

— Подтверждение, — сказала Джинни.

— Подтверждаю, — ответила Гермиона.

— Подтверждаю, — сказал Малфой.

Серебристая дымка в комнате дрогнула, поднялась выше, разошлась в стороны и потянулась к ним, как если бы кто-то очень медленно распускал старый, слишком туго завязанный узел.

Сначала пришло ощущение счастья, как если бы внутри вдруг стало слишком много света, и тело ещё не понимало, куда его деть.

Гермиона стояла у двери, спрятав что-то за спиной. В комнате был мягкий, почти золотой вечерний свет; на столе остывал чай, у окна лежала раскрытая книга, и всё вокруг выглядело так, будто они уже слишком давно привыкли к этой маленькой, невозможной жизни, чтобы замечать, какой хрупкой она на самом деле была. Драко стоял у стола, складывая какие-то бумаги в бесполезно ровную стопку, и поглядывал на неё с тем смешанным выражением настороженности и нежности, которое в нём, оказывается, тоже существовало — просто не в той жизни, которую она помнила до этой недели.

— Что? — спросил он.

— У меня есть сюрприз, — с таинственным видом произнесла Гермиона.

Он сразу поморщился и закатил глаза.

— Вся наша жизнь это один гребаный сюрприз.

— Ты его даже не видел!

— Вот именно. Неизвестность — худшая его часть.

Она тихо рассмеялась, подошла ближе и, прежде чем он успел продолжить, встала на цыпочки и закрыла ему глаза ладонями. Он тут же поймал её за запястья, почти машинально, но не чтобы убрать, а по привычке убедиться, что это действительно она.

— Гермиона.

— Молчи.

— Это звучит всё менее обнадёживающе.

— Ничего нового.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Пойдём.

Она развернула его к двери в соседнюю комнату, и он пошёл. На словах неохотно, на деле — спокойно, почти доверчиво, позволяя ей вести себя через тесный проём и придерживая её за локоть так, будто боялся не за себя, а за то, что в последний момент она передумает.

— Всё? — спросил он, когда они остановились.

— Нет.

— Ты наслаждаешься моим неведением.

— Очень.

Гермиона убрала руки. На маленьком столе у окна лежала распечатка: маггловская, чёткая, почти неуместная в их мире (тёмный прямоугольник снимка, дата, несколько неровных строк внизу). На секунду он просто ничего не понял: его взгляд скользнул по снимку, зацепился за цифру, вернулся к ней, снова к снимку, и только потом всё лицо у него изменилось — так резко, словно кто-то одним движением вынул из него привычную осторожность, иронию, усталость, всё, чем он обычно прикрывался от мира и от самого себя.

— Это… — начал он и не договорил.

Она кивнула.

— Ты уверена?

— Да.

— Точно?

Она не выдержала и рассмеялась, нервно, почти со слезами.

— Да, Драко!

В следующее мгновение он уже был рядом, в два шага пересёк комнату, обхватил её обеими руками, поднял на руки с такой резкостью, что она вскрикнула и тут же рассмеялась снова, и закружил по комнате, задев плечом стул и не заметив этого.

— Осторожно! — выдохнула она сквозь смех. — Поставь меня, сумасшедший.

— Нет.

— Драко!

— Нет.

Он всё-таки остановился, но не опустил её, только прижал к себе ещё крепче, будто теперь уже физически не мог выпустить то, что держал. Потом уткнулся лицом ей в шею, и Гермиона почувствовала, как у него сбивается дыхание. Когда он заговорил, голос у него действительно дрожал.

— Одно только это, — сказал он очень тихо, — стоит всех наших совместных страданий.

Архивная комната вернулась светом, стеклом, холодом под ладонями. Гермиона обнаружила, что всё это время едва дышала, боясь спугнуть мираж. Соседнее кресло скрипнуло: Малфой ворочался, сжав скулы и губы в тонкую ниточку.

— У нас было будущее, — не то спросил, не то сказал он, не поднимая глаз.

Никто не ответил. Джинни только перевела взгляд с него на Гермиону, будто проверяя, выдержат ли они ещё один шаг.

— Продолжать? — спросила она.

Гермиона хотела сказать “нет”, хотела встать, уйти, оставить этот свет в той комнате навсегда, потому что именно он уже убивал сильнее всего.

— Да, — сказала она.

И Малфой, почти в тот же вдох:

— Да.

Лес был мокрым, тёмным и совершенно чужим, не тем лесом, где можно спрятаться. Не тем, который позже вспоминают как туман, хвоя и чьи-то следы на сырой земле. Здесь всё было про скольжение, про слепые просветы между деревьями, про ветки, бьющие по лицу, и про тот животный ужас, который приходит, когда понимаешь: что-то пошло не так, а запасного плана у вас нет.

Их накрыли слишком быстро. Они должны были войти, забрать один артефакт и уйти, вместо этого лес вдруг вспыхнул сразу с трёх сторон. Магия рванула воздух, как если бы кто-то заранее знал, где именно они окажутся. Гермиона услышала первый крик ещё до того, как увидела людей в чёрном между деревьями, и уже в следующую секунду поняла главное: пути назад нет. Не через тот маршрут, которым они пришли. Если у них вообще есть хоть один шанс выбраться живыми.

Она бежала, чувствуя, как ужас поднимается так высоко, что почти мешает дышать. Чистый, животный ужас. Под ногами скользила грязь, ветки хлестали по рукавам и лицу. Воздух трещал от проклятий. Слева кто-то закричал. Гарри? Рон? Справа вспыхнуло зелёным слишком близко. Гермиона отбила одно заклинание, второе ушло в ствол, третье пролетело над плечом, и в этот момент её накрыло не только мыслью, что они не успеют, — хуже. Всё, что они так тщательно берегли, умрёт здесь вместе с ними.

Она даже не сразу поняла, откуда пришёл удар. Боли не было, только ослепительный сбой внутри, как будто тело на миг перестало быть единым. Потом земля ударила в колено. Потом ещё раз — в ладонь, в бедро, в рёбра, когда она всё-таки упала. Воздух исчез. Она всё ещё пыталась встать, всё ещё держала палочку, всё ещё видела вспышки между деревьями, и только потом поняла, что что-то внутри неё стало страшно, неправильно тихим. Она уже не слышала, что происходит вокруг, точнее, слышала всё как сквозь воду. Как будто кто-то ударил по миру, и от этого в ушах остался только высокий, звенящий, почти нестерпимый гул.

Чьё-то лицо возникло перед ней слишком резко. Драко? Он кричал что-то, она видела это по его рту, по напряжению в шее, по тому, как он схватил её за плечи, но не слышала ни слова, только этот сводящий с ума звон. Он посмотрел поверх её головы, в ту сторону, откуда летели проклятия, потом обратно на неё, и в его лице было что-то такое, от чего ей стало ещё страшнее: не просто паника, а решение, принятое слишком поздно и всё равно единственно возможное.

Следующая секунда оборвалась аппарацией. Желудок рвануло вверх. Мир сжался в одну тёмную точку и развернулся снова уже на каменном полу. Гермиону вывернуло сразу, так сильно, что перед глазами потемнело. Она едва успела упереться ладонью в сырой камень, как её снова согнуло. Потом ещё раз. И ещё. Казалось, что хуже уже быть не может, но тело всё равно находило, чем ответить — горечью во рту, спазмом в животе, этой унизительной, беспомощной яростью от того, что ты не можешь даже поднять голову.

Звон в ушах никуда не делся, он только стал плотнее. Гермиона не слышала, как Драко опустился рядом, не слышала, что он говорит, не слышала даже собственного дыхания — только видела его рот, слишком быстрое движение его рук, его лицо, белое до серости, в чьей-то крови (её крови?) когда он пытался поднять её за плечи и одновременно не причинить боли.

— Не умирай, — шептал он, и каждое слово звучало так, будто он говорит его не ей одной, а всему, что ещё можно было удержать. — Не умирай, слышишь, не надо, Гермиона, только не…

Она подняла на него глаза, но слёзы мешали видеть и делали все ужасно размытым, но даже сквозь эту пелену было понятно одно: лицо у него было белое, искажённое, совершенно беззащитное.

Её снова вывернуло. Когда приступ наконец отпустил на несколько секунд, Гермиона попыталась вдохнуть и посмотрела вниз. Джинсы между ног медленно, страшно темнели от крови. Мир не остановился, вот что оказалось страшнее всего. Камень под ладонями оставался камнем, сырые доски над головой — досками, а лицо Драко напротив — живым, реальным, перекошенным от ужаса. Потеря пришла в её мир, а этот гребаный мир не счёл нужным хотя бы на секунду отдать этому дань.

Драко что-то говорил и настойчиво пытался до неё достучаться. Гермиона видела это по тому, как двигались его губы, как напрягалось горло, как быстро и бесполезно он что-то шептал ей в лицо, но слова не доходили, только звон и какие-то обрывки фраз. Только его пальцы, дрожащие у её живота, когда он наконец начал проверять её чарами — быстро, слишком быстро, один диагностический жест за другим, будто само количество заклинаний может отмотать время назад.

И вдруг сквозь звон до неё прорвалось два слова, как будто из очень далёкого места.

Не умирай.

Она подняла на него глаза. Он снова что-то сказал — она не услышала, только увидела, как у него дрожит рот. И в эту секунду Гермиона поняла, что не может больше выносить это выражение, потому что оно слишком точно повторяет её собственный ужас.

— Поздно, — выдохнула она.

Он замер. На одно короткое мгновение в сарае стало так тихо, будто звон в её ушах накрыл весь мир с головой.