Большая земля

Пахло картоном и мылом. Полки начинались у двери и тянулись до стены.

Консервы: тушёнка, сайра, горошек. Те же банки, что в Зоне, только с ценниками. Водка: три сорта, этикетки выгоревшие. Батарейки. Мыло хозяйственное, жёлтое. Носки в целлофане. На верхней полке — шоколадка «Алёнка», подтаявшая у края.

Нунан стоял у прилавка. Деньги в левом кармане, пачка, перетянутая аптечной резинкой. Четвёртая часть того, что скупщик отсчитал на капоте «Буханки» после последней ходки. Хватило бы на три таких магазина.

Купить было нечего.

Продавщица — лет пятидесяти, синий халат — смотрела из-за кассы. Как на каждого.

— Подсказать что-нибудь?

— Батарейки, — сказал Нунан. — И сигареты. «Прима».

Взял. Батарейки для фонаря, те самые, что Лещ покупал оптом перед ходками. Здесь, на полке, они выглядели иначе. Просто батарейки.

Продавщица отсчитала сдачу. Мелочь звякнула, монеты рассыпались по стеклу прилавка, и Нунан собрал их одной рукой, быстро. Пальцы: жёлтая мозоль на указательном, трещины на костяшках, грязь въевшаяся. Руки сталкера на прилавке, где торгуют мылом и носками.

Продавщица посмотрела на руки. Отвела глаза.

Радио за кассой, шипение, сквозь него погода: тридцать один, ясно, без осадков.

Вышел. Прищурился, привычка последних месяцев.

Улица одна, главная. Пыльный асфальт, два магазина, забегаловка на углу. Фонарь на перекрёстке один. Августовское солнце лежало на крышах лениво, без злости.

Пахло пылью и бензином. Кто-то чинил мотоцикл у забора, позвякивая ключами, мальчишка на велосипеде проехал мимо, скрипнув цепью, а на другой стороне женщина в платке несла авоськи, хлеб, что-то завёрнутое в газету.

Городок в двадцати километрах от периметра. Маленький, сонный.

Правая рука скользнула в карман, как за болтами. Пусто. Подсумок в рюкзаке, рюкзак в съёмной комнате у вокзала.

Убрал руку.

Забегаловка называлась «Якорь». Или не называлась, вывеска выгорела, одна буква отвалилась. Ступенька, дверь с пружиной. Внутри полумрак и запах: кислое пиво, жареный лук, что-то мясное.

Лещ сидел у окна. Стакан пустой. Блокнот на столе, закрытый. Смотрел на улицу.

Нунан сел напротив. Стул скрипнул.

— Водку будешь?

— Буду.

Официантка — хвост, уставшие глаза — принесла графин и два гранёных стакана. Тяжёлых, советских.

— Где остальные? — спросил Нунан.

— Гром пошёл, — сказал Лещ. — Филин на почту.

Нунан налил. Водка тёплая, с привкусом. Горло обожгло. Второй глоток легче.

Из колонки над стойкой: шансон, хриплый. За стойкой двое местных — грузный в майке и тощий в кепке — обсуждали трактор. Тощий объяснял руками.

За соседним столом сидел человек. Рубашка серая, аккуратно заправленная. Стрижка короткая, ровная. Ел суп, держал ложку правильно, не в кулаке, а тремя пальцами. Посмотрел на Нунана секунду. На Лёща дольше. Вернулся к супу.

— Слышал новый? — сказал Нунан.

Лещ поднял глаза.

— Знаешь, как отличить оптимиста? — Нунан отпил. — Оптимист берёт с собой обратный билет.

Тишина. Шансон. Звяканье стакана за стойкой.

Лещ моргнул.

— Не смешно, — сказал он.

— Тут ничего не смешно.

Грузный у стойки обернулся, коротко, непонимающе. Отвернулся.

Лещ налил вторую. Пальцы на графине, точные, спокойные. Те же, что бросают гайки каждые три шага.

Вторая легла мягче, тепло расползлось по животу.

Человек в серой рубашке доел. Промокнул рот салфеткой, одним движением. Встал, расплатился у стойки. Оглядел зал бегло. Вышел. Дверь хлопнула.

Нунан что-то сказал, Лещ не расслышал. Или Нунан не расслышал Лёща. Шансон гудел, грузный у стойки рассмеялся.

— Что? — Нунан повернул голову левым ухом. Правое после перестрелки в промзоне работало хуже, приглушённо, как через подушку.

— Говорю — пойдём, — сказал Лещ. Убрал блокнот в карман.

Вышли. Солнце. Пыль. Мотоцикл у забора завёлся, грохот, резкий. Рука дёрнулась к бедру и опустилась. Мотоцикл. Не автомат. Мотоцикл.

Лещ пошёл направо, к вокзалу. Не оглянулся.

Нунан остался на крыльце. Закурил. Сигарета из новой пачки. Дым лёгкий. Не костровой.

На той стороне парикмахерская. Занавеска в дверях, плакат с причёсками, выцветший до голубизны. Нунан не помнил, когда последний раз стригся.

Докурил. Бычок на ступеньку, каблуком.

* * *

Грома увидел на перекрёстке.

Стоял у забора, руки в карманах. Не двигался.

На другой стороне, у мусорных баков, сидела собака. Дворняга, средних размеров, рыжеватая, с тёмной мордой. Худая, рёбра видно, но не так, как у зонных. Обычная городская собака обычного городка.

Нунан подошёл к Грому. Встал рядом.

Собака подняла голову. Уши назад, хвост прижат.

Тишина, мирная, густая от жары.

— Рыжая, — сказал Нунан.

Гром не ответил.

Нунан нашёл в кармане галету, сломанную, завалявшуюся. Протянул.

Гром взял. Присел на корточки. Положил на асфальт, метрах в трёх от собаки. Поднялся.

Собака замерла. Нос дёргался: воздух, еда и люди. Подошла бочком, косясь. Понюхала. Взяла. Отбежала за баки, хрустнула.

Гром стоял. За баками шуршало, собака устраивалась в тени, прижав уши. Пять секунд. Развернулся — руки обратно в карманы — и пошёл. Широко, ровно.

Не оглянулся.

Дальше по улице почта. Одноэтажная, крыльцо деревянное, объявления на двери кнопками. У входа стоял Филин. Конверт в руке, белый, без надписи, заклеенный.

Стоял перед дверью. Крутил конверт в пальцах.

Зашёл.

Нунан ждал. Минута.

Вышел без конверта. Увидел Нунана, кивнул. Не удивился.

— Письмо?

— Так, — сказал Филин. — Ерунда.

Пошёл вверх по улице. Плечи расправлены. Здесь Лёха выпрямлялся. Походка мягче, без оглядки. Как будто мог не проверять каждый шаг.

Четверо в городке. Приехали вместе, на попутке, рюкзаки в кузове. Через полчаса разошлись: Лещ в забегаловку, Гром на улицу, Филин на почту. Нунан в магазин.

* * *

Хлоркой потянуло от ограды: больница на краю городка. Двухэтажная. Жёлтая штукатурка, местами до кирпича. Окна первого зарешечены, второго нет. У входа сирень, давно отцвела, листья сухие. Под хлоркой что-то сладковатое, больничное.

Со двора калитка, тропинка и пристройка кирпичная. Общежитие для медперсонала. Дверь деревянная, облупившаяся. Три ступеньки.

Постучал.

Шаги лёгкие, быстрые.

Марина открыла. Волосы убраны назад, рабочий халат голубой, с карманами. Лицо без макияжа, тени под глазами.

Посмотрела. Не удивилась.

— Заходи.

Комната: кровать, стол и стул, шкаф с зеркалом на дверце. Занавеска белая, с жёлтыми цветами. Чайник на тумбочке. На стене вырезка из журнала: горы, лес и дорога. Приклеена скотчем.

Запах её. Лёгкое, цветочное. Першило, отвык.

Нунан сел. Стул скрипнул, знакомо.

Марина включила чайник. Достала две кружки. Белая её. Синяя, с отколотым краем, его. Стояла здесь с прошлого раза. И с позапрошлого.

— Чай?

— Давай.

Чайник зашумел. Марина стояла спиной, ждала. Халат на плечах великоват.

— Давно не приходил, — сказала она. Не оборачиваясь.

— Две недели.

— Три.

Нунан не стал спорить. Может, три. Дни за периметром не имели формы, пустые, безликие, они начинались и заканчивались в съёмной комнате у вокзала, и между утром и вечером не помещалось ничего, кроме ожидания. В Зоне каждый час весил. Здесь он не мог вспомнить, что было вчера.

Марина налила чай. Пакетик, кипяток, без сахара. Поставила кружку, села на кровать. Ноги поджала, руки на коленях.

Нунан отпил. Горячий, горький. Синяя кружка сидела в ладони привычно, скол на ободке под большим пальцем.

— Парня привезли вчера, — сказала Марина. Голос ровный. — Двадцать два года. Ожоги на обеих ногах, от колен до щиколоток. Говорит — костёр. Хирург говорит — не костёр.

Чай остывал в руках.

— Каждую неделю, — сказала она. — Ожоги, переломы, рваные. Все — костёр, забор, лестница. — Отпила из белой. — Никто не говорит «Зона».

За стеной голоса, женские. Смена.

— Я в порядке, — сказал Нунан.

Марина посмотрела на него, долго, ровно.

— Ты щуришься, — сказала она. — Раньше не щурился.

— Солнце.

— Здесь темно.

Пауза. Чайник щёлкнул, остывал, металл сжимался.

Марина поставила кружку на тумбочку. Аккуратно, без стука.

— Когда хватит?

Два слова. Тихо.