Узник двух сердец (гет)

Гарри проснулся от неестественной тишины.

Не от кошмара — кошмары он знал в лицо, каждого из призраков, что являлись к нему по ночам, он мог бы назвать по имени: Волдеморт, дементоры, кладбище, зелёная вспышка, голос матери.

Нет, эта тишина была другой, она не пугала, а давила: густая, вязкая, как патока, как вода на глубине, как сам воздух этого проклятого дома, пропитанный старой магией и чужими тайнами. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещины складывались в карту несуществующего острова, и пытался понять, что его вырвало из сна.

Ответа не было — только ощущение: липкое, неприятное, — будто пока он спал, мир сдвинулся на градус, и теперь всё стояло немного криво, немного неправильно, и никто, кроме него, этого не замечал.

Он сел, нашарил очки на тумбочке, стёкла поймали серый утренний свет — тот самый, что сочится сквозь занавески, когда солнце ещё не взошло — безрадостный холодный свет.

Вчерашний день нахлынул воспоминаниями: смех толпы в магазине Уизли, разноцветные искры, что взрывались над головой, горящая подсказка в руках Рона — тот заорал: «Зачем ты это сделал, Фред?!», а из зала донеслось беззаботное: «Докажи!». И Гермиона смеялась тогда, пряча улыбку за рукавом, а Гарри смотрел на неё, и ему казалось, что всё хорошо, что они снова вместе — только вдвоем, — как в старые добрые времена.

А потом всё изменилось.

Он не знал, в какой именно момент, может быть, когда Рон увёл её в подсобку: зачем? что он ей сказал? почему они пробыли там так долго? А может, когда она вышла из магазина, бледная, с дрожащими губами, и прижалась спиной к холодной стене, как загнанный зверёк, и в глазах её стояли слёзы — те самые, которые она так отчаянно пыталась спрятать за дурацкой отговоркой про дым.

«Глаза защипало».

Гарри сжал кулаки, он не поверил ей тогда, ни на секунду не поверил. Каждый мускул в теле кричал: «Спроси! Докопайся! Узнай, кто её обидел, и разорви его на части!»

Но он не спросил, потому что Гермиона закрывалась, когда на неё давили — он знал это слишком хорошо и боялся, что если задаст вопрос, она закроется и больше никогда не откроется для него.

И потому что где-то глубоко, в той части души, о которой он предпочитал не думать, он боялся её ответа.

Он спустил ноги на холодный пол и поморщился. Дом на Гриммо никогда не был тёплым — даже летом, даже когда камин горел на полную. Холод жил в самих стенах, в тёмных обоях, в трещинах на потолке, в гобеленах с мёртвыми Блэками, что смотрели на него с портретов, как на чужака, которым он, в сущности, и был. Сириус говорил, что вывозит по одному тёмному артефакту в неделю, но толку было мало — дом держался за свою тьму, как старый скряга за последний кнат.

Гарри сунул ноги в тапочки, накинул халат поверх пижамной футболки — старой, с растянутым воротом, — и вышел в коридор.

Он шёл мимо комнаты Гермионы. Дверь была закрыта, за ней — тишина. Он остановился на секунду, сам не зная зачем. Представил её там — спит или не спит. Может быть, лежит так же, как он, глядя в потолок, может быть, думает о чём-то… О ком-то.

О ком?

О Роне? Нет, Рон после презентации даже не вышел попрощаться. О чём они говорили? Что Рон ей сказал?..

Гарри вспомнил Святочный бал. Четвёртый курс. Виктор Крам — знаменитый ловец, болгарский зазнайка, любимец публики, — кружил Гермиону в танце, и его рука лежала на её талии так, будто имела на это право. Тогда Гарри впервые почувствовал это — жгучую, удушающую ревность, от которой темнело в глазах. Он сидел и смотрел, как она смеётся, как её платье — дурацкое лавандовое платье, в котором она была неузнаваема — развевается в такт музыке, и ненавидел Крама каждой клеткой тела за то, что тот мог танцевать с ней, а он — нет.

А после бала она сказала: «Я даже не думала о том, что ты хотел бы меня пригласить… мы же друзья, Гарри» — так легко, так небрежно, будто это ничего не значило, будто он не просидел весь вечер один…

Просто друзья.

А потом был Рон тоже «просто друг», который вечно с ней ссорился, вечно обижался, вечно не понимал — и при этом смотрел на неё так, что даже Гарри, не самый наблюдательный в таких вещах, всё понимал. Он видел это на шестом курсе, когда Рон встречался с Лавандой, чтобы что-то кому-то доказать, а Гермиона делала вид, что ей всё равно, но почему-то становилась отстранённой, и злился на рыжего остолопа за это. Рон был его лучшим другом, и Гарри не мог на него злиться открыто, но ревность — она не выбирает, она просто жрёт изнутри, как кислота, разъедает рёбра, пробирается в горло и душит, пока не задохнёшься.

Он столько лет подавлял это чувство, что почти привык. Но теперь?..

Теперь здесь был Сириус, его крёстный, человек, который смотрел на Гермиону через весь стол, который наливал ей кофе по утрам — молча, без слов, просто ставил чашку перед ней, и она улыбалась ему в ответ, той улыбкой, которой никогда не улыбалась Гарри.

«Бред», — сказал он себе. — «Это просто забота. Просто…»

Но холод под рёбрами никуда не делся.

Гарри спускался по лестнице, и каждая ступенька под его ногами скрипела, выдавая его присутствие, хотя он и не пытался прятаться. На кухне горел свет — слабый, жёлтый, не магический, а от обычной лампы, что стояла на столе. Сириус сидел спиной к двери, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку где-то над чайником. Перед ним стояла чашка кофе — судя по цвету, давно остывшего и совсем нетронутого.

Гарри остановился в дверях.

Что-то было не так, не в доме — в самом Сириусе. Он сидел сгорбившись, плечи опущены, и в этой позе, в изгибе спины, в том, как пальцы его свободной руки лежали на столешнице — безвольно, ладонью вверх, — было что-то сломленное, уставшее. Гарри вдруг вспомнил, каким увидел его впервые — на фотографии в «Ежедневном пророке», где Сириус кричал, безумный и страшный, а потом — в Визжащей хижине: грязный, тощий, с глазами, в которых горела последняя искра жизни. Сейчас, на кухне, он не выглядел безумным или страшным, но эта искра… она снова почти погасла.

— Сириус?

Тот вздрогнул, оглянулся — и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не успел прочитать, что-то спрятанное так глубоко, что дневной свет не мог его коснуться.

— Гарри, — выдохнул Сириус, и его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Ты чего не спишь в такую рань?

— Не спится, — Гарри прошёл к столу и сел напротив. — А ты? Вообще не ложился?

Сириус отвёл взгляд, посмотрел в окно, там, за мутным стеклом, медленно просыпался Лондон — серый, туманный, ещё не стряхнувший с себя ночную сырость. Он ничего не ответил, но его молчание было красноречивее слов.

Гарри взял его чашку, отхлебнул — кофе был ледяной и горький, — и поставил обратно. Он не знал, с чего начать. Спросить прямо? «Что с тобой?» Но Сириус не любил прямых вопросов о себе — он уходил, отшучивался, закрывался в своей комнате или вовсе исчезал на несколько часов, а Гарри не хотел, чтобы он исчезал — не сейчас, не тогда, когда в воздухе висело столько невысказанного.

— Сириус, — начал он осторожно, — ты не знаешь, что с Гермионой?

Тишина, такая долгая, что в ней можно было услышать, как сердце пропускает удар.

— А что с ней? — спросил Сириус, не оборачиваясь, его голос звучал ровно, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

И Гарри прорвало.

— А ты не заметил? — он сам не ожидал, что его голос зазвучит так резко. — Вчера она плакала на улице. Рон с ней о чём-то говорил в подсобке, а потом вышел и даже не попрощался. Она сидит у себя, держит книгу вверх ногами и смотрит в стену так, будто хоронит кого-то, и ты хочешь сказать, что не заметил?

Сириус медленно обернулся, его серые глаза встретились с зелёными — и что-то в этом взгляде заставило Гарри замереть. Что-то похожее на боль или вину, или на то, как смотрит человек, который носит в себе то, что не может сказать.

— Я заметил, — сказал он тихо.

— Тогда почему ты ничего не делаешь?

— А что, по-твоему, я должен делать? — в голосе Сириуса появилась резкость, которой не было секунду назад, глаза сверкнули. — Запереть её в комнате и допрашивать, пока не расскажет? Применить легилименцию? Связать и влить в неё Веритасерум? Что?!

Гарри замолчал. Сириус выдохнул — шумно, прерывисто, провёл ладонью по лицу, и морщины вокруг глаз стали заметнее, как трещины на старой картине.

— Прости, — сказал он. — Я злюсь не на тебя, это всё нервы…

— А на кого?

Тишина, звенящая, как натянутая проволока.

Сириус снова уставился в чашку, и Гарри увидел, как его пальцы сжались вокруг фарфора — слишком сильно, до побелевших костяшек. Что-то происходило внутри него, что-то, о чём он не говорил, и Гарри вдруг подумал: а ведь Гермиона тоже так смотрела… Тот же взгляд в пустоту, те же побелевшие пальцы, сжимающие книгу, которую она не читала.

Они оба что-то скрывали. И было ощущение, что это «что-то», у них было одно на двоих.

— Иногда люди не говорят, что с ними, не потому что не доверяют, — заговорил наконец Сириус, и его голос стал другим — тише, глуше, будто он цитировал что-то, выученное наизусть. — А потому что боятся разочаровать.

— Разочаровать? — Гарри нахмурился. — Меня?

— И тебя тоже, — Сириус поднял глаза, и в них стояло что-то, от чего у Гарри скрутило живот, очень похожее на вину. — Она носит в себе то, с чем пока не готова столкнуться, и если ты будешь давить, если будешь требовать ответов… она закроется ещё сильнее. Это я тебе говорю как человек, который провёл двенадцать лет, закрываясь от всех, кто пытался до него достучаться.

Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, невесёлой — тенью той прежней, волчьей, от которой когда-то становилось легче.

— И что мне делать? — спросил Гарри. Его голос прозвучал глухо, почти жалобно, и он ненавидел себя за это.

— Ничего, просто будь рядом. Когда она будет готова, она сама придёт, а если начнёшь допытываться сейчас — потеряешь её. Поверь мне.

Поверь мне.

Гарри смотрел на него, и внутри закипала злость. Не на совет — совет был хорош, он и сам это понимал, но то, как Сириус его давал… Он говорил о Гермионе так, будто знал её изнутри, будто провёл с ней не одну ночь у камина, разговаривая о чём-то личном, будто между ними уже существовала эта тайная, невидимая связь, в которую Гарри не был посвящён.

«Откуда ты знаешь? — хотелось закричать. — Почему ты говоришь о ней так, будто она твоя? Почему ты защищаешь её, а не меня? Почему ты смотришь на меня так, как смотрел бы человек, который сделал что-то страшное, но ещё не признался?!»

Гарри сжал зубы, он не сказал ни слова.

Сириус уже встал, взял чайник, щелчком пальцев заставил воду вскипеть, потянулся за заваркой. Его движения были резкими, нервными — не такими, как обычно.

— Чай будешь? — спросил он через плечо.

— Буду, — сказал Гарри.

И разговор закончился, не успев начаться. Гарри не помнил, когда они вообще в последний раз пили чай, и эта мысль казалось ответом на то странное ощущение, будто что-то изменилось…

* * *

День тянулся, как патока: медленно, мучительно, с привкусом горечи.

После завтрака Гарри предложил Гермионе прогуляться. Она согласилась — без особого энтузиазма, но и не отказалась, просто кивнула, отложила книгу и пошла одеваться. Гарри ждал её в прихожей, разглядывая гобелены — Блэки со своими надменными лицами, с гербами и девизами на французском, который он не понимал. Ему казалось, они смотрят на него с насмешкой: «Ты здесь чужак».

Когда Гермиона спустилась — в светлом платье и накинутом кардигане, с волосами, собранными в небрежный пучок, — у него перехватило дыхание. Вот так всегда… Каждый раз она входила в комнату, и воздух вокруг неё сгущался, и говорить становилось трудно, мысли разбегались, как испуганные мыши. Это длилось годами — он уже привык, но легче не становилось.

Они вышли на улицу. Лондон встретил их серым небом и влажным ветром, который пах дождём и бензином. Гарри шёл рядом с ней, засунув руки в карманы, и думал о том, что в этом городе миллионы людей, тысячи улиц, сотни кафе — а он всё равно чувствует себя одиноким, потому что тот человек, которого он так отчаянно сейчас хочет взять за руку, идёт впереди, даже не оглядываясь на него…

Гермиона говорила о рунах и астрономии, её голос звучал ровно, почти монотонно, как будто она читала лекцию пустой аудитории. Гарри кивал, задавал вопросы, даже пытался шутить — и получал в ответ вежливую полуулыбку. Она была не здесь, её мысли блуждали где-то далеко, в тех местах, куда ему не было хода.

Они зашли в магловское кафе на углу, взяли кофе и пирожные. Гермиона выбрала столик у окна — ей всегда нравилось смотреть на прохожих. Гарри сел напротив.

Она размешивала сахар в чашке — медленно, задумчиво, — и ложка позвякивала о фарфор в такт каким-то её мыслям. Её рука лежала на столике — совсем близко. Он мог бы дотронуться до неё, мог бы накрыть её ладонь своей. Сердце заколотилось от одной мысли об этом. Ведь это так просто… Протяни руку — и узнаешь, она либо позволит, либо отдёрнет пальцы, и тогда всё станет ясно без слов.

Но он не протянул, потому что боялся второго варианта.

— Гермиона, — позвал он.

Она подняла глаза — не сразу, с задержкой, будто возвращаясь издалека.

— Да?

«Скажи ей. Сейчас. Признайся! Хватит прятаться, ты боялся Волдеморта, дементоров, пожирателей смерти — и сейчас боишься слов?»

Но вместо этого он сказал:

—… Вкусные пирожные тут, правда?

Она посмотрела на него — долгим, странным взглядом, и на секунду ему показалось, что она всё понимает, что она видит его насквозь — его страх, неуверенность, его дурацкую надежду, выцветшую и потрёпанную.

— Да, — сказала она тихо. — Неплохие.

И отвернулась к окну.

* * *

Вечером Гарри лежал в постели и смотрел в потолок. Спать не хотелось, мысли крутились в голове, как пластинка с заезженной дорожкой: Гермиона, её глаза, молчание, взгляд, устремлённый в окно, где не было ничего, кроме серого неба.

И Сириус: его дрожащие пальцы, это мудрое «не дави на неё»… Голос, которым он говорил о ней, — голос, полный такой интимной, такой болезненной нежности, что у Гарри сводило челюсти.

Он встал, накинул халат и вышел в коридор — может, за стаканом воды, а может, просто вырваться из этой дурацкой комнаты, где мысли кружили, как стервятники над падалью.

В доме было темно. Та самая тишина, что разбудила его утром, вернулась — ещё более густая, ещё более звенящая. Гарри спускался по лестнице, стараясь не шуметь, краем сознания отмечая: половицы скрипят меньше, если наступать на край ступеньки, — навык, выработанный годами практики в доме Дурслей… Навык человека, который привык прятаться.

В гостиной горел не яркий дрожащий, оранжевый свет камина и оттуда доносились голоса. Гарри замер на ступеньке.

Ему не следовало слушать, он знал это так же ясно, как-то, что подслушивать — низко, недостойно и стыдно, но что-то — инстинкт, предчувствие, тот самый холодок под рёбрами, — заставило его остаться. Он прижался спиной к стене рядом с дверным проёмом, там, где тень была гуще, и затаил дыхание.

Голос Гермионы: тихий, мягкий, как шаги по тонкому льду.

— …наверное, мне не следовало говорить этого вчера, но я думала об этом весь день. Я не могу перестать думать…

Пауза, долгая, мучительная. Гарри слышал, как трещат поленья в камине, как ветер завывает за окном и его собственное сердце стучит где-то в горле.

— Я тоже.

Голос Сириуса: хриплый, низкий, надтреснутый. Он произнёс эти два слова так, будто они жгли ему язык, будто он вытаскивал их из себя, как осколки стекла — медленно, мучительно, одно за другим.

Гарри зажмурился.

«Я тоже».

Фраза, которая не говорит ничего конкретного — и одновременно говорит всё. Фраза, от которой у Гарри внутри всё оборвалось и полетело в какую-то тёмную, ледяную бездну.

Что «тоже»? Что ты хотел этим сказать? О чём вы говорили вчера? Когда ты успел стать для неё тем человеком, с которым она делится тем, чем не делится со мной?

В висках стучало, перед глазами всплывали картинки, одна отвратительнее другой: Сириус и Гермиона на балу, её пальцы на его руке, их силуэты в свете свечей, как они вернулись в зал — она сияла, он был спокоен. Он смотрел на неё через весь стол, наливал ей кофе по утрам.

Гарри думал, что это забота. Крёстный заботится о его подруге — что здесь такого? Он сам его просил.

Какой же он дурак…

Это не забота, а уже что-то другое — то, о чём не говорят вслух, что прячут в карманы поглубже, что носят в себе, как незаживающую рану.

И она… она тоже.

«Мне не следовало говорить этого вчера». То есть они беседовали вчера, пока Гарри лежал в своей комнате и думал, как завтра соберется с духом и расспросит её, — она уже откровенничала с Сириусом.

— Извини… — голос Гермионы дрожал. — Спокойной ночи, Сириус.

— Спокойной ночи.

Шаги, лёгкие, быстрые. Гарри отшатнулся от стены, развернулся и, уже не скрываясь, взлетел вверх по лестнице. Плевать, услышат его или нет. Плевать, скрипят половицы или нет. Плевать!

В комнате он упал на кровать, сжал кулаки и зарылся в одеяло.

Ревность, которую он душил годами, вырвалась наружу, жгучая, как драконий огонь, удушающая, как дементор: она разливалась по венам, пульсировала в висках, сводила челюсти до скрежета. Он вспомнил Крама — и захотелось засмеяться. Крам был никем — просто парень, с которым она танцевала, просто соперник, которого можно было ненавидеть открыто, не стыдясь. Рон был другом — и это делало ревность грязной, запретной, как будто он предавал их дружбу самим фактом этого чувства.

Но Сириус?..

Сириус был его крёстным, человеком, которого он только-только обрёл после двенадцати лет одиночества. Человеком, который должен был быть на его стороне, который сам советовал ему сегодня утром: «Просто будь рядом, Гарри».

«Просто будь рядом».

А сам беседовал с ней ночью у камина и говорил «я тоже»...

Гарри резко выдохнул и сел на кровати, сжал пальцами край матраса — до боли, до побелевших костяшек, точно так же, как Сириус сжимал свою чашку этим утром.

«Не дави на неё».

Да, теперь он понял. Это был не совет, а скорее мольба: «Не заставляй её выбирать, потому что я боюсь, кого она выберет». Или: «Я знаю, что она не выберет тебя и мне жаль, но я ничего не могу с этим поделать».

За окном занимался серый безрадостный рассвет — такой же, какой встретил Сириуса несколькими часами ранее. Гарри смотрел на полоску света, что пробивалась сквозь занавески, и чувствовал себя так, будто его предал самый близкий человек, будто его ударили в спину, а он даже не может закричать — потому что тот, кто ударил, тут же бросился бы его спасать, рискуя собственной жизнью.

Предательство было невольным, потому что любовь не выбирают.

Но от этого было не легче.

* * *

Утром всё было как всегда, и это было хуже всего.

Гермиона сидела за столом с книгой — на этот раз держа её правильно, — и пила чай. Сириус стоял у плиты, тихо ругаясь на магловский тостер, который снова заедал, не отдавая тосты. Солнце, робкое и бледное, рисовало на полу золотые квадраты — те самые, в которых вчера кружились пылинки, а сегодня Гарри не мог на них смотреть.

— Доброе утро, — сказал он, садясь за стол. Голос прозвучал спокойно. Хорошо, значит, он ещё умеет притворяться.

— Доброе, — отозвалась Гермиона, не отрываясь от книги.

Сириус поставил перед ним тарелку с тостами, Гарри перехватил его взгляд — серый, усталый, с тёмными кругами под глазами. На секунду их глаза встретились, и Гарри физически ощутил, как между ними пробежало что-то тёмное. Сириус знал, знал, что Гарри что-то подозревает, но молчал.

— Ты плохо спал? — спросил он, не глядя на Гарри.

— Нормально, — отрезал тот. — Просто мысли.

Сириус кивнул, ничего не сказал и отвернулся к плите, а Гарри смотрел на Гермиону, на то, как она перелистывает страницу, как поправляет прядь, выбившуюся из-за уха, как рассеянно помешивает чай, хотя сахар давно растворился.

Она тоже не спала, он видел это по её глазам, по лёгкой припухлости век, по тому, как она двигалась — чуть медленнее, чем обычно.

Думала всю ночь о Сириусе, да? Или вспоминала чёртового Крама?!

— Что-то случилось? — спросила она, поднимая глаза от книги и глядя на Гарри.

На секунду ему захотелось ответить честно.

«Да, Гермиона, случилось. Я слышал всё ночью, ваш разговор. Я знаю, что вы оба скрываете что-то от меня, как будто я ребёнок, которого нужно беречь».

Но он представил её лицо после этих слов, представил, как она побледнеет, как задрожат её губы, как она попытается объяснить — и не сможет.

И промолчал.

— Нет, — сказал он и заставил себя растянуть губы в улыбке. — Всё в порядке.

Завтрак продолжился в тишине, но теперь это была не та тишина, что раньше: не уютное молчание и не передышка между фразами. Она была полна тех слов, что прозвучали ночью у камина, и тех, что Гарри не решался произнести.

«Я тоже».

Он откусил тост, хлеб казался картоном, чай — кипятком без вкуса. Он смотрел на них обоих — на Сириуса, что стоял у плиты с неестественно прямой спиной, и на Гермиону, что читала книгу, не видя ни строчки, — и думал о том, что правда, которую он узнал, уже начала отравлять всё: их дружбу, доверие и даже дом…