Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Воспоминания о трёх самых тяжёлых годах в моей жизни будут преследовать меня до самой смерти. Не удивлюсь, если даже на предсмертном одре я буду вспоминать о тех временах, поливая себя помоями за собственную же бесхребетность.

Три года, наполненные самыми разными эмоциями: от беззаботного смеха до слёз, приглушаемых струёй душа. От похвальбы и благодарностей со стороны взрослых до откровенного презрения сверстниками. От… если всерьёз начну перечислять, то и до завтра не закончу, так что скажу проще: плохого за три года наберётся так много, что хорошее без вооружённого взгляда не заметишь.

Я убежала. Снова. Мне уже осточертело бегать, но что я могу? Как я могу попереть против собственной психики, когда она уже в который раз за сегодня оказывается на грани?

Я не хочу! Не хочу думать и приходить к одному неизбежному выводу: помолодевшее тело так или иначе означает, что мне придётся снова пойти в школу. Причём не просто в какую-то школу, а в ту самую, где мне придётся ещё годик, а может и все два, терпеть издевательства над собой.

Что я могу одна против почти целого класса откровенных упырей, которым палец в рот не клади, лишь бы кого-нибудь загнобить? Ничего.

Я не Алиса — я не стану бить морду, только услышав в свой адрес оскорбления. Я вбила в свою глупую голову, что слова круче кулаков, а по факту я просто струсила.

Сломали бы нос? Да и хер с ним!

Разбили челюсть? Ну так и я тебе пару рёбер переломаю!

Рёбра мне сломали? Я полежу месяцок в больнице, но твою гордость размажу до атомов!

Отчислили бы меня за это? Дак мне оно и надо было — видеть ваши грёбаные рожи каждый день то ещё удовольствие!

Это сейчас я такая вся из себя смелая, а тогда я была трусихой. Я просто поджала хвост и сбегала от реальности при первой же удобной возможности в мир своих грёз. Алиса верно сказала: надо было найти главного и набить ему морду, да и бить её всякому, кто посмеет меня унижать.

Но что толку от осознания? Я меньше себя ненавидеть не стала, а если засунуть меня снова в школу, то я не смогу. Я не подниму кулаки, если только Камикадзе не вышвырнет меня из-за руля и не примется делать всё за меня. Не хочу потом разгребать тот бардак, что он устроит моими руками.

А знаете, что самое обидное?

Родители!

Родители бросили меня на произвол судьбы… хотя как бросили? Они же меня в этот котелок и засунули со словами: «школа престижная, отучишься там три года и сможешь поступить без особого труда туда, куда захочешь».

Ага, куда захочу?

А вот хрен там плавал!

Я не поступила туда, куда хотела. Я прекрасно знала необходимые для поступления предметы и набрала проходные баллы, но вот физкультуру я завалила с таким треском, что меня ещё месяц родители поносили на чём свет стоит. И знаете что? Я даже рада, что туда не поступила — прошло совсем немного времени, и моя детская мечта улетучилась со скоростью сверхзвукового истребителя — быстро, стремительно и я даже сама не поняла, как так получилось.

А с чего я вообще решила, что попаду именно в ту школу, а не окажусь в другой? Здесь всё будто… будто назад во времени сдвинулось. Если бы не упоминание Оленьки о худруке и речь о родителях, то меня бы, может, и не накрыло. Я бы спустила всё до очевидного «ну школа и хрен с ней», но это… слишком много совпадений и… и моё почти не дающее осечек шестое чувство буквально верещит об опасности.

Я вцепилась руками во что-то мягкое и уткнулась в это же лицом. Не могу перестать плакать. Я не могу контролировать тот животный страх, что ещё в столовой накрыл меня с головой.

— Не хочу… я не хочу туда возвращаться… что угодно, но только не снова! — с психа я распрямилась, схватила мягкий объект обеими руками и швырнула в стену, а затем свернулась калачиком, поджав колени и рыдая уже в них. — Хочу домой!

«Иди», — зазвучал будто хрусталь в моей голове голос.

Я быстро вытерла запястьем слёзы и подняла взгляд. Дыра в пространстве искрилась по краям, сияла и закручивалась в спирали. Там я вижу себя, лежащую на диванчике в последнем вагоне метро. Там моё лицо расплывается в улыбке, а здесь я будто слышу мелодию Хатсуне Мику, восхваляющую счастье:

— Viva, viva Miku.

— Viva, viva Happy, — тихо поправила я, улыбаясь как полоумная.

Дыра в мою реальность будто зовёт меня. Я тяну руку к дыре и лишь кончики пальцев касаются её поверхности, как я отдёргиваю руку, почувствовав обжигающий холод. Изображение в дыре пошло рябью, подобно той, что бывает от брошенного в воду камня. Через десять секунд картинка снова стала чёткой.

«Я не имею права держать тебя здесь силой», — в голосе из хрусталя едва улавливались нотки вселенской печали. — «Возвращайся, если хочешь».

— Я правда могу вернуться?

«Да».

Стоит мне лишь руку протянуть, и мне снова будет двадцать шесть.

Я протяну лишь руку, и угроза школы не будет висеть у меня над душой. Я не пройду через ту психологическую мясорубку, через которую меня однажды уже так любезно против воли прокрутили. Я не испытаю снова ту боль, которую уже как восемь лет пытаюсь похоронить как можно глубже в себе, а она упорно выползает из могилы обратно в мир живых.

Я вернусь, и летний зной сменится весенней слякотью, а Советский Союз останется лишь в истории, равно как и все те люди, которых я здесь встретила.

Я огляделась по сторонам. Ноги притащили меня в домик вожатой на мою кровать, а я закуталась в одеяло, будто в плащ. Её рядом нет, да рядом вообще никого нет! Есть только я и портал в мою реальность, да плакат с пионерами…

… пионерами, да?

Вы, должно быть, шутите?

Безумие буквально пропитало всё окружающее вокруг меня. Я давно уже не в себе и слетела с катушек, а мозг, поняв всю безвыходность своего положения, выдал крайне головокружительный кульбит.

Является ли этот лагерь лишь плодом моего воспалённого воображения? Сборник ли это разномастных картинок в моей голове? Или всё это происходит на самом деле?

Да какая это к чёрту иллюзия?! Да, это всё похоже на сюр, на творение изрядно захмелевшего Пикассо, и пусть мои нервы уже на таком пределе, что натяни чуть сильнее и последняя нить порвётся. Пусть я и устала так, что готова на долгие годы провалиться в сон, я не могу спорить со своими чувствами.

Этот лагерь вырвал меня из моего привычного уклада жизни:

Здесь есть люди, к которым я за такой короткий срок успела прикипеть, хотя я толком и не знаю их. Для меня это нормально: быстро привязываться к людям, если найду в них что-то, что меня зацепит, и да, я прекрасно помню, как эта самая способность не раз приводила к тому, что я разочаровывалась в людях и закрывалась в самой себе.

Как бы это глупо ни звучало, но в моей груди разгорается чувство, а в животе распускаются бабочки. Влюбилась. Влюбилась, как в сказках принцессы влюбляются в рыцарей, спасших их от дракона. Он не выдал меня Алисе, хотя она и так знала, что я в подсобке.

Я хочу дать волю своим чувствам, но боюсь врезаться в стену безразличия. Боюсь услышать отказ, боюсь быть отвергнутой, а потому я поступлю так, как поступала почти всегда — залью огонёк водой, а всех бабочек выпущу на волю.

Два дня, и от чувств останутся лишь воспоминания.

Я могла лишь мечтать о том, как дам обидчикам отпор, и здесь эта мечта стала реальностью — я подралась с местной хулиганкой. Не важно, что в этом противостоянии победа досталась не мне — важно то, что я не отмолчалась и не стала терпеть.

В этом лагере я будто приспустила железный занавес, давая своему внутреннему ребёнку посмотреть на мир снаружи.

Могут ли люди быть добрыми? На этот вопрос мне и предстоит найти ответ.

— Я остаюсь, — прошептала я на выдохе. Щелчок пальцами и дыра с тихим хлопком закрылась. — Я не пойду домой.

Руки потянулись в карманы в надежде найти там каким-то чудом сигарету. Чуда не случилось, но шелест обёртки напомнил мне о презенте Ульяны — горстке «компенсационных» конфет. Я избавила первую попавшуюся от обёртки, закинула в рот… и тут же выплюнула обратно.

Концентрация кислоты настолько убойная, что мокрые от слёз глаза чуть на лоб не полезли, а я не запросила пощады.

Да это же самый обычный круглый леденец! Хотя… нет, совсем не обычный: мало того, что он щедро обсыпан кислой пудрой, так ещё разрезан посередине и неаккуратно спаян, а внутри есть полость и в ней тоже какой-то наполнитель.

Морщась я вернула конфету обратно. Рецепторы чуток пообвыклись, а кислый привкус уже их не обжигал, и я смогла почувствовать лёгкий привкус клубники.

Спасибо, Ульянка. Хоть ты и заноза в заднице, но твой самопальный леденец окончательно привёл меня в чувства.

Дыра в мою реальность — не иллюзия. На том месте, где она была, есть слабый энергетический след, который я вижу как лёгкую дымку. Я действительно могла вернуться домой, вернуться в привычный мне круговорот дней и обозвать это жизнью, хотя от жизни там ничего толком и нет — лишь существование от гонорара до гонорара.

Может, зря я так? Может, стоило вернуться?

— Хочу домой, — я представила, как проделываю дыру в ткани мироздания и открываю портал в питерскую подземку. Ничего.

Может, стоит пальцами щёлкнуть? Щёлк и… ну пожалуйста! Ну откройся! Ну же! Ну! Трижды щёлкнула и ничего, кроме ноющих пальцев, не получила.

Значит, это была одноразовая акция? Может, оно и к лучшему: бежать мне больше некуда, разве что из лагеря.

Что же меня ждёт, когда смена кончится? Не знаю и знать не могу. Может, вернусь, а может, и останусь.

Если вернусь, то… не знаю. Не знаю, буду ли я прежней собой, если даже сейчас, даже спустя всего лишь шесть часов, я чувствую, как во мне что-то проржавевшее насквозь начало двигаться.

Если останусь, то меня снова ждёт школа и, возможно, лишь возможно, меня встретят там старые знакомые и так ненавистные мне лица. Справлюсь ли я в этот раз? Сама не знаю, но сидеть сложа руки уж точно себе не позволю — извернусь, но попробую добиться от родителей понимания хотя бы в этот раз, хотя вряд ли из этого выйдет что-то путное. Знаю, пыталась уже поговорить с ними:

На втором году обучения, а это десятый класс, нет экзаменов, да и каких-либо подготовительных тоже. Подростки вкушают свободу перед тяжёлым последним годом, и эти сволочи почему-то решили, что именно в этом учебном году на мне можно оторваться по полной программе. Я не выдержала и позвонила родителям. Я обливалась слезами и умоляла их мне помочь, забрать меня отсюда, перевести в другую школу или я в петлю полезу, а они… они…

— Потерпи, — рыкнула я, раскусывая леденец. Во рту будто тысячи маленьких хлопушек взорвались. Шипучая карамель!

Мои мольбы были нужны только мне, не им.

Они меня слушали, но не слышали!

Не хотели слышать!

Потерпи?! Это ли стоить говорить ребёнку, тянущемуся одной рукой за верёвкой, другой — за мылом, а ногой притягивающей табуретку поближе к толстой ветке дуба, видавшего не одно поколение дураков, лелеющих мысль повеситься на его ветвях?!

Потерпи… и сделай выводы. Я и сделала вывод: родители не любят меня. Если бы они действительно любили, то не думали бы о моём «блестящем» будущем, а подумали бы обо мне как о человеке. Если бы в их сердцах действительно была бы любовь, то они бы прислушались к моим мольбам и сразу же забрали меня из того кошмара, но нет! Нет! Им было плевать!

Плевать…

Слёзы опять полились ручьём. Моя детская обида испортила мои отношения с родителями настолько, что я уже лет пять как с ними не разговариваю. Именно пять лет назад я написала им записку, собрала сумку и ночью сбежала из дома, а уже через сутки стояла в Питере, поприветствовавшем меня одним из своих самых красноречивых дождей.

Может, он и не был рад меня видеть?

Может, так он меня пытался предупредить, что моё решение бросить всё и переехать было импульсивным, но мне было на всё это плевать.

Я врезала ладонями по щекам.

Хватит уже лить слёзы!

Я поддаюсь. Сдаюсь на волю этого лагеря. Я — мягкий пластилин, готовый растаять от теплоты пальцев и смеющий надеяться, что меня не размажут по стенам, как это делают маленькие дети.

И на этом, пожалуй, я всё. Леденец уже растаял, оставляя кисловатое клубничное послевкусие. Я сделаю то, о чём мой уставший мозг так нещадно молит — провалюсь в сон, давая ему возможность перевести дух и отдохнуть.

Спокойной ночи, поехавший мир…

* * *

Рекомендация к красочным сновидениям: перед сном примите стаканчик яблочного сока внутрь и, засыпая, представьте сюжет своего будущего сна. Я лично вместо сока предпочту бренди, а в представлениях мира я не нуждаюсь: куда меня воображение понесёт — туда и пойду. Красивая сказка или же сущий кошмар, не важно.

Я уже и забыла, когда в последний раз спала без сновидений, но именно сейчас я спала как убитая, видя в мозгу лишь чёрный экран без норовящего разорвать пространство скримера.

Спать и не видеть сны — вот истинное счастье. Сны после себя часто оставляют чувство тоски по приятным моментам или же чувство полного опустошения после кошмара.

Вам это знакомо, да? Вроде бы и легли спать пораньше, а всё равно не выспались.

— Вставай, сонное царство, — меня кто-то толкает в бок. Снова. Я лениво тянусь руками и ногами, и только после этого открываю глаза.

Простыня с двумя торчащими из-под неё руками нависла надо мной.

— Я призрак злой вожатой. Бу-у-у, бу-у-у. Нет мне поко-о-оя, пока ты тут лежишь. Встава-а-ай, встава-а-а-ай!

Я засмеялась. Призрак стянул с себя простыню и обернулся Ольгой Дмитриевной, расплывшейся в тёплой улыбке.

— ОльДмитриевна, до Хэллоуина ещё три месяца.

— Вообще-то это называют тыквенным спасом, но не суть, — вожатая села на кровать, положив простынь у моих ног. — Рада, что тебе стало лучше, а то лицо было такое, будто… а, не важно.

— И вы даже не хотите узнать, что произошло в столовой? — начала возмущаться я, приподнимаясь и опираясь спиной о душку кровати. — Вас это не интересует? Вы же вожатая и…

— А ты действительно хочешь об этом поговорить? — прервала она меня нагло и бесцеремонно, положив мне руку на макушку и пронзительно взглянув в глаза. — Если да, то я готова тебя выслушать.

— Я…

Замялась и отвела взгляд в сторону, поджав колени. Нервно сглотнула и тяжело выдохнула.

— С родителями не клеится.

— Дети в твоём возрасте склонны бунтовать против своих родителей, считая, что они их в чём-то ограничивают, ущемляют или же не понимают.

Меня родители не особо ограничивали и не ущемляли, но факт есть факт — они меня не понимали. Категорически не понимали. Я для них была странным ребёнком, не похожим по характеру на них, а по факту они меня толком и не воспитывали, предоставив самой себе.

Я сама себя воспитала, но буду честной: не раз я ощущала, как в моём воспитании не хватало отцовской руки или же материнской нежности. Я будто бы была где-то недоделанной, а где-то — чрезмерно переделанной

— Да нет, не в этом дело. Просто…

Я прикусила язык. Тщательно выбирай слова, Чехова, а то уедешь в дурку. Не стоит говорить Оленьке всех подробностей о моём разговоре с родителями про "терпение", а то здесь его вполне могло бы и не быть.

— Ничего необычного. Просто, когда мне нужна была их помощь, когда мне могли помочь только они, они не восприняли меня всерьёз и отмахнулись, — я посмотрела вожатой в глаза и тяжело вздохнула. Не в силах долго выдерживать её взгляд, я снова отвела глаза в сторону. — Мне было так больно и обидно. Они будто меня предали.

— Может, они просто не могли тебе помочь тогда? Ты не думала об этом?

— Думала.

— И что надумала?

— Мои проблемы находят больший отклик в сердцах других людей.

Я и оглянуться не успела, как уже была в кабинете у худрука и рыдала.

Кто мне эта женщина? Она мне не мать и никогда ею не была, но почему-то именно тогда я нашла в ней больше сочувствия и понимания, чем в своих родителях: она гладила мне волосы, позволяла рыдать на коленках ровно столько, сколько мне нужно и отпаивала ромашковым чаем, обещая серьёзно поговорить с моими родителями. И она ведь поговорила с ними, но безрезультатно.

Почему на её месте не была моя мама? Почему моей мамы хватило только лишь на «потерпи» и на «я понимаю», а на всё остальное нет?

— Родителям я не нужна.

— Они любят нас как могут, а могут они не всё, но если хочешь, то я могу позвонить им и попросить не приезжать на родительский день. Придумаю какую-нибудь причину, лишь бы тебе было легче.

Её полное сочувствия выражение лица прибило к стене всё моё желание хоть как-то возразить.

— Пусть приезжают, если хотят.

С превеликим любопытством посмотрю на «своих» родителей в этом мире. Интересно, а они так же выглядят или есть какие-то отличия? Тот же ли у них характер? И такой же ли глупой и безответственной я буду для них, какой была в свои настоящие шестнадцать лет?

— О чём задумалась, Чехова? — вожатая выдернула меня из собственных мыслей. В ответ я лишь покачала головой, мол ни о чём. — Ладно, не буду мешать. Ходи, осваивайся, но только делай это в подходящей форме.

Оленька показала пальцем на лежащий на прикроватной тумбочке свёрток с новенькой пионерской формой. Пока я переодевалась, она принялась разбирать кипу бумаг на столе. Оказывается, не такая уж она и безответственная, какой кажется на первый взгляд.

Пару минут, и я сменила спортивный наряд на парадный пионерский. Сидит идеально.

— Галстук завяжи.

Блин! Заметила!

— Ну не люблю я эти ваши удавки! — взвыла я, доставая галстук из нагрудного кармана. Сейчас одену, а как отойду от домика подальше — сразу сниму.

— Я тоже не люблю галстуки, но носить приходится… Ой! Совсем заболталась с тобой! Беги на полдник, пока он ещё идёт.

— Ах, вы…

— Ах, я, безответственная вожатая, — со всей своей присущей несерьёзностью Оленька лишь похихикала, а я пошла в столовую, сняв этот треклятый галстук на полпути и расстегнув верхнюю пуговицу. Так мне дышится легче.

* * *

Полдник уже почти подошёл к концу. Последний из младших отрядов покинул столовую перед самым моим приходом, так что здесь остались только группки пионеров постарше и дежурные.

Сдобная булочка-улитка с изюмом в белой глазури и стакан кефира. Классический полдник.

Я взяла скромную трапезу и села за стол своего отряда, а моего отряда, к слову, и след простыл. Сидеть мне в гордом одиночестве, задумчиво покусывая булочку и попивая кефир, чья кислость и в подмётки не годится самопальному леденцу.

А я так надеялась поговорить с Леной, хотя какой в этом смысл? Она меня не сдала, да и не факт, что сдаст, а особого рвения в ней к разговорам со мной я и не заметила. Пусть так, я не хочу навязываться, но поговорить с ней желание имею — просто хочу понять, что она за человек и чего от неё ждать.

А даже если и так, то я бы всё равно хотела бы с ней поболтать, хотя бы парой словечек перекинуться.

Как показывает практика, в тихом омуте водятся самые бесшабашные черти.

— Привет, — напротив меня сел уже знакомый мне по подсобке у эстрады пионер.

— Шурик, — мои щёки разом вспыхнули от воспоминаний. — Привет. Т-ты тоже любишь просыпать всё на свете?

— Я? — он удивлённо посмотрел на меня, избавляя от упаковки булочку. — В клубе засиделся. Если бы Электроник не пришёл, то я бы там до ужина просидел.

Электроник? Так значит, я угадала, и того парня, с которым Шурик болтал за обедом, действительно Электроником кличут, и у этих двоих свой клуб по кибернетическим интересам.

— А-а-а, вот оно что.

Пальцы едва заметно задрожали, грозясь расплескать наполненный до краёв кефир в стакане.

Трепет сердца, да?

Я скучаю по теплу человеческого тела, по прикосновениям губ, по мягким прикосновениям пальцев. Я, может, и отдала бы себя на растерзание этим чувствам, будь бы я хоть немного поувереннее в себе, в нём и в завтрашнем дне.

Нет, глупости. Забудь об этих чувствах.

Я вылила на огонёк в груди ведро воды и быстро успокоилась.

— Скажи, Шурик, а чем в лагере можно заняться?

— Вступи в клуб, — сухо ответил он, откусив от булочки кусочек.

— Я видела у здания клуба листовки и подумываю об этом, но в какой лучше всего мне клуб будет вступить?

— Вступай к нам, — Шурик заметно оживился. В его голубых глазах будто звёзды зажглись и я утонула в них.

Пионер что-то говорил… говорил… и говорил, а слышала я лишь «Бла-бла-бла, клуб. Бла-бла-бла, НТР».

— Чехова?

— А, что? — я удивлённо хлопнула глазами и залилась румянцем, почувствовав, как пионер ткнул меня пальцем в плечо.

Надеюсь, он не заметил моего взгляда.

— Вступай в кружок кибернетики.

Хотя кого я обманываю?! Конечно же, заметил! Другие вон пионеры заметили и втихую хихикают. Того и гляди по лагерю скоро слухи разлетятся, мол…

— Жених и невеста. Тили-тили тесто.

Да, что-то типа то… Ульяна!

Мелкая егоза в позе руки-в-боки улыбалась во все тридцать два, вгоняя меня в смущение, заставляя спрятать за ладонями горящие щёки. Шурик удивлённо уставился на мелкую, явно не понимая, что только что сейчас она изрекла.

— Ну, как тебе наш Шурик на вкус? — мелкая подмигнула ему. — Ты его буквально взглядом пожирала — прям как он свою булочку.

— Ульяна! — вспыхнула я как спичка.

— Чуть что, и сразу Ульяна? Будто это я виновата в бедах всего человечества.

— Пойдём потолкуем, — я взяла Ульянку за ручку и вытащила её на крылечко перед входом в столовою. — Не пали контору.

— Так он тебе нравится?

— Ну… может быть, чуть-чуть.

— Ты это брось — у него уже есть невеста.

— Невеста? — удивилась я, но хитрая улыбка тут же дала понять, что невеста явно с подвохом. — Что за невеста?

— Наука! — воскликнула она. — Он всё время с Электроником в клубе зависает, и мы даже не уверены, что они там действительно наукой занимаются. Может, они, пока мы не видим, в подсобочке изучают влияние продолговатых предметов на мужской организм.

— Они того, геи что ли?

Так, мозг, а ну стоять!

Воображение уже во всех красках начало представлять, как Шурик и тот другой парень, Электроник, заперлись в подсобке. Шурик этакий альфа-самец дразнит Электроника, а тому и остаётся, что в порыве не очень желанного возбуждения постанывать «ямете кудаса-а-ай».

— Не знаю, — Ульянка пожала плечами. — Может, они и голубки. Я свечку не держала.

Рука-лицо.

— Стебёшься надо мной, да?

— Ну, с подсобкой я пошутила, а вот с наукой — нет. Он часами готов рассказывать о всякой научной белиберде, а вот другие темы его не интересуют.

Улька избавила булочку от обёртки, превращая её в длинных хлебный лоскут.

— Ты в этом уверена?

— Ага. Он мальчик смазливый — девочкам такие нравятся. И ведь, понимаешь, в чём гвоздь программы: ему ведь признавались, и уже не раз, за все те три года, что он сюда приезжает. И всем он отказал.

— И тебе тоже он отказал?

— Тю-ю-ю, — девочка закинула последний кусочек булочки и, облизывая заляпанные глазурью пальцы одной руки, другой она отписала мне щелбан. Дать бы тебе подзатыльник в ответ, но, так и быть, сегодня я проявлю к тебе акт милосердия: скажи спасибо леденцу. — Не люблю ботаников — с ними скучно.

— Значит, у меня нет шансов?

— Может, и есть, но тут подход нужен.

— И ты его знаешь?

— Я? Не-а! Я хочу играть, веселиться, творить шалости, а не обжиматься по кустикам с мальчиками. Вот, может, потом, годика через два… или через три… а может, и никогда.

Ульянка запрыгнула на перила и съехала по ним. Когда её ноги коснулись земли, она посмотрела на меня так… пронзительно, даже печально? Будто из моря безудержного веселья на пару секунд всплыло осознание того, что когда-нибудь и у неё причин для веселья может не остаться.

— Не торопись взрослеть.

Она снова стала прежней собой, улыбнулась и вприпрыжку отправилась в сторону, как мне кажется, спортивной площадки.

Не торопись взрослеть, да? Права ты, Ульянка, нет там ничего такого в этой взрослой жизни — обиженные взрослые навешали нам лапшу на уши, точно так же, как когда-то навешали её и им.