Сказание о Неоскверненном (гет)

«Мы — вороны Одинокой горы, — сказал он. — Мы говорим на языке, который знали ваши деды, но нынешние люди его забыли. Мы — народ древний и мудрый, и мы всегда были друзьями гномов».

Старый ворон обращаясь к Бильбо и гномам, Хоббит, глава «На пороге».

Сразу после произошедшего я поспешил на юг, к Ормалу, южному Светильнику, дабы вблизи увидеть местное светило. Причина тому была проста: во время своего пути к Альмарэну я прошёл мимо и не смог посмотреть на одно из величайших творений Валар вблизи. Это нужно было исправить. Не только из-за моего стремления полюбоваться прекрасным, но и для увеличения собственной силы.

Ещё из первых книг Профессора я помнил, что эльфы, побывавшие в Валиноре и своими глазами видевшие свет Древ, были гораздо сильнее своих собратьев, решивших до последнего оставаться в Средиземье.

Среди них даже существовало даже официальное разделение на Калаквэнди — эльфов Света, и Мориквэнди — эльфов Тьмы, между которыми проводилась очевидная разница.

Первые были гораздо сильнее, мудрее и прозорливее вторых, о чем говорилось даже в "Сильмариллионе":

«Они были выше и сильнее тех, кто остался в Средиземье; в их глазах сиял свет Древ, а их руки обладали мастерством, недоступным другим».

Да, последнее было заслугой Валар, обучивших и вооруживших их самым совершенными технологиями и оружием, но факт остаётся фактом: калаквэнди, в число которых входили нолдор и часть тэлери, были гораздо могущественнее своих не знавших света сородичей, что подтверждалось тем, что многие из них становились вождями мориквэнди.

Ярчайший тому пример — Галадриэль, по книге ставшая править нандор, лесными эльфами Лориэна, которые почитали её как настоящую богиню.

«Хотя нет. Плохой пример», — подумал я, переставляя ноги по узкой каменной тропинке, ведущей к основанию Ормала. — «Она слишком выделяется даже среди светлых. Тогда лучше Финрод и Ородрет с их Нарготрондом».

В общем, свет в этом мире был прямым синонимом могущества, знаний и силы духа, что многое значит, учитывая неиллюзорную вероятность встретить чудовищ Мелькора, главное орудие которых — развращающие яды, тьма и порча.

Можно сказать, мне повезло: очнувшись раньше остальных эльфов и своими глазами увидев сияние Иллуина и Ормала, впитав их свет и тепло, я по определению стал гораздо сильнее своих сородичей. Ведь одно дело — свечение Древ, созданных как совершенная, но замена, другое — Светильники, сосуды с чистым, первозданным светом.

Однако свет свету рознь. Если у тебя не хватит решимости, способностей и таланта его применить, он лишь станет ношей, который утянет тебя на дно. Яркий тому пример — Феанор, величайший из эльдар, который, несмотря на свою силу, бесславно погиб, так и не сумев выполнить свою клятву и обрекая свой народ на тысячелетия изгнания.

Я прекрасно понимал, что до того упомянутого эльфа мне как до Луны… кхм, она же ещё не существует. До Утумно на коленях, поэтому стремился получить хотя бы каплю возможного могущества, дабы защитить собственную жизнь. Для этого я планировал забраться на самую вершину Ормала и уже там впитать максимальное количество света.

«Да, не факт, что сработает, но попытка не пытка», — думал я, останавливаясь у подножия Светильника и замирая, пытаясь полностью его рассмотреть. Если Иллуин на севере казался мне холодным и пронзительным, то его собрат больше напоминал Солнце, каковым оно должно стать в будущем — ярким, живым и тёплым.

Его основание было шире любого города, который когда-либо построят смертные, а вершина — выше, чем могла взлететь любая птица. Это была не просто башня, коей её представляли многие фанаты или читатели, а застывший водопад расплавленного янтаря, уходящий в зенит, что на самом деле было логично. Ибо ни один обычный камень не выдержал бы подобного давления.

Мне приходилось постоянно задирать голову, дабы увидеть вершину, от чего шея начинала неметь, но я видел лишь бесконечную вертикаль, пронзающую слой за слоем облака, которые даже не могли к приблизиться Ормалу, превращаясь в сияющую дымку.

Светильник не просто сиял. Он натурально гудел, как закрытый крышкой котёл с кипящей водой. Этот низкий, вибрирующий звук болью отдавался в моих костях, напоминая о недавние муки, которые мне причинил смех одного жизнерадостного Валар. Не самое приятное чувство.

«Я не злопамятный, но при возможности Тулкасу это припомню», — подумал я, вспоминая то недавние дни, пока мне приходилось отъедаться фруктами и кореньями, ожидая, пока тело не заживёт, позволив мне отправиться в путь.

Кстати, немалую роль в исцелении сыграл свет Ормала, без помощи которого, я уверен, мои шансы отправиться на тот свет были гораздо выше. Его сила, густая, тягучая, как мёд, словно ложилась на моё тело, пропитывая кожу, волосы, мышцы, кости и внутренние органы, избавляя от боли и давая вздохнуть спокойно, не смотря на переломанные ребра.

«Главное, чтобы он и дальше был ко мне милостив», — хмыкнул я, положив ладонь на идеально гладкий камень столпа. Он оказался тёплым, почти пульсирующим. Словно внутри него билось огромное, превосходящее все мои представления, сердце. Это успокаивало. Дарило странный, но такой приятный покой на душе. Веру, что всё будет хорошо и у меня всё получится.

Но одновременно с этим пришла печаль.

Этот мир был богат на хорошие эмоции. Красивые виды, вкусная еда и теплый, греющий свет дарили покой, который я ни разу не чувствовал в своем прошлом мире. Да, кто-то может сказать, что без тьмы нет и света, что без плохого нельзя оценить хорошее, что подобное быстро надоедает и в таком мире, лишенном опасности, страха, той самой перчинки, очень скучно жить.

Авторитетно заявляю: нет. Ни в коем разе. Все это мысли людей, которые с рождения жили в мире, где тень была обязательной спутницей света, а всякие хвори, опасности и природные бедствия — жизненным фоном, без которого реальный мир даже представить сложно. Они просто не понимают, насколько тяжелой и давящей была их жизнь, научившись видеть плюсы даже там, где их нет.

В этом нет ничего плохого, даже наоборот — такая воля к жизни заслуживает уважения. Однако, если бы мне дали выбор, всю жизнь провести в эпоху Светильников или после их падения, я без раздумий выбрал первое. Да, кто-то скажет: "Скучно и трусливо". На что я отвечу, что он просто не жил в том мире идеальной Гармонии — мире настолько прекрасном и чистом, что все мои слова, сравнения и зарисовки не передадут и сотой доли того великолепия.

Оттого моя печаль и была так глубока.

Ведь я понимал: рано или поздно, но все это богатство исчезнет. Рухнет по злому замыслу Мелькора, слишком завистливого, чтобы признавать чужие труды, и слишком эгоистичного, чтобы становиться лучше, используя свои силы для созидания, а не разрушения. Это была первая причина, почему я заочно возненавидел Темного Властелина, даже не встретившись с ним лицом к лицу.

Вот только моя ненависть была бессмысленна. Уже сейчас, стоя у подножия Ормала, я чувствовал его. Тот странный, мерзкий запах, который изредка пробивался сквозь силу Ауле. Здесь он был особенно силен.

Это могло значить только одно: Мелькор уже начал готовиться к обрушению Светильников и ждет только подходящего момента, когда Валар расслабятся и вместе с Майяр запрутся в Алмарэне. Слава Эру, этого пока не произошло, ибо, пока я спешил сюда, то заметил нескольких младших духов, спешащих по своим делам.

«В любом случае, нужно поспешить», — подумал я, доставая из-за спины два небольших костяных топорика, выточенных мной из лопаточных костей одного местного вида лосей. Крепкие и легкие, своей остротой они, может, и уступали металлу, но это было лучше, чем лезть на отвесную скалу с голыми руками.

Вдох, выдох, напряжение мышц, готовность… и…

— А ты кто такой?

В моей голове прозвучал чирикающий, высокий голос, заставивший меня неловко запнуться (что в теле эльфа само по себе было нонсенсом) и пропахать лицом целую траншею. Настолько я оказался шокирован.

— Ты чего? Червячков ищешь? Их тут нет. Слишком жарко. Лучше иди дальше, за озеро. Там их много. — Опять прозвучал этот голос, заставив меня всерьёз засомневаться в собственной адекватности.

«Так, какого чёрта происходит?» — задался вопросом я, подняв голову и начав осматриваться по сторонам в поисках источника звука. Однако никого не было. На той поляне, на которой я замер, была лишь трава, маленький пляж от небольшого озерца, янтарная громада Светильника и крупный, трёхметровый (10 футов) в холке носорог, на носу которого умостился небольшой серый скворец.

— Ты кого-то ищешь? — Опять послышался голос, источником которого оказалась та самая птица. Она что-то чирикала, но одновременно с этим мне в голову словно вливался смысл, который она хотела донести. — Его здесь нет? А когда прибудет? Что вы будете делать? Ты такой странный? Что это за перья у тебя на голове?..

«Так, стоп», — мысленно ругнулся я, принудительно обрывая лепет странной птицы и попытавшись осознать, как это возможно. Я, конечно, знал, что попал в волшебный мир, но говорящих птиц я что-то не помнил.

Хотя... Стоп.

Точно.

Перед глазами словно сами собой пронеслись страницы Сильмариллиона, где чёрным по белому говорилось:

«В те дни эльфы ещё мало знали о других существах, обитавших в Арде, но они любили всё живое и называли зверей и птиц своими братьями. Они понимали голоса птиц и зверей, и те отвечали им; и эльфы давали им имена на своём языке, и учили их мудрости, которой владели сами».

Прибавим к этому тот факт, что в том же "Хоббите" часто упоминали, что в пении птиц есть частичка первоначальной Музыки, а сам Манве поделился с ними частью своего духа и понимания, и получим ответ.

Прямо сейчас передо мной была одна из тех немногих животных, обладающих разумом, что в Средиземье было не такой уж редкостью. Вороны Одинокой горы, дрозды Дейла, Меарас, королевские кони, великие пауки и даже варги, хотя двое последних были отродьями Врага.

Для меня же появление этого создания несло как плюсы, так и минусы. С одной стороны — это было первое живое существо, с которым я мог нормально поговорить, посоветоваться, поделиться эмоциями, просто излить душу, что было крайне необходимо. Ведь люди и эльфы не могут быть одни. Мы собираемся в стаи, вьём города. Нам требуется компания. Разговоры. Обмен знаниями, эмоциями, впечатлениями.

Я же уже неизвестно сколько времени пребывал один, не в силах даже слово кому-нибудь сказать. Это угнетало. Вносило ту самую неприятную горчинку в прекрасный букет Весны Арды.

Минусов же было два. Во-первых, любая птица — в первую очередь посол Манве. Они рассказывают ему об увиденном, служа его глазами и ушами в Средиземье. До этого мне везло, и я не попадался на глаза этим пернатым шпионам, но сегодня моя удача меня оставила.

Вторым минусом была речь. Ещё в начале, когда я только отправился в путешествие, то хотел по привычке начать разговор сам с собой, дабы хоть немного облегчить собственное одиночество. Уже вдохнул, напряг горло и хотел было родить первый звук, как тот болезненно застрял у меня в горле.

В тот момент казалось, что мне словно ком в глотку запихнули. Настолько болезненными и неприятными были те ощущения. Словно кто-то могущественный и не желающий попадаться на глаза запретил моему телу говорить.

Кто это был — вопрос даже не стоял. Только Эру обладал подобной властью, и он очень не хотел, дабы моя земная речь прозвучала в этом мире.

Причину подобного я понял гораздо позже, когда своими глазами увидел Альмарен, на собственной шкуре ощутил мощь голоса Тулкаса, а также вспомнил все книги, фильмы и статьи о трудах Профессора, пока исцелялся от ран.

В отличие от моего прошлого мира, где во главе угла стояла материя и изучающие её науки, такие как небесная механика, алхимия и свободные искусства, в Арде на первом месте стояло слово. К примеру, если взять слово "камень" и сам камень, первостепенным будет именно "камень", ведь именно оно отсылало к Айнулиндалэ, Музыке Айнур, к тому самому Первому слову, которое произнёс Эру на заре существования мира и от которого пошло всё остальное.

Именно на этом правиле основывалась большая часть эльфийской магии. Когда эльдарский целитель говорил "эсталиэ" (квенья — исцеление), водя руками с целительными растениями над раной, он не просто читал заговор, как какая-нибудь человеческая шаманка. От его слов начинала резонировать сама лечебная суть растений, напрямую передаваясь пациенту.

Слово определяет суть. Таков непреложный закон Арды.

И тут в это уравнение попадаю я. Эльф с воспоминаниями человека, чей язык лишь банальный инструмент, суть которого — обмен знаниями, угрозами, ложью и прочей гадостью, который в этот мир придёт только после воцарения Мелькора.

Не зря в одном из стихотворений моего любимого писателя были такие строчки:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изреченная есть ложь.

Начни я бездумно разбрасываться словами, то мог бы причинить миру едва ли не больше вреда, чем сам Архивраг.

Первое, что произошло бы, — это осквернение имен. В Арде всё имеет "истинное имя". Если бы я назвал древний, пропитанный светом маллорн просто "деревом" или, хуже того, использовал какой-нибудь научный термин из своего прошлого мира, вроде "растение семейства таких-то", то сразу бы совершил акт духовного насилия. Ведь мое слово не содержало бы в себе главного — любви Йаванны, которая бережно создавала его и оберегала от загребущих лап Мелькора. Оно было бы пустым, стирало бы любую индивидуальность, превращая живое чудо в мимолетный звук.

Второй проблемой стал яд понятий. Мой родной язык сам по себе нес концепции, которых Арда еще не знала или отвергла: цинизм, недоверие, серая мораль, предательство, интриги, ненависть, яд. Даже само понятие зла, которое этот мир еще не знал. Попытавшись привнести что-то свое, я бы ничем не отличался от книжного Саурона, пытавшегося исказить Арду через свое Черное Наречие.

Третьей причиной был вес слова, а точнее, его полное отсутствие. В моем мире каждый человек был хозяином своего слова: захотел — дал, захотел — забрал. В Арде же Клятва — это метафизическая цепь, способная сковывать даже богов, что не раз показывали Валар, и в том числе Мелькор.

Если бы я заговорил на своем родном языке, то почти сразу оказался бы в смертельной ловушке. Любое случайное утверждение, скажем, "я больше туда не полезу", могло обрести силу нерушимого обета, за нарушение которого меня бы так перекорежило, что Мелькор лишь уважительно покивал.

И причина всего этого проста: в эту эпоху воля Илуватара слишком близка к поверхности речи. Запрет на мой язык был не каким-то наказанием, а защитой от собственной неосторожности.

— Ты молчишь? Тихий. Скучный. Почему ты не заговоришь?

Но это не отменяло главного — мне нужно было срочно заговорить с этой птицей, и сейчас я видел только один вариант.

«Надеюсь, всё получится», — подумал я и, напрягая все силы души, произнес:

… Мне это трудно дается.

— О! Ты говоришь! — радостно воскликнул он, замахав крыльями.

На что я мог лишь улыбнуться, вытерев со лба выступивший пот. Тяжело, с перебоями, но у меня получилось. Как? — спросите вы, если Эру физически запретил мне даже слово произносить. Все просто.

Осанве, или телепатия, а если точнее — взаимообмен мыслями.

Эта удивительная способность, доступная любому существу, обладающему феа (душой), начиная самыми могущественными Валар, использующими её как основной способ общения, заканчивая людьми, у которых с применением этого таланта были определённые проблемы.

Да, у неё были некоторые ограничения и ряд особенностей, делавших её менее удобной, чем простая речь, но сейчас это был мой единственный способ общаться хоть с кем-то, не нарушая запрета Илуватора.

— Кто ты? Кто ты? — продолжал заваливать меня вопросами скворец, слетев с рога носорога и скача вокруг меня на своих маленьких лапках.

…Эльф, — с трудом ответил я, напрягая всю силу воли, дабы достучаться до разума птицы. Иного пути не было. Мы были разные видами, а опыта подобного общения у меня не было от слова совсем. Даже одно слово давалось мне тяжело, не говоря уже о полноценных предложениях. Приходилось напрягать все силы, дабы вести диалог.

— Эльф? Что? Птица? Зверь? Что-то ползающее? — склонив голову на бок, спросил птиц.

Ни то, ни другое, — ответил я, решив работать медленно и основательно, "выговаривая" каждое слово. — Я дитя Эру. Первый проснувшийся.

— Птенец Создателя? Правда? — радостно запрыгав на месте, чирикнул он, а затем приземлился на рог носорога. — Ты слышал? Слышал? Он птенец Создателя! Они наконец появились!

— Угоу… — промычал многотонный зверь, медленно покачав головой.

— Не обращай внимания. Он хороший, просто говорит медленно, — приняв немногословность товарища на свой счёт, ответил птиц, а затем предвкушающе блеснул глазами. — Нужно рассказать об этом королю! Побыстрее! Он будет рад!

И уже взмахнул крыльями, чтобы взлететь, как его остановил мой ментальный восклик.

Стой! Пожалуйста, — попросил я, напрягая все силы. — Не нужно. Он не должен знать.

По сути, это был акт отчаяния. Если бы он захотел, то мог в любой момент взлететь и умчаться в Альмарэн, а я бы не смог его остановить. Да, у меня была праща, которой я владел на весьма достойном уровне, но пока я достал бы её, зарядил и замахнулся, прошло бы слишком много времени…

Та просьба была моей единственной надеждой на выживание.

— Хорошо, — неожиданно кивнул скворец, дёрнув клювом, заставив меня безмолвно замереть.

Так просто? После всего одной фразы нарушил свою верность королю?

Почему послушал? — неверие было настолько сильно, что я не смог удержаться от вопроса.

— Ты же попросил. Этого достаточно, — ответил птиц, введя меня в ещё больший ступор.

Только потом, хорошенько пообщавшись с этой птахой, я понял причину. Осанвэ не было простым обменом мыслями, как это кажется со стороны. Вместе с мыслями каждый из говоривших посылал свои эмоции, глубинные чувства, истинные намерения. Это практически исключало возможность лгать или недоговаривать, позволяя полностью доверять собеседнику.

Лишь по трём фразам этот скворец узнал о гложущих меня чувствах, страхах, переживаниях и, будучи существом светлым, не запятнанным тьмой человеческих пороков, решил помочь, не сообщая ничего своему повелителю.

Это… было поразительно. Насколько чистым и непорочным был этот мир и его обитатели, в отличие от меня, везде ищущего подвох или предательство. Осознавая это, мне становилось стыдно, ужасно стыдно. В такие моменты самым злым и грязным существом в Арде мне казался не Мелькор, а я, несущий внутри себя столько тёмных знаний и эмоций, которых хватило бы, чтобы отравить целый народ.

Скворца и носорога звали Скрип и Топ. Первый оказался невероятно подвижной и разговорчивой птахой, чья жизнь заключалась в путешествиях с Топом, поедании всяких жучков, любящих прицепиться к шкуре его друга, и редких полётах во дворец к Манвэ, где он рассказывал о положении дел в этих землях.

— Но он не слушает меня! — возмущался он, подскакивая на траве поляны, где мы расположились. — Всяких сорок и галок слушает. Воронов и воробьёв слушает, а меня нет! У меня же столько историй! Как растёт трава, какие вкусные жучки, как я промок под дождём. Разве ему это не интересно?

Не знаю, — с улыбкой ответил я, поглаживая того по маленькой голове. — Мне интересно. Очень.

Что было правдой. Проведя столько времени в одиночестве, я уже соскучился по простым, бессмысленным разговорам. Скрип, у которого была в запасе тысяча и одна история, был для меня идеальным собеседником.

С Топом ситуация была несколько иная. Будучи зверем, одарённым силой и мощью самим Оромэ, он не имел такой сильной души и не мог нормально говорить, из-за чего при первом знакомстве показался тем ещё молчуном.

Это оказалось заблуждением.

Носорог оказался таким же болтуном, как его пернатый друг, через которого постоянно пересказывал мне свои истории. Только если Скрип напоминал мне инфантильного ребёнка, способного болтать обо всём на свете, то Топ — романтика с большой дороги, который бродил по этим землям в поисках любви. Такой же одинокой и сладострастной носорожихи, способной оценить его шикарную, чистую шкуру, мощный, острый рог и умные, бездонные глаза. Последнее, кстати, цитата, переданная через клюв Скрипа.

Раньше, в своей первой, человеческой жизни, я бы не стал их даже слушать, проигнорировав и пройдя дальше, посчитав пустозвонами. Но здесь, на себе оценив все прелести одиночества, их компания стала для меня настоящим глотком свежего воздуха.

Мы бродили по лугам, постоянно разговаривали, купались в озерах, смеялись, делились историями из жизни. Я даже дал пару советов бедному Топу, пообещав, что рано или поздно он найдет свою любовь, ибо такого обаятельного носорога как он не найти во всей Арде.

Я настолько увлекся, что потерял счет времени, забыв о своих планах на Ормал и решив сделать это потом. Время терпит. Однако долго наша идиллия не продлилась. В один момент, когда я, уже более-менее освоивший осанве и привыкший к взаимодействию с разумами Скрипа и Топа, рассказывал им очередную историю из своей поварской практики, то почувствовал, как под грудью что-то больно кольнуло.

— Ты в порядке, друг? — обратился ко мне Скрип, заметив, как перекосилось мое лицо.

Нет, — ответил я, с трудом вставая и оборачиваясь на юг, в сторону, откуда я пришел. Чувство, доселе мне неведомое, пронзило меня, заставив думать об одном: как побыстрее вернуться назад. — Мне нужно обратно. В место, откуда я пришел.

— Зачем? — спросил он, приземлившись на кончик моего копья.

Меня ждут, — дал ответ я, накидывая на плечо простейшую котомку, сделанную из лыка и высушенной соломы.

— Кто? — с интересом спросил скворец.

На что я лишь развернулся и, посмотрев ему в глаза, ответил:

Моя вторая половина.