Горизонт событий (гет)

Внимание: во всех главах была обновлена цветовая палитра, которая через восприятие Мегамозга и его отца задумывалась как постепенная подводка к сюжетному финту этой части. Наконец ММ откроет нам тайну, почему его глаза в маскировке никогда не меняют цвет х)

А пейзажи Эрхкары теперь выглядят так ✨: https://vk.ru/wall-176298528_8381

Я опасался, что в присутствии благородства вы захотите навести тут порядок, что в переводе на язык практики означало бы террор.

Станислав Лем, «Эдем»

── ⋞M⋟ ──

[Провинция Таллат, район Баш-Шафа]

Помнится, еще подростком Мегамозг ни на секунду не мог отпустить происшествие с цунами. Точило оно его жутко, как сверло, до трясучки и ненасытной жажды узнать больше. То, что дома отцовская вылазка в некрополь ничем хорошим не обернулась, это Мегамозгу было известно по детским воспоминаниям. Однако каким был на все взгляд самого отца, который тем вечером просидел в кругу семьи, впав в тягостное молчание?

Любопытство Мегамозга спорило разве что с вескими аргументами Прислужника о задвинутых на десятый план злодейских замыслах и убитом режиме сна и питания. Но кто бы вразумил дорвавшегося до семейных секретов подростка? Тем более упертого, тем более суперзлодея, который отнял у землян дорогую сердцу капсулу и не забыл ведь наставления родителей, данные Мегамозгу перед вылетом, где спрятан в ней искомый неттоп и какой у него пароль... Прислужник был бессилен повлиять на него, и Мегамозг сутками не выпускал из рук нейросимулятор. Он все смотрел, смотрел и смотрел, и, пока ему удавалось держать события настоящего где-то на расстоянии от себя, он без конца пропадал в чувственном мире отца.

— Не говори нашим, что ты ранен, а то слез и скандала не оберешься, — сказал отцу дядя, зайдя в парадный холл особняка сар-Талла.

Кроме них, внутри никого не было. Дядя страшно не выносил суматоху и жалобные причитания бабушки Фарвáны, их с отцом матери, которые должны были в изобилии обрушиться на них в эти самые минуты. В желании избежать драм дядя поступил по-хитрому и наперед созвонился с бабушкой Атарамной, попросив ее, чтобы домашние не беспокоились понапрасну. Можно было не сомневаться, что брюзгливая хозяйка особняка в два счета урезонит тревожную сватью, которую легко подчиняла себе, а с той из жалости останутся мама и тетя и будут утешать истерзанное старое сердце. Семью железно удерживал в гостиной на втором этаже поистине драконий контроль бабушки Атарамны.

— Маррах, как же про рану молчать? И так поймут, когда увидят, — с неуверенностью возразил отец.

— У тебя к ночи все заживет, что ты панику разводишь? Не трепи языком, и обойдется как-нибудь.

В больнице рану отца повторно обработали, зашили, и теперь она слегка саднила, стесняя в плече. Если не к ночи, то точно к утру под действием лекарств и регенеративного бинта порез затянется, и нужно будет всего-то снять швы, заскочив в больницу по пути на работу. Перевязку на это время можно прикрывать одеждой, а чистая кофта, одолженная дядей, должна была отвести от отца подозрения семьи. На скорую руку он мог бы и улыбку себе ободряющую напаять — она бы довершила маскировку, но из материалов у отца были только непригодные обрезки изрубленной в кровь души.

— Но я не умею обманывать, — противился он дядиной затее.

— Жизнь это поправит. Жить захочешь — всему научишься. Ты представь, как тебе от Джимáр за рану влетит и за то, что на звонки ее не отвечал. А когда ее нотации синхронизируются с криками Фáрви, нам за радость будет даже прыгнуть в черную дыру. Хотя они достанут нас и оттуда, — насмешливо хохотнул дядя.

Потаенная грусть болезненно оттенила черты его лица, внушая отцу веру в то, что дяде было не плевать на уничтоженный Рифайум. Но его смех полоснул по сердцу как ножом и поверг отца в злое отчаяние. Уже второй раз за день он не чувствовал под ногами почвы.

— Тебе смешно, Маррах? — спросил отец упавшим голосом. — Рифайум разрушен. Мы потеряли Цинана и всех мертвых. У нас сотни погибших! А ты находишь время посмеяться?

— Точно, Рахнан, я не смеяться должен, а напомнить тебе твое место, — осадил его дядя, понижая тон. — По какому праву ты осуждаешь меня? Я тебе не Атлай. И, надо полагать, ты называешь меня Маррахом не для того, чтобы нравоучать.

Да, отец называл его старшим братом, не имея над дядей Ниммаром ни толики той власти, которой обладал безусловный дядин авторитет. Конечно, отец забылся и наглупил. С человеком, заменяющим тебе родителя по праву старшего, так говорить не пристало, а отец уважал традиции. Но у него было смягчающее обстоятельство: долг приличия не властен над мертвыми, а он был мертв внутри.

— Послушай. — Дядя обхватил отца за плечи, и их взгляды натолкнулись друг на друга, как меч на щит. — Ты ж не Цинана жалеешь. Это ты себя пожалел, потому что нет больше человека, который посвящал тебе полжизни и нянчился с тобой, как с дитем. Ты о себе, а не о других печешься, а, чтобы распускать слюни, пеняя на судьбу, много ума и характера не требуется.

— Зачем ты так?..

— Я правду говорю. Не моя вина, что она тебе не нравится.

— Я же хотел как лучше! Будь у нас доступ к цифровому архиву Рифайума, никому бы не пришлось нести скорбь...

— Еще не поздно сделать как лучше.

— Да о чем ты, Маррах? Все утонуло, архив накрылся! У нас не осталось ни памяти, ни ДНК! — горячился отец.

— Оставь мертвых в покое — у тебя полный дом живых людей, пожалей лучше их. Если ты правда так рвешься помочь, то вот что ты сделаешь, Рахнан. Ты возьмешь себя в руки, — произнес дядя непреклонно. Все еще держа отца за плечи, он не давал ему отвести взгляд, и тот вынужденно смотрел на него, силясь унять злость. — Мы пойдем наверх, и ты убедишь наших, что у тебя все в порядке, а... мы помогали вытаскивать раненых из завалов. Ясно? Пусть Фарви и Джимар увидят в тебе таллара сильного и не сломленного, который их успокоит, а не внесет еще больший хаос.

— Какой от этого смысл? Они слышали в новостях про Рифайум и поймут, что я вру!

— Дело не во вранье, а в ответственности за своих близких! Они страшно напуганы, скорбят, и им нужен ты, с ясной, холодной головой и способный взять ситуацию под контроль. Фарви тяжело больна. А Джимар без продыху с Атлаем носится — бедняжке еще и вокруг тебя хороводы водить, сопли подтирать? Рахнан! Как не стыдно?

Однако мысли о маме и бабушке Фарване, как отец ни цеплялся за них, загораживал лик неумолимой смерти, которая только что стояла перед его глазами в некрополе, как теперь стоял дядя.

— Подумай о том, что, если ты зажжешь свет для кого-то, это осветит и твой путь тоже, — уже мягче наставил дядя, на что отец задумчиво промолчал, ощутив укол вины. — Пойдем, семья ждет нас. Им нужен герой, который сделает этот вечер чуть светлее. Идет?

Дядины слова обдали отца жаром и, не оставив шанса на сопротивление, повели его наверх. Как поднялся по лестнице, он не помнил. Дверь в гостиную открылась, и он слепо, с бешено колотящимся сердцем, вошел внутрь, управляемый таинственной силой, которой сам Мегамозг покорится по прошествии многих лет. Услышав призыв Роксаны на Метро-небоскребе.

Зажженный ею свет и привел к победе над Титаном миллион раз разочаровавшегося в себе злодея.

Миниатюрная, хрупкая бабушка Фарвана, мучительно караулившая все это время у дверей, со слезами бросилась отцу на шею и едва не сбила его с ног. В минуту его окутало трепетное сияние ее сине-изумрудной биолюминесцентной накидки, на которой мягко горели рисунки туманностей. Шлейф ее стелился по узорчатому полу, отражаясь на его темной глянцевой поверхности. Ткань, прошитая согревающими контурами, отдавала отцу нежное, почти материнское тепло, и она казалась такой необъятной, а шаровары с голографическим эффектом, в которые была заправлена майка, столь широкими, что загадка, как бабушка еще не утонула в своем наряде. Отец обнимал ее аккуратно. Боялся что-либо нарушить в портативных инфузоматах, прикрепленных к ее телу для непрерывной подачи лекарств. Бабушка их вечно прятала под свободной одеждой. И, хотя без этих важных устройств она бы не прожила и дня, ей не хотелось выглядеть слабой, увешанной капельницами старухой.

— Что ж вы творите, бессовестные дети Иоха! — обращаясь к отцу с дядей, жалобно стенала бабушка Фарвана. — В новостях такой кошмар показывают... Сотни жертв! Покойники вырваны из могил и плавают вместе с утонувшими... Да я чуть не умерла от страха, гадая, что с вами!

Вслед за бабушкой вышли мама и тетя Шименчи. Последняя радостно улыбалась дяде будто чудом выжившему герою, мама же вперила в отца неподвижный хмурый взгляд и, держась на дистанции, скрестила на груди руки. Вдруг бабушка заключила в горячие ладони лицо отца, чем привела его в смятение, и спросила:

— Милый, кровь моя, ты не ранен?

Он глядел на нее беспомощно и старался ничем не выдать пульсирующую в плече боль.

— Фарви...

— Почему вы так долго летели? Почему не отзвонились мне? Я вся испереживалась за тебя!

— Там... завалы... Мы... помогали раненым, доставали их... Но все хорошо, — выдавил отец под напором дядиного взгляда.

— Раненым помогали? — переспросила бабушка с закипающим гневом. — Ты должен был забрать Рахми из Рифайума и немедленно вернуть домой! — напустилась она на дядю, устремив на него запавшие глаза аметистового цвета, что от болезни утратили блеск. — Как ты мог подвергнуть моего Рахми опасности и оставить его там во время землетрясения? Если бы с ним что-то случилось, клянусь, я бы убила тебя!

— Но ничего же не случилось. Хвала звездам, производящим миры, я доставил твое сокровище в целости и сохранности. А то, что он грязный и пыли наглотался, даже полезно. Рахнан хоть оторвался от тебя и посмотрел, как жизнь реальная выглядит.

— Полезно, значит? Сейчас как огрею тебя, чтоб мозги на место встали! — разъяренно замахнулась бабушка.

— Ладно тебе, Фарви, полно! — Ухмыляющийся дядя выставил перед собой руки в жесте, похожем на защитный.

И это еще что! В отцовских воспоминаниях бабушка Фарвана постоянно впадала в ярость от бесчисленных выходок дяди Ниммара. Он был не в пример отца резвее и задиристее — невыносимый сорвиголова. И, по ее мнению, ужаса трепок и побоев, которыми она вразумляла его в юности, было даже мало. До того как заглянуть в мысли отца, Мегамозг бы не и подумал, что в дряблом, тщедушном теле Фарви томилась натура, гремящая орудийными громами:

— Рахми мог погибнуть, а тебе все веселье! Ты — сущее наказание! Джемен-джемен, ни один потомок не доставляет своей семье столько разочарований, сколько ты нам принес. Старший, а что толку? Непутевый и безответственный!

— Фарви, не надо... — вступился за дядю отец.

Бабушка ласково погладила его по щеке, но не дала вмешаться в перепалку. После этого она вновь обняла его, поцеловала и стала внимательно высматривать на нем следы царапин и синяков, заживших еще в джете, благодаря капельницам. А о плече отец по-прежнему стойко умалчивал.

— Рахми, ты точно в порядке? — переспросила бабушка.

— Да.

— Ну хорошо. Тогда идите переоденьтесь и спускайтесь к нам.

Она все же отступила, освобождая место маме, и вперевалочку поплелась назад к диванам, запахнувшись в накидку. Еще разозленная на дядю, бабушка молчаливо прошагала мимо него, несмотря на то, что тетя Шименчи в этот момент обеспокоенно спросила о его раненом бедре:

— Ниммар, с ногой правда все нормально? Может, нужна помощь?

— Конечно. Забей, уже прошло все.

Он быстро оправился от ранения, так как обошелся малой кровью. Основную часть удара поглотил нанокостюм, и дядина нога осталась там, где ей и полагалось быть.

Отец тем временем замер напротив мамы, не решаясь заговорить с ней. Вроде бы он во всем виноват. И что они задержались с дядей в некрополе, и что их чуть не убило.

Когда отец подошел к маме, она вздернула подбородок и смерила его взыскательным взглядом, изогнув бровь, будто спрашивая, чем он удивит ее дальше. Они были одного роста, но сейчас мама казалась не только строже, чем обычно, но и выше, и старше не на пять лет, а на все десять. Ее статную фигуру удлинял брючный костюм в стальных и темно-лазурных тонах, на котором холодно сверкали фотонные вставки. Придумать, как с умом подступиться к колючему морскому ежику по имени Джимар сар-Талла было тем еще квестом.

— Джимис... — промолвил отец.

Мама выжидательно кивнула.

Исключительную привилегию называть ее Джимис, ее интимным именем, которое было у каждого эрсу, имели лишь отец и мамины родители, дедушки, бабушки. Лишь обладавшие ее кровью по закону: те, кто дал ей кровь при рождении, и тот, кто стал с мамой одной кровью после свадьбы. Как та незнакомка из некрополя, чей убитый муж был лишен врагом мозга. Она обладала этим талларом всецело и в одночасье потеряла все — война за выживание будто отъяла половину ее самой. В праве звать близкого интимным именем выражалось глубочайшее влияние предков на детей и супругов друг на друга. Это была возможность заявить: «Ты — мой, ты — часть меня».

В ласковом “Атлы” Мегамозг слышал и мамину любовь, и защиту отца. И поэтому тыла, укрепленного узами родства, ощущения, что он кем-то принят и присвоен безбрежно, а не отвергнут, — всего этого ужасно не хватало на Земле. Вот так и учишься ходить, воровато озираясь вокруг себя.

Но, кажется, отец больше не чувствовал, что заслуживал это право в отношении мамы, и не отстаивал его особо, если начистоту. Ее имя он произносил дежурно, не вкладывая любви, и то из внешних приличий, потому что между супругами другие формы имен не применялись.

Это наблюдение пробуждало в Мегамозге невероятно тяжелые мысли. И когда, черт возьми, его родители так поцапались? Ему еще эрсуанский годик не стукнул!

— «Джимис»? И это все? Браво, Рахми! — в отместку колко бросила мама интимное имя отца, не дождавшись от него оправданий. — У тебя даже нет слов, чтобы объяснить, почему ты задержался в некрополе.

— Нет, есть слова...

— Если ты опять скажешь, что вы спасали раненых, то, знай, я в это не верю.

— Но... это так, — неубедительно соврал отец, и мама с издевкой отозвалась:

— Неужели? А для их спасения нужно было раздеться догола? Где твой плащ?

— Ну, он...

— Очевидно, там же, где и кофта: порван или утерян. А, чтобы мы не догадались, что тебя ранило при землетрясении, Ниммар одолжил тебе чистую одежду и заставил лгать, — мигом раскусила их мама.

— Джимар, прошу, не злись, Рахнан ни в чем не виноват, — с улыбкой уверял дядя. — Просто его одежда испортилась, пока мы вытаскивали из завалов людей. Зашить ее было нельзя, и мы выбросили ее.

— Ниммар, не прикрывай его. Думаешь, я не вижу, что вы попали в переделку? А еще ты сказал, что у Рахми могут быть какие-то проблемы с Ритуальной палатой. Какие? — допытывалась она у отца. — Что ты делал в Рифайуме?

Он не подал вид, что она была права. Она бы приняла в штыки идею с возрождением мертвых, и, зная о ее отношении, отец ни в жизнь не признался бы ей. Заметив у него на лице умоляющее выражение, дядя тоже держал язык за зубами.

— Никаких проблем с Ритуальной палатой у меня нет, — принужденно ответил отец. — Я предупреждал, что заеду посоветоваться с Цинаном насчет ковчегов. Вот и все.

— И пропал на полдня. Выключил скиннет и не отвечал на звонки, а нам переживать, где ты и что с тобой!

— Я забыл включить его после телепорта. Послушай, Джимис, давай не будем ссориться? День и так был отвратительный.

— Илджи, ну правда, не заводись. — Тетя приобняла маму за плечи, не выдержав нарастающего напряжения и пытаясь как-то разрядить его. — Главное, что они дома и все обошлось. Идем, пусть придут в себя. Тебя Атлай ждет.

— Конечно, он меня ждет, не Рахми же ему ждать. У Рахми есть дела важнее ребенка, — съязвила мама и снова ожесточенно выговорила отцу, который как воды в рот набрал от легкого шока: — Между прочим, ты обещал Атлы вернуться домой раньше и провести с ним время. Если бы ты так и поступил, вы с Ниммаром были бы дома и не пострадали бы. Атлы уже семь дейнов, он многое понимает. Не пренебрегай хотя бы им, Рахми, иначе он это запомнит.

Только отзвучала тирада, как мама крутанулась и прошла в глубь гостиной.

— Джимис!..

Зов пристыженного отца она пропустила мимо ушей.

Тетя закусила губу и вздохнула, но затем подарила ему с дядей улыбку. Отец был неимоверно рад и перепавшей ему частице ее тепла, и тому, что она первая прервала неловкое молчание:

— Ничего, Фарвана и Илджи остынут. Мы страшно испугались за вас. И шли бы вы скорее наверх. Вам нужно привести себя в порядок, а то смотреть больно. Выглядите, как отрыжка океана.

— Да, мы крепкие косточки. Иохатону не по силам проглотить нас, — засмеялся дядя.

Если бы не жесткие законы приличия, которые каждую встречу вбивались между ними клином, он бы смял тетю Шименчи в жарких объятиях. Но все, что он мог, — это ненадолго задержать на ней исполненный нежности взгляд. И все, что могла она, — в ответ мимолетно коснуться его руки, пока не видели старшие.

Они еще не женаты. В Таллате их любви приходилось искать путь сквозь тернии устаревших традиций.

Когда тетю окликнула бабушка Атарамна, она отпрянула, словно ничего не было. А дядя подтолкнул зазевавшегося отца в направлении винтовой лестницы, которая оборачивалась вокруг живого антрацитового дерева.

Нанобинты были водонепроницаемыми и герметично закрывали рану. Освежающий душ, который отец принимал в перевязке, нисколько не навредил ей. Мысли слегка прояснились, и отец смог хоть ненадолго расслабиться. Но вот он снова очутился в гостиной, перед развернувшейся на всю стену голограммой, что служила подобием телевизора. Она транслировала последние новости про Рифайум, и, когда отец увидел выведенное на экран количество жертв, то почувствовал себя неважно. В груди еще шире раздулся рыбий пузырь отчаяния, а нескончаемый кошмар катастрофы сковал сознание намертво.

Отец опустился на диван возле бабушки Фарваны и мамы, на коленях которой занимался игрушкой Мегамозг. В полном отрешении отец уставился на голограмму, слушая о цунами и начатых поисково-спасательных работах в затонувшем некрополе.

Минуту спустя отца вырвал из оцепенения вопрос тети Шименчи:

— Так значит правда, землетрясение и цунами случились из-за того, что канцам вздумалось уничтожить ковчег ру́збиев?

Она была возмущена настолько, что отец поневоле прислушался к разговору семьи. Речь шла о причине бедствия, о которой он впервые узнал сейчас, и в сердце залегла свинцом тяжесть Вселенной.

— Правда, — сказал дядя.

Правила хорошего тона обязывали его сидеть на некотором расстоянии от тети и подбирать культурные выражения, чтобы не навлекать на себя осуждение бабушек.

— Наша разведка подтвердила — я получил сообщение. Целью гирраев был ковчег на острове, что близ Рифайума. После того как рузбии вышибли их со своих островов, те безуспешно пытались вернуть себе бунтующую провинцию и, как видишь... — Дядя с презрительной иронией закатил глаза и чуть не обозвал гирраев по привычке “канцами”: — Мятежников как обычно было решено наказать, и ка... гирраи атаковали их остров и потопили вместе с ковчегом.

— А Рифайум? Он пострадал ни за что!

— А Рифайум... На дне океана составляет компанию острову как приятный бонус для Канингирры. Но что-то мне подсказывает, они нарочно вызвали землетрясение.

— Почему бы нет? — подхватила идею тетя. — Это похоже на правду, Ниммар. Канцы не могли не знать, что их бомбардировки вызовут подземные толчки и погибнем как мы, так и рузбии. Мы же соседи!

— Не могли.

Дядя задумчиво насупил смольные брови. Трагичные обстоятельства подкинули его аналитическому уму любопытую задачу, с которой он справился хладнокровно и за считанные секунды:

— Да, гирраи все рассчитали. Разлом коры в нашем регионе и так трещал по швам из-за притяжения Церохем, а их снаряды подействовали как спусковой курок. Это идеальный ход. Это объясняет, почему они потопили ковчег рузбиев, хотя захватить его было разумнее. У них бы стало больше кораблей. Разве гирраи не хотят вернуть себе контроль над народами и их ковчегами? Но не в этот раз... Думаю, они сознательно пожертвовали одним ковчегом. Землетрясение и рухнувший на дно остров должны были вызвать такое бедствие, от которого Таллат ни за что бы не оправился. Если бы я выбирал, куда бить, то на месте гирраев тоже начал бы с острова рузбиев, чтобы поразить обе мишени сразу.

Его железная выдержка иногда поражала отца. С каким спокойствием рассуждал он о несчастье, которое канцы призвали на островную провинцию рузбиев и материк талларов. Под ударами катастрофы пала его южная часть, к которой и относился Рифайум. Часа через три, по прогнозам службы предупреждения, волны цунами достигнут прилегающих островов Таллата, где уже началась эвакуация. До Баш-Шафа, который господствовал на северо-востоке материка, южное цунами не доберется, но их район это не спасет. Землетрясение в Рифайуме, повинуясь эффекту домино, за считанные часы породит новые толчки и чудовищные волны, и те возьмут Таллат в кольцо. Именно потому, что земная кора в их регионе стала как никогда уязвима после удара канцев, Церохем продолжит тянуть ее за живое.

Бабушка Атарамна пока никому не делала замечаний. При ней лежал включенный планшет, она откинулась на подушки полукруглого дивана, вмонтированного в углубление пола, и той же смертельной ненавистью к Канингирре искажалось ее обрюзгшее лицо.

— Ты хорошо подметил, Ниммар, — сухо похвалила бабушка Атарамна. — Рузбии в сравнении с Таллатом — легкий противник, но, потопив их остров, гирраи навредили и нам. Скорее всего, в этом заключалась их истинная цель.

— Да, я не исключал бы эту версию, ил... Арамна. Гирраи не осмелились бить по нам открыто.

— Нашим ковчегам ничего не угрожает? — осведомилась она у дяди. — В нынешних условиях катастрофа может растянуться на несколько дней. Мы рискуем потерять оставшиеся корабли.

Он с готовностью отрапортовал:

— Извольте не тревожиться, Арамна. Наши ковчеги выдержат землетрясения. Мы, конечно же, усилим защитные меры и...

Погрузившись опять в свои мысли, отец перестал вникать в разговор и телевизор тоже бросил смотреть. Вопреки дядиной уверенности отцу вдруг с ошеломляющей ясностью представилось, как последние пять ковчегов Таллата, размещенные под надежной охраной на космических верфях, в центральной части материка, исчезали под землей незадолго до планируемого вылета. Так же, как некрополь. А следом в воображении отца обваливалась плотина с особняком и погибал Баш-Шафа, прежде самый безопасный район. Неужели живые последуют судьбе мертвых? А он, Рахнан сар-Талла, ведущий инженер Таллата, был бессилен обуздать тектоническую мощь Эрхкары...

Пока отец, глядя куда-то в пространство, ломал голову над дополнительными мерами безопасности, в «беседочной яме» неожиданно зазвучал дружелюбный голос Прислужника.

С широченной улыбкой узнавания на все лицо Мегамозг рассмотрел на периферии отцовского сознания слугу-андроида.

В рабочем комбинезоне металлического оттенка, ничем не отличимый от живого эрсу, он расставлял на столике перед диваном фруктово-ягодные десерты, питательные блюда из морепродуктов и кружки. В одних была налита сладкая вода, в других — выжатые из водорослей бодрящие соки со вкусом свежих трав и питьевые гели, отдающие душистым запахом моря и ягод.

Боже, жизнь та еще несправедливая зараза. Но за то, что она побудила эрсу создать верных помощников-андроидов, которые разгрузили бы их от монотонного труда, позаботились бы о своих хозяевах дома и защитили в бою, — за это ей сотня благодарностей. А за фантастического Прислужника — вся тысяча.

Понимая, что на нервной почве у семьи разыграется зверский аппетит, а если не подкрепить прожорливые огромные мозги, то обитателей особняка замучает голодная мигрень, Прислужник не нуждался в каких-либо указаниях. Он служил дворецким сар-Талла еще до рождения мамы. Как лучший в своем деле он прекрасно знал, к какому часу подавать третий «обед» и какое лекарство добавить в гель отца. Его густой напиток слегка горчил из-за успокоительного.

— Мне жаль, Рах-Нанна арзен. Потерять родителя информационно так ужасно. Эту боль не утолить никакими словами, но все же примите мои соболезнования, — на полтона тише проговорил Прислужник.

— Спасибо, Зéфу, — подавленно сказал отец.

Жадно выпитый гель придал ему немного бодрости. Он убрал кружку на подлокотник, на мгновение смежил тяжелые веки, а, когда открыл, с замиранием сердца почувствовал, что мама посматривала на него украдкой, с явной досадой. Тем вечером они словно чужие завесились друг от друга ледяным пологом молчания. И отец едва осмелился отдернуть его, чтобы попытаться помириться с мамой, как сразу оборвал зрительный контакт, уверенный, что она снова уязвит его. Он по-быстрому закинул в рот креветочные чипсы со сладковатой пастой из краба и забрал у мамы мелкого Мегамозга. Со скуки он начал теребить родителей и капризничать, но отец увидел в этом возможность избежать маминого общества и, обнимая Мегамозга, унес из семейного круга.

— Куда ты, Рахми? — Бабушка Фарвана обеспокоенно поглядела в их сторону.

— Никуда, — мотнул головой отец. — Погуляем с Атлы по гостиной.

Он ушел к высокому панорамному окну, которое выходило на сад и горное озеро с пристанью. При этом он слышал все, что обсуждала семья.

— Покойные всегда были рядом. В любой момент мы могли пообщаться с ними и отдохнуть душой у их могил, — протянула тетя со скорбной нотой, что мучительно отдалась внутри отца.

Ему показалось, что только тетя понимала его боль утраты, только ей было доступно то же, что и ему. Отец с трепетом оглянулся на нее. Должно быть, вид у него сделался таким же пугающе убитым, как тетин, а взор против воли неутолимо приклеился к ее дивному лицу с потухшими зелено-голубыми глазами. Учитывая сидящую в гостиной маму, это внушило Мегамозгу необъяснимую тревогу. Но, как он ни искал в глубинах памяти отголоски общего разговора, возбужденное сознание отца оказывало ему сопротивление, и все застилал образ тети Шименчи. Наконец сквозь давящую пелену чувств пробилась ее реплика:

— В Рифайуме покоились наши близкие, друзья... Как нам быть без них на Земле?

— Может, и к лучшему, что мертвых с нами не будет, — ободрял ее дядя, приняв кружку у Прислужника. — Не придется оглядываться в прошлое. На Земле хватит других хлопот: гравитация меньше, света больше. Будем осваиваться в экстремальных условиях. А представь, если бы мы взяли на Землю посмертные данные мертвых и построили некрополь? Мы бы вечно слушали их воспоминания об Эрхкаре и войне, и это бередило бы наши раны еще больше. Возможно, нам было бы труднее привыкнуть к новому миру.

— Я понимаю, новый мир — новая жизнь. Но ведь лишиться Рифайума все равно что осиротеть! Мы с вами полетим на Землю вместе, а у кого-то вся семья покоилась в некрополе, и на Земле он будет одинок. А осиротевшие дети? Я не могу перестать об этом думать. Центрам опеки не заменить бедным малышам семью.

— Шименчи, нам тоже очень больно, но мы не можем опускать сейчас руки. Потерпи. Когда покинем Эрхкару, безумная война с канцами канет в прошлое. Вот увидишь, на Земле мы заживем счастливо, — убеждала мама.

В ней тлела надежда, что прикосновение к Земле как-то их обновит и, может быть, на новой планете, без вражды с Канингиррой, жестокие таллары оставят свои пираньи привычки.

— Арамна, а есть крохотный шанс вернуть цифровой архив? — тихо спросила бабушка Фарвана из тоски по деду Цинану. — Мы не сохраняли его для перелета?

Очень давно архив Рифайума создавался на случай, если что-нибудь произойдет с могилами, и для восстановления голограмм усопших понадобятся посмертные данные: ДНК и память. Их оцифрованные копии хранились в Ритуальной палате, а потерять палату значило потерять тысячи поколений предков. Безвозвратно.

— Не сохраняли, Фарвана, — с прохладцей отозвалась бабушка Атарамна.

Не передать словами, как ее перекосило, когда пришлось объяснять бабушке Фарване очевидное.

— И когда этим заниматься? В Ритуальной палате не успевали хоронить погибших и заносить их материалы в базу. При том, что некоторых людей искали не один день после наводнений и атак гирраев. Мы не давали распоряжений о переносе архива. Не до того было.

— Хорошо, я поняла... — Бабушка Фарвана уже пожалела, что отвлекла ее, и боязливо затихла, подавляя слезы.

— И давайте не будем поднимать этот вопрос впредь. Мне надоело слушать жалобы и пустые морали, — возмутилась бабушка Атарамна, притворившись, будто не заметила сердитое фырканье тети и неприязненно поджатые губы мамы. — Что было, то прошло. Разумеется, сар-Талла не оставят гибель Рифайума без достойного ответа. Осквернение их трупов покажется гирраям детским лепетом по сравнению с нашей местью. А что касается сирот, то не стоит переживать. На Земле их обеспечат всеобъемлющей государственной опекой: они не будут оторваны от своих корней и подвержены пагубному влиянию землян.

— Тана, а земляне чем плохи? — изумилась мама.

— Иох бель, не заставляй меня напоминать тебе, кто такие земляне!

— А кто такие земляне? — издевательски поддразнила тетя. — А то мы не знаем. Но, пожалуйста, Тана, для людей, у которых вместо мозгов водоросли, начни издалека. До нас туго доходит.

— Минна! — грозно прошипела бабушка.

— Я знаю свое имя! — огрызнулась та с наглостью, не давая упрочить над собой родительскую власть через свое интимное имя.

— Чем вы опять недовольны? Вы как будто ищете повод поругаться со мной! Ни один уважающий себя эрсу не будет якшаться с этим отсталым подобием человека. С ними будет говорить наш военный штаб. А вы... — Бабушка Атарамна повелительно обвела глазами маму и тетю. — Когда высадимся на Землю, не приближайтесь к землянам, вам ясно?

Мама запротестовала:

— Это решать нам, а не тебе. Мы не дети.

— Мой запрет не обсуждается, Джимис. Мы вынуждены лететь на Землю, планета, безусловно, станет нашей. Вероятно, наш штаб оставит землян в живых. Это будет зависеть от того, какой прием они окажут нам. Но если они покорятся, водить с ними дружбу все равно нельзя. Это приведет к разложению основ нашего могущества и культуры, которые закладывались на заре цивилизации эрсу.

— Если таллары будут на Земле такими же закрытыми гордецами, как на Эрхкаре, да еще рабовладельцами какими-то, это... — вспыхнула тетя, но бабушка безжалостно задавила ее мысль строгой нотацией:

— Убережет нас от опасных наклонностей и порядков землян, которые не должны проникать в нашу жизнь. Ниммар говорит правильно, поучитесь у него. Нам нужно будет приспособиться к экстремальным условиям Земли, в которых мы лишимся своих преимуществ. А со временем новая среда разрушит наш благородный облик и уподобит будущие поколения талларов примитивной земной форме: мы оглупеем и ослабнем физически. Земляне могут воспользоваться нашими слабостями. Но мы деградируем в разы быстрее, изменив свой жизненный уклад на земной. Дружба с землянами к этому и приведет! Сначала вы будете есть их пищу, затем смешивать талларские традиции с их привычками, а после подстраиваться под короткие сутки и земной ритм во вред своему здоровью, потому что иначе вам, наивным дурочкам, не удастся взаимодействовать с вашими ограниченными друзьями. Наша изоляция на Земле необходима. Таллары обязаны сберечь остатки своей идентичности. Мы издревле выживали так среди других эрсу и до сих пор не прогнулись ни под гирраев, ни под кого-либо еще!

Отношения Мегамозга с Роксаной стали бы ночным кошмаром бабушки. Так же, как она, землян заочно презирали многие эрсу, но в ее жесткой логике, пропитанной глубинным ужасом перед вырождением своего вида, имелась доля правды.

Земля — недружественное для эрсу место. Первое, с чем они столкнутся, когда сойдут с ковчегов, будет слепота от выжигающего глаза, колоссального потока солнечного света. Сумеречное зрение эрсу к нему не приспособлено. Оно оптимизировано под тихое, приглушенное сияние Нисдары, под избыток красно-инфракрасного спектра, которым окружала их родная оранжевая звезда. Без защитой оптики эрсу на Земле ловить нечего. Днем они даже не смогут открыть глаза.

Мегамозг мог. С умными линзами, которые гасили ядовитую световую лавину Солнца и переводили ее в безопасный для глаз красный спектр. Прилетев еще младенцем в линзах, Мегамозг по мере взросления улучшал их и практически не испытывал неудобств. Кроме конфликта с часами, из-за которого голографическая маскировка не пробивала оптику линз, а изумрудные глаза Мегамозга никогда не меняли цвет. И в противовес слепоте это было не самой худшей платой за инфракрасное зрение.

Ах, да... Он ни разу не упоминал, какое оно.

Опережая вопрос Роксаны, Мегамозг сразу пояснил: нет, он не видел мир как в тепловизоре. Его зрение было устроено совершеннее, глубже и намного красивее, чем те топорные цветные схемы, которые выдавал температурный датчик.

Что же он видел на самом деле?

Все. В пределах ближнего инфракрасного спектра.

Энергию Нисдары, которая в полумраке обволакивала их шоколадно-рубиновые долины с редким малахитом кустарника словно расплавленный жемчуг. Это был самостоятельный, объемный и дышащий цвет, один из супер-красных, недоступных землянам, цвет жизни и умиротворения. И он гипнотически переливался на листве и траве перед особняком сар-Талла, когда их перебирал ветер с моря. Укутанная в мягкий багрянец растений, как в плед, Эрхкара была самым уютным местом во Вселенной, дарующим визуальный покой.

Огонь казался раза в три массивнее, а его сумасшедшие горячие потоки, которые не улавливало земное зрение... О, если бы Роксана могла вообразить себе тот купол колеблющегося жара, которым накрыло Метрóсити от взорванной обсерватории! Эта огненная феерия среди бела дня чуть не ослепила Мегамозга.

А молния! Квантовый взрыв, огромный тепловой разряд, что превращал мир эрсу на доли секунды в ядерно-белый кошмар. И еще для Мегамозга иначе выглядели на дневном небе Эрхкары грозовые тучи. Они были не черными, а горящим, будто лампа, перламутровым маревом, в котором зрели и детонировали жуткие молнии.

И честно, он по мозгам бы надавал тем псевдоученым, которые описывали его кожу в своих книжицах голубой. Да ну их в черную дыру! Его кожа сапфировая! Сине-зеленые оттенки на Эрхкаре встречались реже красных, но вели себя благородно и сдержанно, не вопили, как земной голубой. Солнце превратило кожу Мегамозга для его глаз со снятыми линзами в режущий фосфорический глянец, вынуждающий жмуриться. Сплошная электросварка! Нет, этот отвратный «голубой» не имел ничего общего с его безмятежным сапфировым бархатом.

Роксану... Зрение Мегамозга окрашивало в безупречный фарфор, подсвеченный изнутри бордовым мерцанием. Иногда поражало, как значение ее имени, рассвет, сочеталось с каждым квантом ее чарующего облика. Он напоминал первые часы рассвета на Эрхкаре, когда все вокруг заливал нежно-розовый свет, неспешно разгорающийся неоном. На теле Роксаны изящность утреннего оттенка вступала в восхитительный контраст с бездонными, свинцово-синими глазами и волосами. Их также затемнял фильтр умных линз, отчего каштановые волосы выглядели матовыми и насыщенными, как кроны антрацитовых деревьев на Эрхкаре.

За несколько веков на Земле, под желтой звездой, нужда в инфракрасном зрении у эрсу, в смысле у талларов, отпадет. Краски потеряют объем и шарм, станут обычными.

Об интеллекте и силе, которые превышали земные, лучше и не упоминать. Расстаться со своими главными сверхспособностями эрсу придется тяжелее всего. Они уйдут так же постепенно, как эволюция вымоет из кожи сапфировый пигмент, призванный защищать от жесткого излучения Нисдары и составлявший предмет гордости всякого эрсу.

Но сначала... О, цивилизацию Мегамозга ожидал тягостный и противоестественный переход на земные сутки, в которых было лишь двадцать четыре часа вместо долгих десяти циклов на Эрхкаре, что равнялись тридцати двум часам. А поскольку двенадцать из них принадлежали сну, в бешеном режиме землян, если эрсу все же попробуют перейти на него, как предрекла бабушка Атарамна, их гениальные мозги поплывут. От них вообще не будет толка. Сам Мегамозг, когда не высыпался, глупел на глазах.

Что там потеря некрополя — так, слезы. Погрузившись в ковчеги, таллары скрепя сердце подпишутся на то, что примитивная Земля неизбежно ассимилирует их. Она загубит этот венец мироздания.

Который теперь в воспоминаниях отца ударился в спор о военном штабе Таллата, где должен был решиться роковой вопрос: сохранить ли землянам жизнь или, к ужасу мамы с тетей, зачистить Землю?

Второй вариант взбудоражил отцу кровь, он почти обмер и не заметил, как подошел Прислужник.

— Арзен, — деликатно кашлянул андроид.

— А, Зефу... — Отец вздрогнул, подтягивая на руках Мегамозга, который изучал сад и пристань из окон, и улыбнулся краем рта. — Тоже ушел от них? Наверное, уже устал от наших ссор?

— Не скрою, меня огорчают разногласия сар-Талла, но я не в праве вмешиваться в них. И именно в такие моменты я должен присматривать за семьей тщательнее, чем когда-либо. Для этого я и предназначен.

— Ты — хороший друг.

— Я просто образцовый дворецкий, — с милой улыбкой пошутил Прислужник. — Я собирался позвать вас к столу. Вам нужно поесть, иначе вы завалитесь от голода.

С благодарностью за заботу отец сказал, что вернется за стол попозже, так как ему надо кое-что обдумать. А чуть погодя он не удержал прерывистого, усталого вздоха и признался Прислужнику:

— Знаешь, Зефу, я был готов к тому, что вылет с Эрхкары будет трудным. А сейчас понимаю, что высадка на Землю пройдет не легче.

— Почему, арзен? Вы боитесь землян?

— Землян? Нисколько. На месте эрсу я бы боялся нас. Мы сами усложним себе высадку.

Невзирая на смущенное молчание Прислужника, отец поддался злости на эрсу и выразился еще резче:

— Я умирал на дне разлома с людьми, чьих близких превратили в пустые, лишенные памяти потроха. А затем оказалось, что землетрясения спровоцировали военные удары, а не Церохем. Не важно, чьи, Зефу. Важно, что цивилизация, сделавшая это, убившая Цинана, не способна жить в мире и счастье. Не способна где-либо построить их. И, может, еще жива только потому, что Вселенная проявила милость к нам, указав на Землю. Если эрсу и заслуживают жизни, то в той форме, которую считают отсталой. Хоть так от нас меньше вреда.

— С вашего позволения я кое-что скажу, арзен. Сложно отрицать, что величие эрсу принесло Вселенной много смерти, но есть обстоятельства... в которых мы выбираем зло, потому что путь к добру невозможен. Ведь так? — На миг Прислужник потерялся в сомнениях.

Отцу запомнилось, как он будто невзначай встал к «беседочной яме» вполоборота и опасливо оглянулся на сидевших внутри нее, чтобы увериться, что они не слышали их.

— Я это к тому, что ваш народ в отчаянии, он запутался...

— Лишился рассудка точнее.

— Истинно так, — ухватившись за вывод отца, облегченно заметил Прислужник, и, кажется, ему пришла удачная мысль, как смягчить отцовский гнев: — Осознание, что твой дом разрушает черная дыра и тебя ждут изменения и биологическая потеря себя как уникальной расы... Это калечит разум, толкает к жестокости. Через ярость люди подавляют ужас перед будущим, но я верю, арзен, что ковчеги не дают талларам упасть духом окончательно.

— Ты говоришь что должен, потому что не можешь нарушить верность моему народу, — после короткого молчания заметил отец с тенью разочарования. — А что думаешь на самом деле?

Прислужник замялся. Внутренний кодекс чести не разрешал андроидам осуждать хозяев. А, высказываясь о преступлениях эрсу, Прислужник не сможет оставить за скобками прегрешения Таллата, которому был предан.

— Я... беспокоюсь, — уклончиво сказал он. — Меня напугали ваши слова про Землю и отсталую форму.

— В чем дело? Джемен-джемен, ты как будто не хочешь... лететь на Землю?

— Не только это, — омрачился Прислужник. — Понимаете, арзен, когда вы говорите о Земле как о наказании для эрсу, я хоть и железный, но у меня разрывается сердце! Точно не известно, переживут ли таллары долгий перелет. В обезвоженном виде они проведут не один дейн, а потом эти муки с гравитацией Земли и светом... Талларам приходится не сладко — не озлобляйте их еще больше, проявите терпение.

— Зефу... Обезвоживание безопасно для живых. К тому же не всех обезвожат: самые опытные врачи и ученые будут контролировать состояние пассажиров и ковчегов. Я буду, Джимис.

— Тем не менее, Рах-Нанна арзен, будьте осторожны. Таллары могут истолковать ваши слова о наказании превратно, и вы сделаетесь их врагом, — сорвалось с языка Прислужника.

Осознав, что преступил запретную черту, проведенную для слуг, он опустил глаза и быстро сменил тему:

— Я имею в виду, что меня лично сводит с ума мысль, что половина семьи сар-Талла полетит обезвоженной, в том числе кроха Хáтма-ил.

На руках отца с любопытством дернулся Мегамозг, который услышал вычурный звук своего титульного имени и повел в его сторону головой. Дома никто больше не называл его официально помимо слуг. А поскольку, когда мама отлучалась, его обычно доверяли Прислужнику и они уже успели привязаться друг к другу, мелкий Мегамозг в ту же секунду с радостью подался к нему в объятия. Растроганный этим андроид обхватил его, по-отечески лаская по спине, и заключил:

— Я не хочу, чтобы ко всем испытаниям, связанным с перелетом, Земля стала для вашей семьи наказанием, арзен. А именно для Хатмы-ил.

В конце Прислужник вскинул серьезный взгляд на помертвевшего отца и подвесил многозначительную паузу.

— Подожди, что? Что случится на Земле?..

— Думаю, Зефу хочет предупредить тебя, Рахнан, — задорный голос дяди Ниммара, внезапно раздавшись за спиной, пронзил отца точно молния. — Если будешь желать талларам вырождения и земной кары, они отдадут тебя под суд, и остаток жизни на Земле ты проведешь в темнице. И за твою болтовню достанется Атлаю с Джимар. Так понятнее?

Потеснив Прислужника, дядя невозмутимо встал возле отца.

— Ты подслушивал нас?

— Больно надо. Это вы шепчетесь так, что слышно в Канингирре.

Ну да, как же! Отец, похоже, поверил дяде, а наученный тюрьмой Мегамозг разгадал его уловку. У него на лице было написано, что он воспользовался прослушивающей программой на неттопе, подключившись к скиннету Прислужника. Дядя, чтобы быть на связи со штабом, не снимал с запястья служебный компьютер даже дома, когда сменял униформу на повседневную тунику с зауженными штанами.

— Рахнан, бестолковый ты, я о чем просил? Никаких упаднических настроений. Все и так на взводе. Я еле успокоил Шименчи и Джимар с Арамной, пока они не поубивали друг друга, а ты тут Зефу подстрекаешь, — быстрым шепотом отчитал их дядя.

— Простите, Ним-Маррах арзен, я забылся, — лепетал Прислужник.

— Я подстрекаю, Маррах? Мы слышали Тану, — с худо скрываемым раздражением объяснялся отец. — Раньше не заходило и речи о том, чтобы воевать с землянами, а теперь в штабе планируют вторжение? Это что же, опять кровопролития?

— Брось, не будет никакой войны. Арамна — пожилая женщина, она боится перелета и землян, вот и сгущает краски. Не следует принимать ее угрозы всерьез.

— Ты уверен?

— Кто из нас офицер Таллата: я или ты? — хмыкнул дядя. — Не обидим мы земных аборигенов, успокойся. Договоримся и свыкнемся с нашим соседством, деваться-то ни нам, ни им некуда.

— Слушай, Маррах, — сказал отец не то с мольбой, не то с укором, — эрсу никогда не вели мирные переговоры... Хорошо, тебе лучше знать, а я не военный. Я лишь хочу, чтобы ковчеги перестали быть причиной убийств. Не хочу угодить из одной войны в другую, из шторма в шторм!

— Иох бель! Как будто я горю желанием уничтожать чей-то мир. Так, все, отставили сплетни о Земле, сейчас не время, — вдруг скомандовал дядя, и тут отцу стало ясно, что он приходил не за этим, а по другому делу. И не мешкая озвучил его: — У нас, если ты не забыл, проблема поважнее: землетрясения. Утром мы уедем из особняка, пока не развалилась плотина.

Горло отца перекрыла хлынувшая из груди тревога, так что он задохнулся и вспомнил свои мысли об обрушении дома. Стоя с беззвучно открытым ртом, он думал, что сходит с ума.

— Уже, арзен? — спросил Прислужник в потрясении. — Я полагал, у Баш-Шафа в запасе есть время.

— Да, Зефу, уже, — не обрадовал андроида дядя и с расстановкой, попутно обдумывая какой-то вопрос, произнес: — Мне написали из штаба. Скоро вернется ариáрх, а, пока он в пути, велел рассказать всем и готовиться к переезду. Вам говорю первым, чтобы вы не вздумали впадать в истерику и обострять ситуацию. Рахнан, ты как? Я рассчитываю на тебя.

— В порядке, да, — шумно втянул воздух отец.

Не то чтобы его отрезвило упоминание ариарха Таллата, в эрсуане «наместника», но отец мгновенно подобрался. Второй дед Мегамозга был нетерпим к разброду и шатанию в душах подданных, поэтому его надлежало встречать решительно, держа заточенными, как нож, и ум, и зрение, и слух.

Ибо, как говорил ариарх Таллата, море уснет, но враг никогда не смыкает очей.

Примечания:

Мой хэд про биологические особенности расы Мегамозга https://vk.ru/wall-176298528_8319, от которого я отталкиваюсь (+ ИК-зрение).