Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 7. Голос из стены

После Хэллоуина Хогвартс изменился. Коридоры, которые раньше звенели смехом и криками, теперь казались притихшими. Воздух стал тяжелее — не от холода и сырости, а от страха который висел над замком, как грозовая туча. Факелы горели тусклее обычного, пламя вздрагивало от сквозняков, отбрасывая на каменные стены длинные, искажённые тени. По утрам трава хрустела под ногами, ноябрьский холод пробирал под мантию и цеплялся за кожу — даже тёплая мантия не спасала. Я чувствовал, как страх сжимает грудь, но старался не подавать вида.

Первокурсники жались к старшим, ходили группами по три-четыре человека. Никто не смеялся в полный голос — только перешёптывались, оглядываясь через плечо. В Большом зале за завтраком запах жареного мяса и свежего хлеба смешивался с чем-то другим — с тревогой. Она висела в воздухе, оседала на камнях, застревала в горле.

— Говорят, Наследник вернулся, — услышал я за спиной. Голос был тихим, почти умоляющим.

— Моя мать сказала, что в прошлый раз погибла девушка, — ответил другой, и в нём слышался ужас.

Я крепче сжал вилку. Гермиона сидела бледная, даже веснушки стали заметнее на белой коже. Она не притронулась к еде — просто крутила в пальцах кусок хлеба, кроша его в мелкую труху. Рон накладывал яичницу, но даже он не шутил.

— Не обращай внимания, — сказал он, заметив мой взгляд. — Просто страшилки.

Но в его голосе не было уверенности. Он жевал быстро, почти не глядя в тарелку, я видел, как дёргался его кадык, и то и дело оглядывался на входную дверь, будто ожидал, что оттуда кто-то войдёт.

Я ничего не ответил. Только смотрел на свою тарелку и слушал, как стучит сердце.

—

После завтрака я шёл по коридору третьего этажа. За окнами замка светало медленно, нехотя — ноябрьское утро было серым, и мелкий дождь барабанил по каменным подоконникам. В коридоре пахло сыростью, а холод пробирал даже сквозь мантию.

Я заметил Филча.

Он стоял у высокого окна, сгорбившись — плечи опущены, спина согнута — и смотрел на пустой двор. Его руки, обычно занятые шваброй или ведром, сейчас безвольно висели вдоль тела. Рядом с ним не было миссис Норрис — кошка всё ещё лежала окаменевшая в больничном крыле. Без неё Филч казался меньше, старше, потеряннее. Его лицо, обычно злое или раздражённое, сейчас было просто усталым.

Я хотел пройти мимо, но он повернулся. Увидел меня. В его глазах мелькнуло что-то — злость? боль? отчаяние? Он ничего не сказал. Просто смотрел. А потом развернулся и медленно пошёл прочь, тяжело ступая по каменному полу.

Меня кольнуло что-то в груди — что-то похожее на жалость, которую я не привык испытывать к Филчу. Я никогда не жалел его. Но сейчас... сейчас он напоминал человека, у которого отняли единственное, что он любил.

Я пошёл дальше.

—

Джинни Уизли я заметил ближе к вечеру.

Она стояла в конце пустого коридора на третьем этаже. Свет факелов падал на её лицо жёлтыми бликами, но не согревал — только подчёркивал тени. Опускающиеся плечи, напряжённая спина. Она прижимала к груди стопку учебников так крепко, будто боялась их уронить. Или будто они были единственным, что держало её на месте.

Я остановился в нескольких шагах. Она не двигалась. Не оборачивалась. Просто стояла и смотрела перед собой — туда, где коридор уходил в темноту. В этой неподвижности было что-то неестественное, пугающее — будто она забыла, зачем сюда пришла. Или будто внутри неё кто-то другой смотрел этими глазами.

Я шагнул ближе.

— Джинни? — окликнул я тихо.

Она вздрогнула — но не сразу, а спустя секунду, будто звук моего голоса добирался до неё слишком долго. Повернула голову медленно, через силу, как кукла с заржавевшим механизмом.

Я не узнал её.

Кожа бледная — ещё бледнее, чем на Хэллоуин. Не просто белая, а какая-то серая, будто из неё выкачали всю жизнь. Под глазами залегли тени — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Губы потрескавшиеся, сухие, с запёкшейся кровью в уголках. Волосы, обычно ярко-рыжие, как медь на солнце, висели тусклыми, безжизненными прядями, и в них не было ни капли того огня, который я привык видеть.

У меня кольнуло под ложечкой. Жалость? Беспокойство? Или страх? Я не знал.

— Ты в порядке? — спросил я. Глупый вопрос. Ответ был написан на её лице.

— А? — переспросила она. Голос севший, хриплый, как у того, кто долго не говорил или много плакал. — Да. Всё хорошо.

— Ты плохо выглядишь. Может, тебе в больничное крыло?

— Я сказала... — она зажмурилась, потерла лоб свободной рукой, и я заметил, как дрожат её пальцы. — Всё хорошо.

— Джинни...

— Я сказала — всё хорошо! — её голос сорвался на крик. Не громкий — резкий, как треск ломающегося стекла. Он ударил по ушам и эхом разнёсся по пустому коридору, отражаясь от каменных стен, множась, возвращаясь обратно чужим, злым.

Она отвернулась и почти побежала прочь. Учебники прижаты к груди, волосы разметались, и через секунду она уже скрылась за поворотом. Только стук каблуков ещё несколько мгновений отдавался в тишине — быстро, нервно — а потом стих.

Я остался стоять. В груди колотилось сердце. В ушах всё ещё звенело от её крика.

В коридоре снова стало тихо. Только факелы потрескивали. И, кажется, где-то капала вода — мерно, бесконечно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного.

Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Но я не понимал — что.

—

На уроке истории магии профессор Биннс парил над кафедрой, как обычно. Сквозь его прозрачное тело была видна классная доска, а за ней — стена, покрытая трещинами. Пахло пылью и старостью — как от давно не открытой книги. Его монотонный голос рассказывал о восстании гоблинов, но сегодня никто не слушал. Все ждали другого.

Кто-то из учеников поднял руку и спросил про Тайную комнату.

Биннс замер. Его пустые глаза медленно обвели класс — он смотрел сквозь нас, как всегда, но в этом взгляде было что-то, от чего по спине пробежал холодок.

— Легенда о Тайной комнате, — произнёс он своим бесцветным голосом, — существует уже тысячу лет.

В классе стало тихо. Перья замерли в руках. Я слышал, как капает вода где-то в трубах.

— Салазар Слизерин поссорился с остальными основателями. Он считал, что в Хогвартс не должны принимать маглорождённых. Гриффиндор, Когтевран и Пуффендуй были против. И тогда Слизерин покинул школу.

Биннс сделал паузу — учительскую, рассчитанную на то, чтобы слова улеглись.

— Перед уходом он создал Тайную комнату. И спрятал внутри чудовище. Только истинный Наследник Слизерина может открыть комнату и выпустить чудовище.

— А что за чудовище? — спросил кто-то с задней парты. Голос был испуганным, почти детским.

Биннс повернул голову медленно, с тихим скрипом.

— Это неизвестно, — ответил он. — Никто, кто видел чудовище Тайной комнаты, не выжил.

По классу пронёсся испуганный шёпот. Я заметил, как несколько человек украдкой посмотрели в мою сторону — быстро, будто боялись, что я это замечу. Я привык к таким взглядам. «Мальчик-Который-Выжил» всегда был на виду.

Я отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь.

—

После урока я заглянул в библиотеку.

Гермиона сидела в дальнем углу, заваленная стопками пожелтевших газет. Свет от настольной лампы падал жёлтым кругом на её лицо, высвечивая мелкие веснушки и глубокие тени под глазами. Она не подняла голову, когда я подошёл, — только пальцы, испачканные старой краской, на секунду замерли над очередной страницей.

— Что ты ищешь? — спросил я.

Она подняла взгляд. Быстрый, колючий — такой бывает, когда человек погружён в своё и не хочет, чтобы его отвлекали. Но увидев меня, чуть расслабилась.

— Всё, что связано с Тайной комнатой, — ответила она глуховато, словно говорила сама с собой. — Должно же быть что-то, чего мы не знаем.

Я сел напротив, подвинул стопку газет, чтобы видеть её лицо. Воздух в библиотеке был сухим и пыльным, как всегда, но сегодня к этому запаху примешивалось что-то ещё. Тревога. Гермионина тревога — она не говорила о ней, но она висела между нами, как паутина, которую не замечаешь, пока не коснёшься.

— И что нашла? — спросил я тихо.

Она вздохнула — тяжело, всей грудью, и отложила очередную газету. На мгновение закрыла глаза, и я увидел, как устало её лицо. Не просто «после долгого чтения», а глубже.

— Пока ничего, — сказала она. В голосе проскользнула досада, которую она пыталась скрыть. — Короткие заметки. «Произошёл несчастный случай. Студентка погибла. Студент исключён». Ни имён, ни подробностей.

Она потёрла переносицу указательным пальцем — жест, который у неё всегда означал усталость или раздражение на саму себя.

— Может, это всё не имеет значения? — спросил я.

Она резко подняла на меня глаза. В них горел огонь — тот самый, который появлялся у неё, когда она чувствовала, что кто-то сомневается в её правоте. Или когда она сама не верила, что у неё ничего не выйдет.

— Имеет, Гарри. — Она произнесла моё имя твёрдо, почти строго. — Просто мы ещё не нашли нужную заметку.

Она снова опустила глаза к газете, и я понял, что разговор закончен.

Я встал. Хотел сказать что-то — «не сиди слишком поздно», «береги себя» — но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнул и пошёл к выходу.

У двери я оглянулся. Она сидела всё в той же позе, согнувшись над пожелтевшими страницами, и жёлтый свет лампы делал её старше, чем она была.

Через час, когда я снова проходил мимо библиотеки, она была на том же месте. Только лампу подвинула ближе. И газет перед ней стало больше.

—

После обеда я шёл по коридору. За окнами уже темнело — ноябрьские дни были короткими, и солнце садилось раньше. В коридоре пахло воском и холодным камнем.

Я свернул за угол и почти столкнулся с Драко.

Он шёл один — без Крэбба и Гойла. Это было странно: обычно эти двое торчали за его спиной, как две большие тени, жевали что-то и оглядывались по сторонам. Но сегодня их не было. Драко выглядел нервным: брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, на лбу выступила испарина. Он то и дело оглядывался через плечо, будто ожидал, что кто-то идёт за ним.

Увидев меня, он вздрогнул. На секунду мне показалось, что он хочет развернуться и уйти, но он пересилил себя.

— Поттер, — сказал он тихо. Голос дрожал — чуть-чуть, но я услышал.

— Малфой, — ответил я.

Мы постояли молча. Вокруг никого не было — только холодные каменные стены, тусклые факелы и далёкое эхо чьих-то шагов, затихающее в конце коридора.

— Ты слышал про Наследника? — спросил он. Голос его был приглушённым, почти шёпотом. Он говорил так, будто боялся, что стены могут подслушивать.

— Все слышали.

Он помялся. Посмотрел на стены, на пол, снова на меня.

— Снейп говорил мне кое-что, — сказал он наконец. — Мой декан. Он сказал, что Тайную комнату может открыть только настоящий Наследник Салазара Слизерина.

Я хотел спросить, по какому признаку его узнают, но вдруг...

Голос.

Тихий, шипящий, он шёл из стены. Из трубы. Я не понимал слов, но чувствовал их холод, их злобу, их голод.

…убить… время пришло…

Я замер. Волосы на затылке встали дыбом. Внутри всё сжалось.

— Ты слышишь? — спросил я. Голос мой прозвучал чужим — высоким, испуганным.

— Что? — Драко нахмурился. — Я ничего не слышу.

— Голос. Из стены. Из трубы.

Драко прислушался. Наклонил голову. Пожал плечами.

— Нет. Тебе показалось.

— Не показалось.

И я повторил то, что услышал.

Я не знал, зачем это делал. Я просто открыл рот, и слова вышли сами — горловые, шипящие, чужие.

Шипение разнеслось по коридору.

Драко отшатнулся. Его лицо побледнело мгновенно. Губы дрогнули, зрачки расширились. Он дышал часто, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Отступил к стене, прижался спиной к холодному камню.

Мы смотрели друг на друга. Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой.

— Ты... ты говоришь на змеином языке, — выдохнул он. Голос его сорвался, стал тонким, почти детским.

Я сам не понял, что сделал. В горле пересохло. Мне стало противно от собственного голоса — чужого, скользкого, будто не я это сказал.

— Говорят, что только Наследник Слизерина может говорить со змеями, — Драко смотрел на меня расширенными глазами, и в них я увидел не злость, а страх. Настоящий, живой страх. — Ты змееуст, Поттер.

— Я не Наследник, — сказал я. Спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Драко перевёл дыхание. Провёл рукой по лицу — я заметил, как дрожат его пальцы.

— Поттер... слушай, — заговорил он быстро, шёпотом. — Никому не говори, что ты змееуст.

— Почему?

— Потому что все подумают, что это ты открыл Тайную комнату, — выпалил он. — Змееустство — редкий дар. А Наследника Слизерина всегда считали змееустом.

Он замолчал. Мы оба знали, что будет, если кто-то узнает.

— Я никому не скажу, — ответил я.

Драко кивнул. Кивнул несколько раз, быстро, нервно.

— Мне надо идти, — сказал он. — Я напишу матери.

Он развернулся и почти побежал прочь.

Я остался один. Смотрел на стену, откуда шёл голос. На трубу. На факелы.

В груди колотилось сердце. Пальцы дрожали.

—

Два дня Драко избегал меня. В Большом зале он садился спиной к нашему столу, в коридорах сворачивал при виде меня. Крэбб и Гойл снова были с ним, но выглядели растерянными — переглядывались, пожимали плечами, но ничего не спрашивали.

А потом, на третий день, он подошёл сам.

Я шёл из библиотеки, когда он шагнул из-за угла. Один. Без своей свиты. В пустом коридоре его шаги звучали громко и одиноко.

— Поттер, — сказал он тихо. Не смотрел мне в глаза. Смотрел куда-то в стену, в пол, в пустоту.

Я остановился.

— Я написал матери, — он говорил быстро, слова спотыкались друг о друга, будто боялись не успеть. — Спросил про Тайную комнату.

— И что она сказала?

Драко наконец поднял взгляд. В его глазах было что-то новое — не страх, не злость. Что-то тяжёлое, что он нёс в себе несколько дней и сейчас выкладывал передо мной, как ношу.

— Она не знает, кто открыл комнату. Но она сказала... — он запнулся, сжал губы так, что они побелели. — Будь осторожен. Ты. Лично ты.

— Почему? — спросил я. Голос прозвучал хрипло.

— Не знаю, — он пожал плечами и резко отвернулся. — Но она редко даёт советы просто так.

Он ушёл. Быстро, почти бегом. Его шаги затихали в конце коридора, пока не растворились совсем.

Я остался один.

Тишина навалилась — тяжёлая, густая. Даже факелы, казалось, горели тише.

Слова Драко крутились в голове, застревали, не отпускали. «Будь осторожен. Ты. Лично ты».

Почему?

В груди колотилось сердце. Пальцы дрожали. Я сунул руки в карманы, сжал их в кулаки, но дрожь не проходила.

Теперь я знал две вещи.

Голос из стены слышу только я.

И я могу говорить на языке змей.

Я стоял в пустом холодном коридоре, под мигающими факелами, и смотрел на стену, откуда вчера пришёл голос.

Я не знал, что страшнее — голос, которого никто не слышит, или то, что этот голос говорил на языке, который я не должен был знать.