Тишина между нами (гет)

Когда Гермиона вернулась в кампус после похорон, всё вокруг казалось чужим.

Она снова оказалась в месте, которое когда-то воспринимала почти как дом: знакомые корпуса, библиотека, аудитории, шум студентов в коридорах. Всё оставалось прежним.

Кроме неё самой.

Комната встретила её привычной тишиной. Полумрак мягко растекался по стенам, превращая пространство в нечто отдалённое и почти нереальное. Гермиона долго сидела на краю кровати, не включая свет.

Ей казалось, что если она останется неподвижной достаточно долго, то сможет хотя бы ненадолго перестать чувствовать, но это не работало. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же.

К матери. К тому, чего уже невозможно изменить.

После войны она сделала всё, чтобы вернуть родителей обратно в свою жизнь. Нашла их. Вернула воспоминания. Попыталась восстановить разрушенное. Но даже спустя годы между ними оставалась тонкая, почти незаметная трещина. Последствие выбора, который когда-то казался единственно правильным. Тогда, во время войны, она стёрла их воспоминания. Отправила их далеко. Лишила знания о себе, о магии, о собственной дочери — ради их безопасности. Рационально Гермиона знала: другого выхода не было. Эмоционально — это знание не значило ничего.

Теперь, после смерти матери, вина обрела новую форму. Иррациональную, жестокую, но навязчивую. Если бы она не вмешалась. Если бы не приняла то решение. Если бы просто оставалась дочерью, а не человеком, который всегда выбирает необходимое. Может быть, всё было бы иначе. Эта мысль поселилась в ней, как яд. Она понимала, что не может доказать её истинность, но и избавиться от неё не могла.

Воспоминания о последних неделях всплывали особенно болезненно. Редкие письма. Короткие разговоры через общественный телефон. Попытки наверстать годы дистанции, которую когда-то создала сама Гермиона. Теперь всё это казалось мучительно недостаточным. Слишком мало. Слишком поздно.

После похорон она почти перестала отвечать друзьям. Гарри писал ей регулярно. Рон — неловко, но искренне. Джинни присылала короткие сообщения, будто чувствуя, что длинные слова сейчас только утомят.

Гермиона читала всё. И ничего не отвечала. Не потому, что не ценила их заботу. Просто не могла подобрать слова. Как объяснить чувство, будто ты сама разрушила часть собственной жизни? Как рассказать о вине, которая не подчиняется логике?

Она предпочитала молчание. Оно казалось честнее.

Учёба продолжалась. Она ходила на лекции, делала заметки, открывала книги, встречалась с научным руководителем.

Со стороны всё выглядело почти нормально, но внутри будто выключили источник энергии. Каждое действие требовало усилия. Даже самые простые вещи. Подняться утром. Одеться. Дойти до аудитории. Сесть и сделать вид, что слушаешь. Всё давалось через внутреннее сопротивление, которого раньше не существовало. Мир словно отодвинулся на несколько шагов. Сделался плоским. Беззвучным. Лишённым цвета.

Аластор не искал её. И это почему-то ощущалось правильным. Он заметил её исчезновение — в этом Гермиона не сомневалась. Он слишком хорошо научился считывать её состояние. Но не задавал вопросов. Не пытался остановить. Не загонял в разговор. Он просто оставался где-то поблизости. Как всегда, наблюдая.

Иногда она ловила его взгляд в коридорах. Короткий. Внимательный. Слишком понимающий. И тут же отводила глаза. Не потому, что злилась. Скорее потому, что не выдержала бы прямого вопроса. Не сейчас. Она не могла представить, как вообще начать подобный разговор. Не с ним. Не с кем-либо. Поэтому предпочитала избегать.

Ускоряла шаг. Сворачивала в другие коридоры. Делала вид, что не замечает.

Жизнь кампуса продолжала двигаться своим ритмом. Кто-то обсуждал экзамены. Кто-то жаловался на преподавателей. Кто-то смеялся в очереди за кофе. Гермиона наблюдала за этим будто через стекло. Отдельно. Изолированно. Как человек, временно выпавший из общего движения жизни.

Раньше учёба была для неё убежищем. Теперь даже книги не помогали. Она открывала страницы и ловила себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по несколько раз, не понимая смысла. Концентрация рассыпалась. Сил становилось всё меньше. Иногда посреди дня ей хотелось просто остановиться. Сесть где-нибудь в пустом коридоре и больше никуда не идти. Ничего не делать. Ничего не решать. Не быть сильной. Не быть рациональной. Просто исчезнуть на какое-то время из собственной жизни.

Но она продолжала двигаться. Скорее по инерции, чем осознанно. Шаг за шагом. День за днём. Не зная, сколько ещё сможет так выдерживать.

Но в какой-то момент Гермиона поняла, что больше не может оставаться в этих четырёх стенах. Кампус с его бесконечным шумом, людьми и суетой начал ощущаться клеткой. Она устала притворяться, что всё в порядке.

На полке в комнате стояла нетронутая бутылка виски — подарок кого-то из знакомых на Рождество, так и не открытый. Это было совершенно не в её привычках, но в тот вечер решение показалось почти логичным. Не потому, что она хотела напиться. Просто хотелось заглушить бесконечный поток мыслей хотя бы на час.

Она вышла из общежития и направилась в парк.

Место, которое раньше приносило ей покой, теперь казалось таким же пустым, как и всё остальное. Гермиона села на одну из скамеек, не обращая внимания на холод, открыла бутылку и сделала первый глоток. Горло обожгло, желудок неприятно свело, но она даже не поморщилась.

Перед ней раскинулось ночное небо — глубокое, тёмное, безразличное.

Она смотрела на звёзды, сжимая бутылку в ладонях. Не плакала. Слёз не было. Только усталость, такая глубокая, что казалось, будто внутри неё всё выгорело.

Почему всё оказалось именно так. Почему мать не вернётся. Почему из всех возможных решений она когда-то выбрала именно то, которое теперь не давало ей покоя.

Шаги она услышала не сразу.

— Ты действительно собираешься просидеть здесь всю ночь?

Гермиона медленно подняла голову.

Аластор стоял рядом, опираясь на трость. Как всегда собранный, прямой, с внимательным, почти непроницаемым выражением лица. Он не выглядел удивлённым.

— Это не совсем твоё место, Гермиона, — произнёс он, опускаясь на скамью рядом, оставляя между ними достаточное расстояние.

Она ничего не ответила. Пальцы сильнее сжали бутылку.

Его присутствие не раздражало. Наоборот — впервые за последние недели оно не требовало от неё ничего. Ни объяснений, ни силы, ни нормальности.

Он просто был рядом.

— Ты в порядке? — спросил он спустя паузу.

Вопрос был почти формальностью.

Гермиона коротко усмехнулась без тени веселья.

Несколько секунд она смотрела вперёд, будто всё ещё могла передумать. Но слова уже поднялись к горлу.

— Моя мама умерла.

Голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.

— Недавно. Инсульт.

Она сглотнула.

— И я не была рядом.

Рука дрогнула, и стекло бутылки тихо стукнулось о скамью.

— После войны я нашла родителей, вернула им воспоминания. Но до этого… я стёрла их сама. Я отправила их подальше от Британии, изменила память, заставила забыть обо мне.

Её дыхание сбилось.

— Тогда мне казалось, что это единственное правильное решение. Что так я их защищаю. Но теперь я не могу перестать думать… а что, если именно это вмешательство что-то сломало? Что, если я сделала что-то необратимое?

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

— Если бы не я, она могла бы быть жива.

После этого наступила тишина.

Аластор не перебивал. Не говорил, что она не права. Не пытался утешить. Он просто слушал. И почему-то именно это позволило ей наконец дышать чуть свободнее. Холодный ветер скользнул по коже.

Гермиона смотрела на собственные руки.

— Когда я приняла это решение, я понимала, что последствия могут быть серьёзными, — продолжила она уже спокойнее. — Я знала, на что иду. Но знать и пережить — разные вещи.

Аластор едва заметно кивнул.

— В этом ты права.

Он помолчал.

— Но ты всё ещё совершаешь одну и ту же ошибку.

Гермиона нахмурилась, переводя взгляд на него.

— Ты уверена, что если достаточно всё просчитаешь, сможешь защитить себя и других от последствий.

Он слегка повернул голову в её сторону.

— Не сможешь.

Она тихо выдохнула через нос.

— Очень иронично слышать это от вас.

В её голосе впервые за вечер мелькнуло что-то живое.

— От человека, который буквально построил свою жизнь на постоянной бдительности.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся.

— Именно поэтому я и могу тебе это сказать.

Его голос стал чуть тише.

— Я тоже когда-то считал, что если буду достаточно внимателен, достаточно подготовлен, достаточно параноидален, то смогу предотвратить всё.

Он сделал короткую паузу.

— Не смог.

Эти два слова прозвучали тяжелее длинной речи.

Гермиона невольно посмотрела на его протез, затем на шрамы, на магический глаз.

Он продолжил:

— Ты не можешь контролировать жизнь, Грейнджер. Ни свою, ни чужую. Как бы сильно тебе этого ни хотелось.

Она отвела взгляд.

Больно было от того, насколько сильно эти слова попадали в цель.

— Контроль создаёт иллюзию безопасности, — сказал он. — Полезную. Иногда даже необходимую. Но всё равно иллюзию.

Гермиона молчала.

Её плечи, напряжённые весь вечер, начали понемногу расслабляться.

— Быть сильной не значит держать всё мёртвой хваткой, — продолжил Аластор. — Иногда сила в том, чтобы признать предел собственного влияния.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты не всемогуща. И, поверь мне, это хорошая новость.

Несмотря на всё, Гермиона тихо фыркнула. Почти смех. Почти.

Это было так неожиданно, что она сама удивилась.

Аластор поднялся со скамьи, опираясь на трость.

— Ты всё равно будешь пытаться всё контролировать, — заметил он сухо. — Это часть твоего характера.

Гермиона подняла на него взгляд.

— Но со временем, возможно, научишься выбирать, на что действительно стоит тратить силы.

Он развернулся, собираясь уходить, затем остановился.

— И не допивай всю бутылку. У тебя ужасный вкус в алкоголе.

Гермиона моргнула, затем невольно усмехнулась — впервые по-настоящему за последние недели.

— Спокойной ночи, Аластор.

Он коротко кивнул.

— Не засиживайся.

И ушёл.

Она осталась одна.

Но впервые за долгое время одиночество ощущалось не как наказание. Вина никуда не исчезла. Боль тоже. Но она больше не казалась такой всепоглощающей.

Гермиона подняла взгляд к звёздам и медленно выдохнула.

Впервые за последние недели ей показалось, что внутри появилось немного пространства для воздуха.