Держи лицо, Тонкс! (джен)

После пережитого стресса мне хотелось полюбоваться чем-то приятным, а потому я прилипла к витрине "Флориш и Блоттс". В моём новом, многослойном зрении книжная лавка выглядела совершенно завораживающе. Фолианты в витрине переливались мягким золотистым светом, магия, впитанная в переплёты, создавала вокруг каждой книги едва заметное сияние. Страницы некоторых изданий слабо фосфоресцировали в ультрафиолете, возможно, туда были вплетены защитные чары. А один особенно толстый том в углу витрины, кажется, тихо дышал во сне, и от него исходило ровное, уютное тепло, как от спящего кота.

И тут краем теплового зрения я заметила группу интересных силуэтов.

Первым шёл Хагрид, и его огромный, плотный силуэт, полыхавший, как лесной пожар, невозможно было не узнать. Рядом с ним двигался худенький мальчик, чьё тепло пульсировало часто и тревожно. Гарри Поттер! Я улыбнулась: оказывается, сегодня тот самый день, когда Хагрид привёл его в магический мир.

Я уже собиралась подойти и поздороваться (в конце концов, Хагрид знал меня ещё с моего первого курса), как заметила нечто странное. За ними, на расстоянии примерно пятнадцати шагов, крался Квиррелл. Его силуэт выглядел нервной, сутулой фигурой в дурацком фиолетовом тюрбане. Бывший мой преподаватель магловедения и будущий преподаватель защиты от тёмных искусств пытался выглядеть незаметно и совершенно в этом не преуспел. Он прятался за уличными прилавками, делал вид, что разглядывает товары, и постоянно дёргал головой, словно прислушиваясь к кому-то за спиной. Да, уж, шпион из него был так себе...

Я переключилась в магический режим и остолбенела, хотя могла бы и догадаться, что именно увижу.

Тюрбан Квиррелла в моём магическом режиме стал прозрачным. Сквозь него, на затылке профессора, проступило лицо, но не просто второе лицо, а паразитический нарост, в котором лишь угадывались человеческие черты, искажённые до состояния ожившего кошмара. От головы паразита во все стороны тянулись десятки тонких нитей: одни пронзали череп Квиррелла и уходили в мозг, другие оплетали позвоночник, третьи спускались к рукам, контролируя каждый жест. Квиррелл не шёл сам, его тело было марионеткой, пронизанной чужой волей как раковой опухолью.

Сердце у меня второй раз за день чуть не ушло куда-то в пятки (и хорошо, что опять в переносном смысле). Я уже хотела усилием воли переключилась обратно в обычный режим, чтобы поскорей отдышаться, но тут заметила третье звено цепи. За Квирреллом, на расстоянии примерно десяти шагов, двигалось яркое тепловое пятно, невидимое в обычном спектре. Профессор Снейп. Он шёл, скрытый мантией-невидимкой, и следил за всей выше названной процессией.

Я переключилась туда-обратно в разные режимы теперь уже целенаправленно, чтобы рассмотреть Снейпа. Его левое предплечье светилось в инфракрасном и магическом спектре одновременно: Тёмная метка пульсировала грязным, зеленоватым светом и несколько слабых пунктирных лучиков уходило под тюрбан Квиррелла.

Вот Хагрид остановился у магазина мётел и начал что-то объяснять мальчику. Снейп замер в нескольких футах. Его тепловой силуэт напрягся, плечи ссутулились, будто бы он прислушивался. Потом он медленно, очень медленно, обошёл их по дуге, держась на границе моего восприятия, и затаился за большим котлом у входа в лавку.

Так. Это уже становилось интересным.

Я знала из канона, что Снейп оберегал Поттера на первом курсе из чувства долга перед Лили. Но видеть это воочию, вживую, в каком-то сюрреалистическом тепловом спектре... это было странно и почти трогательно. Профессор зельеварения, гроза школьников, личный шпион Дамблдора — и... крадётся за одиннадцатилетним мальчиком в мантии-невидимке, как наседка за цыплёнком. С той лишь разницей, что наседка не носит тёмную метку и не источает из левого предплечья едва заметный, но отчётливый холод.

Я медленно, очень медленно выдохнула. Картина сложилась полностью.

Хагрид с Гарри шли впереди, ничего не подозревая. За ними крался Квиррелл, одержимый Волдемортом. За Квирреллом, под мантией-невидимкой, крался Снейп. А за Снейпом, прислонившись к витрине книжного магазина, стояла я и смотрела на весь этот цирк сквозь многослойное зрение.

— Просто шоу Бенни Хилла, — пробормотала я себе под нос.

Было такое старинное комедийное шоу — "Шоу Бенни Хилла". Там то и дело кто-то за кем-то гонялся по кругу под дурацкую, ускоренную музыку: дворецкий за горничной, полицейский за воришкой, старушка за молочником, и вся эта цепочка бежала, путалась, сталкивалась и разбегалась снова, а музыка всё играла и играла, превращая любую погоню в абсурдный фарс. Я смотрела на Хагрида, который ничего не подозревал, на Квиррелла, который крался за ним, нервно дёргая тюрбаном, на Снейпа, который беззвучно скользил следом под мантией-невидимкой, и на себя, стоящую у витрины и видящую их всех насквозь, и в голове у меня зазвучала та самая музыка.

Я даже начала напевать мотивчик, так что какой-то волшебник, проходивший мимо, даже покосился на меня с недоумением. Я сделала вид, что увлечённо разглядываю книгу в витрине, но внутри меня плескался смех. Правда, не весёлый, а нервный, истерический, но всё же смех. Я фыркнула, стараясь не рассмеяться в голос. Истерика? Возможно. Но лучше смеяться, чем трястись от ужаса. Мерц бы одобрил!

Хагрид и Гарри двинулись дальше, к Гринготтсу. Квиррелл последовал за ними, Снейп — за Квирреллом. Пам-пам-пам-парам! Я выждала несколько секунд и тоже двинулась следом, делая вид, что разглядываю уличные прилавки. Нет, это определённо стоило записать в мой Журнал метаморфизма. И, возможно, зарисовать схему. Со стрелочками!

А потом нервный смех прошёл, а страх от увиденных энергетических паразитов всех мастей и форм остался. Поэтому, когда я шагнула в камин Тонксов, и не разуваясь и не снимая мантии, прошла мимо Теда, который что-то мастерил в своём углу, и молча поднялась наверх, меня внутри ощутимо потряхивало. В спину мне донёсся его удивлённый голос:

— Дора? Ты чего такая? Мороженое невкусное попалось?

Я не ответила, из последних сил держала себя в руках, чтобы не трансформироваться в нечто, отражающее моё настроение. Просто закрыла дверь своей комнаты и села на ковёр.

В ушах всё ещё стояла та дурацкая музыка из шоу Бенни Хилла, но теперь к ней примешивался липкий, холодный страх, тот, что парализует, заставляет сжиматься в комок и мечтать только об одном: стать как можно незаметнее. Я чувствовала, как справляюсь со страхом из рук вон плохо — хуже, чем когда-либо после начала тренировок. Тело предавало меня самым унизительным образом.

Мерц смотрел на меня с подоконника, и его сияющие лучики-бровки медленно поползли вверх.

— С тобой всё в порядке? Ты какая-то... сжатая.

Я бросила взгляд в зеркало. Мой рост... Я действительно стала немного меньше, вся сжалась, плечи ссутулились, словно я пыталась забиться в нору. Кожа приобрела странный серовато-бежевый оттенок, я что, непроизвольно пыталась слиться с цветом каминной полки, как напуганный хамелеон? Блин, все образные выражения и метафоры моё хамелеонье тело пыталось воплотить в самом что ни на есть прямом смысле!

— Всё норма... — попробовала ответить я, и голос прозвучал на пол-октавы выше обычного. От горла к груди прокатилась горячая волна тошноты, и ещё я ощутила, что выступивший на теле за время моей прогулки пот тоже пахнет страхом. И ногти бесконтрольно заострились, царапая ткань мантии.

Я молча кивнула Мерцу, не рискуя больше открывать рот, мне казалось, что теперь оттуда вырвется только сдавленное шипение. Нужно было взять себя в руки. Буквально.

Мерц издал тихий, встревоженный писк:

— Ты как будто хочешь исчезнуть. Не надо исчезать.

— Я и не хочу, — выдавила я. — Оно само.

Я закрыла глаза и попыталась дышать, но сегодня дыхания было недостаточно. Тело было чужим, сжатым, готовым в любой момент отрастить что-нибудь оборонительное: иглы, чешую, рога. Так, блокирую свою буйную фантазию, сейчас она мне может реально повредить.

И тут я вспомнила простую йоговскую технику из прошлой жизни. Её называли по-разному: "мудра языка" или "небесный замок". Нужно было просто прижать кончик языка к верхнему нёбу, прямо за передними зубами, в том месте, где кость переходит в мягкое нёбо. Там, утверждали йоги, находится точка, которая замыкает энергетический контур тела и возвращает сознание в состояние равновесия. Такой физический якорь, реальная точка осознанности мне как раз и нужна для закрепления базовых настроек.

Я прижала язык к нёбу и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Сначала ничего не происходило, потом лёгкое, едва заметное тепло в основании черепа. Потом появилось странное чувство, будто что-то, бывшее перекошенным, встало на место.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Серовато-бежевый оттенок уходил, сменяясь обычным, живым цветом кожи, плечи медленно расправились. Рост, кажется, тоже вернулся. Я всё ещё прижимала язык к нёбу, и с каждым вдохом тело словно говорило: "Вот она я, вот моя форма, мой базовый облик. Я спокойна".

Я посмотрела на Мерца. Он всё ещё переживал за меня, но уже не так сильно. Зато до меня донёсся скрипучий голос Ховра: "Кажется, ты успела вляпаться во что-то неприятное."

Старый дух возник в дверях, точнее, просочился сквозь двери и уставился на меня своим недовольным, но цепким взглядом.

— Я их видела, Ховр. Лярв и разных тёмных сущностей в Косом переулке. Они, оказывается, повсюду: на людях, на зданиях, в тенях.

Ховр поджал губы. Невидимая книга в его руках захлопнулась с тихим хлопком.

— А что ты хотела? — строго сказал он. — Ты расширила зрение, теперь ты видишь не только красоту, но и грязь. И чем дальше, тем больше. Кто умножает познания, умножает скорбь, как говорили ещё до того, как твои предки выродились в интриганов и зануд.

— И что мне делать?

— Для начала не паниковать, — он с важностью уселся на кресло и заложил ногу на ногу. — Лярвы не опасны для взрослого мага, особенно, если он их видит как ты.

Я вздохнула:

— Я не об этом, я о том, что будет дальше. Если я продолжу тренировки, продолжу расширять восприятие — что ещё я увижу? И не сведёт ли это меня с ума?

Ховр посмотрел на меня долгим взглядом, таким долгим, что я успела бы сосчитать до десяти, если бы не разучилась считать от волнения.

— Безумие Блэков, — произнёс он. — Ты о нём слышала?

— Слышала... Мать упоминала. Проклятие?

— Предрасположенность, — поправил он. — Как слабые лёгкие или хрупкие кости. Если не перенапрягаться — проживёшь долгую жизнь, но ты явно перенапрягаешься, вернее вынуждена это делать. Твои глаза теперь видят то, что не предназначено для глаз живых, твои уши слышат шёпоты, которые не предназначены для слуха смертных. Ты думаешь, это бесплатно?

Я молчала. Мерц тихо сидел на подоконнике, и его перламутровая шёрстка потускнела. Ему, как порождению детской фантазии, все эти ужасы были чужды, он просто чувствовал, что его хозяйка расстроена, и от этого ему самому становилось плохо.

Я решительно встала. Так поднимаются с кровати после болезни, когда решают: всё, хватит.

— Значит, так, — сказала я. — Мой план меняется. Первым пунктом теперь идёт психика. Не зрение, не слух, не кости, а психика. Если я сойду с ума от того, что увижу, всё остальное не будет иметь значения.

Ховр поджал губы, но промолчал. А я уже сидела за столом, склонившись над своим Журналом метаморфизма, и составляла новый настрой. Медленно, тщательно подбирая каждое слово — теперь для убеждения разума. Сытин говорил: слово должно быть твёрдым, как гвоздь. Сейчас мне нужен был символический гвоздь, хм... в голову, чтобы держалась.

Через полчаса настрой был готов. Я перечитала его:

— Я создаю устойчивую, несокрушимую психику. Мой разум спокоен и ясен в любой ситуации. Я вижу всё, что открывается моему восприятию, и воспринимаю это философски. Тёмные сущности, светлые сущности, хаос и порядок — всё это части единого мира, и я наблюдаю их без страха. Мой разум как скала, мои нервы — стальные канаты, моё настроение не зависит от внешних проявлений. Я сохраняю внутренний покой и равновесие всегда и везде. Я способна увидеть самое страшное и остаться собой. Я способна увидеть самое прекрасное и не потерять голову. Моя психика адаптируется к любым нагрузкам и становится только крепче. С каждым днём я всё более устойчива, спокойна, гармонична. Да будет так.

Ну, какой-то странный настройчик у меня вышел, слегка философский. Ту же самую мысль можно выразить проще. Например, фразой из пелевенского романа "Чапаев и Пустота": "Сила ночи, сила дня — одинаково... фигня." Ещё подходит строчка из песни: "Настоящему индейцу завсегда везде ништяк". Блин, ни на что серьёзное я сегодня не была способна, может, вернусь к этому завтра.

— Я дам тебе защиту, — произнёс вдруг Ховр, до сего момента молча смотревший на мои метания. — То, что ты делаешь своими настроями — это твои придумки, и не сказать, чтобы бесполезные, но я дам тебе древнюю и уже позабытую родовую защиту.

Я вздрогнула от неожиданности, а потом села ровнее.

— О, ты и так можешь?

— Я Хранитель, — заявил он с достоинством. — Моя задача следить, чтобы магия рода не рассеялась, а что может быть опаснее для родовой магии, чем чужой разум, который в неё вторгся? — Он сделал паузу и добавил: — Или свой собственный разум, который её разбазаривает.

— Значит, — сказала я наконец, обдумав его слова, — эта твоя техника защитит меня от безумия Блэков?

— И не только, на самом деле Благословение Отвергнутых защитит тебя от трёх вещей: от внешнего вторжения — любой, кто попытается залезть в твою голову, встретит несокрушимую каменную стену. От внутреннего хаоса — твои собственные эмоции перестанут быть землетрясением, которое крушит все постройки. И от наследственного безумия. Оно удержит рассудок в форме, даже когда весь мир вокруг будет рушиться.

— Звучит прекрасно... И ты предлагаешь мне это, почему?

— Я предлагаю тебе это, потому что ты единственный Блэк за последние сто лет, который хотя бы слушает, когда я говорю, — процедил он. — К тому же, ты в последнее время показала себя сильной и дерзкой натурой. Мне импонирует потомок, бросающий вызов судьбе, это в характере истинных Блэков.

Он сунул руку куда-то в складки своего призрачно-пыльного сюртука и извлёк оттуда крошечный, почти невесомый комочек пепла.

— Это пепел от выжженных имён, — сказал Ховр. Голос его прозвучал глуше обычного. — С гобелена Блэков. Когда кого-то изгоняли из рода, его имя выжигали заклинанием. От имени оставался только пепел. Хранить его — мой удел.

Он посмотрел на комочек, и я вдруг поняла, что передо мной не просто пыль. Это память о многих и многих отвергнутых Блэках: мужчинах и женщинах, которых род признал недостойными.

— Здесь есть пепел от имени твоей матери, — продолжал Ховр. — И от многих других, о ком ты никогда не слышала.

Он поднял на меня глаза, и что-то в его лице изменилось. Всегда брюзгливое, вечно недовольное, сейчас оно казалось древним, тёмным и... каким-то возвышенным.

— Подойди, — сказал он.

Я шагнула вперёд. Ховр обмакнул палец в пепел (тот прилип к его призрачной плоти, как если бы палец был настоящим), и трижды коснулся им моего лба.

— От безумия, от врагов и от хаоса, — произнёс он, и голос его прозвучал для меня как удар колокола.

Пепел обжёг кожу холодом, а сам Ховр заметно изменился. На мгновение (на одно лишь короткое, ослепительное мгновение) он перестал быть сгорбленным духом, сотканным из пыли. Его плечи расправились, спина выпрямилась, и он стал выше, гораздо выше. Его призрачная плоть потемнела, налилась густой, почти осязаемой чернотой, и теперь передо мной стояла не сутулая фигура в потёртом сюртуке, а нечто величественное, грозное, как статуя древнего короля, высеченная из обсидиана. Глаза его, только что бывшие тусклыми и подслеповатыми, вспыхнули холодным, серебристым светом, и тут же погасли.

Это длилось всего секунду, а потом он снова стал прежним, и остатки пепла на его пальце растаяли.

— Всё, — произнёс он будничным, скрипучим голосом. — Защита поставлена и пригодится, особенно от твоего собственного хаоса, который ты почему-то называешь "эмоциональной нестабильностью". Носи, не поцарапай.

Он сделал паузу, и вдруг уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

— А то знаю я вас, современных Блэков: вечно всё ломаете.

Я стояла, чувствуя, как холодный пепел на лбу медленно впитывается внутрь, и обалдевала не столько от ритуала, сколько от того факта, что Ховр соизволил пошутить. Мне сначала хотелось сказать что-то подобающее моменту, что-то благодарное, торжественное, может быть, даже почтительное, но его шутка... Шутка! Первая за всё время нашего знакомства.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. С подоконника донёсся тонкий, переливчатый звук, как будто кто-то рассыпал горсть серебряных колокольчиков. Мерц заливался своим искристым смехом.

— Не поцарапай! — выкрикнул он, и его перламутровая шёрстка засияла, как новогодняя гирлянда. — Ты пошутил! Старый ворчун пошутил! Дора, ты слышала? Он пошутил!

— Я не глухая, — отозвалась я, но губы уже расползались в улыбке.

Ховр немедленно насупился и сделал вид, что ничего не произошло. Но его аура (я видела её краем магического зрения), — чуть заметно порозовела.

— Никакой дисциплины, — проворчал он. — Я провожу древний ритуал, а вы хихикаете, как маггловские школьники. В моё время к Пепельному Завету относились с почтением.

— В ваше время, — сказала я, всё ещё улыбаясь, — Блэки, наверное, вообще не умели смеяться.

— И это было правильно, — отрезал Ховр. — Смех разрушает концентрацию. И репутацию. — Он помолчал и добавил уже мягче: — Хотя один короткий смешок раз в столетие, полагаю, допустим.

Мерц снова залился своим колокольчиковым хохотом. Я подхватила, и мы смеялись вместе, я и мой перламутровый "воображаемый" друг. А Ховр развернулся, и прежде чем он окончательно растворился, мне показалось или он всё-таки чуть заметно, едва-едва, кивнул? Не мне, а скорее, самому себе как человек, который сделал что-то важное и теперь может наконец расслабиться.

— Несносная девица, — донёсся с чердака скрипучий голос, но теперь он звучал почти ласково.