Правило приюта: Тень Сириуса Блэка (гет)

Глава 7. Дом Грейнджеров.

Дом Грейнджеров стоял в конце тихого тупика, утопая в зелени старого сада. Я остановился на секунду перед калиткой, и впервые за много дней мне показалось, будто воздух стал легче. Здесь пахло иначе — мокрой травой, цветами и чем-то тёплым, домашним, что невозможно назвать словами. Воздух был мягким, не колючим, а живым, дышащим летом.

Я толкнул калитку и пошёл к двери. Хэдвиг в клетке тихо ухнула, будто тоже почувствовала, что мы наконец на месте. Дорожка была выложена старым камнем, кое-где проросшим мхом, и под ногами хрустел гравий.

Не успел я поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась.

— Гарри!

Гермиона стояла на пороге, растрёпанная, в старой футболке и джинсах, с книгой в руке, которую тут же отбросила в сторону, будто та ничего не значила. Она шагнула ко мне и обняла — крепко, по-настоящему, без той сдержанности, которая иногда чувствовалась между нами в школе.

Я не сразу понял, что делать. В приюте меня не обнимали. В Мэноре — тоже. Я просто стоял, чувствуя её тепло, запах её волос, и внутри медленно оттаивало что-то, о чём я даже не подозревал.

— Ты приехал, — сказала она, отстраняясь, но не отпуская моих плеч. — Ты в порядке? Ты выглядишь… уставшим.

— Всё хорошо, — ответил я, хотя это было не совсем правдой.

Она впустила меня в дом.

-

Внутри было светло и уютно. Пахло кофе, ванилью и чем-то ещё — может быть, только что испечённым пирогом. На столе в гостиной лежали книги, на подоконнике стояли цветы, и солнечный свет падал на старый диван, делая всё вокруг тёплым и живым.

Я сел на диван, и мягкая обивка словно приняла на себя всю мою усталость. Гермиона опустилась рядом, поджав ноги, и посмотрела на меня с тем самым знакомым выражением, которое я знал по школе: она ждала, когда я заговорю.

— Я не знала, что ты уехал к Малфоям, — сказала она. — Ты не писал.

Я помолчал, подбирая слова.

— Я сам не знал, как это объяснить, — ответил я. — Нарцисса приехала в приют. Просто сказала, что хочет навестить. А потом… предложила погостить у них. Я согласился.

— И ты поехал, — сказала она не как вопрос, а скорее как подтверждение тому, что уже знала.

— Да.

Я замолчал, собираясь с мыслями. Слова, которые я держал в себе столько дней, теперь просились наружу, но я не знал, с чего начать. В гостиной было тихо — только часы тикали где-то в прихожей, и из кухни доносился слабый гул холодильника.

Я оглянулся по сторонам, чувствуя, что в доме кого-то не хватает.

— А где твои родители? Я думал, они будут дома.

— Они поехали в клинику забирать собаку, — ответила Гермиона. — Мы нашли её по дороге с конференции. Выскочила на дорогу прямо перед машиной. Папа едва успел затормозить. Сначала отвезли в круглосуточную клинику, а сегодня утром позвонили и сказали, что всё в порядке, можно забирать.

— Собаку? — переспросил я, чувствуя, как внутри что-то странно отзывается на это слово.

— Да. Папа сказал, она выглядела так, будто долго бродила по улицам. Мы уже разместили объявления, может, хозяин найдётся. Но если нет… — она запнулась, и я увидел, как она на мгновение отвела взгляд. — Если нет, придётся отдать в приют.

Слово «приют» ударило меня, как пощёчина. Я сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь. Серая комната, чужие дети, холодные стены, в которых не было ни тепла, ни надежды. Старшие, которые смотрели с презрением, младшие, что плакали по ночам. И тишина, давившая на плечи, как каменная плита.

Гермиона посмотрела на мои руки, потом на моё лицо.

— Гарри, — сказала она тихо. — Ты так крепко сжимаешь пальцы… Ты не обязан об этом говорить, если не хочешь.

— Не надо, — сказал я, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — Не надо отдавать её в приют.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому я и говорю тебе. Родители надеются, что хозяин найдётся. А пока… она будет у нас.

Она улыбнулась, пытаясь сменить тему. Улыбка была мягкой, чуть виноватой, будто она боялась, что задела меня.

— Хочешь, я покажу тебе, где ты будешь спать? Комната та же, что и в прошлый раз. Я всё приготовила.

Я кивнул, и мы поднялись наверх.

-

Комната была узкой, но светлой, и в ней чувствовалось что-то домашнее, привычное. Кровать стояла у окна, письменный стол ждал, будто ничего и не менялось. На подоконнике цвела герань, и солнечные лучи делали её листья почти прозрачными. Гермиона поставила на подоконник клетку с Хэдвиг, и сова сразу устроилась на жёрдочке, оглядывая новое место с видом собственницы.

Я поставил рюкзак на кровать и сел на край, чувствуя, как мягкий матрас принимает мою усталость. Впервые за несколько дней я позволил себе просто замереть. Не думать о Мэноре, о портрете, о медальоне. Просто сидеть и слушать тишину.

Гермиона стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня. Она не торопила. Она знала, что мне нужно время.

Я глубоко выдохнул и начал рассказывать.

— Мы с Драко нашли тайник в кабинете Люциуса, — сказал я. — Шкатулку с медальоном и дневником.

Гермиона подалась вперёд, и я увидел в её глазах тот самый огонёк любопытства, который всегда появлялся, когда она слышала о чём-то новом.

— Дневником? — переспросила она. — Чьим?

— Люциуса, — ответил я. — Он был зашифрован. Мы не могли его прочитать. Тогда мы показали его Нарциссе.

— Она согласилась помочь? — удивилась Гермиона.

— Да. Она расшифровала один фрагмент. — Я помолчал, чувствуя, как тяжесть этих слов снова ложится на плечи. — Там было написано, что Люциус знал. Сириус не предатель. Настоящий шпион был среди друзей моих родителей, и он мёртв. А Люциус молчал, потому что ему было удобно.

Гермиона смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она уже знала, что Сириус невиновен — я рассказывал ей о письме Андромеды, о том, что она писала о Сириусе. Но это было другое. Это было доказательство, написанное рукой человека, который знал правду и ничего не сделал.

— Он знал, — тихо сказала она. — И молчал.

Я ждал, что она скажет ещё что-то, но она просто покачала головой.

— Не удивительно, — наконец произнесла она. — Ему наверняка было это выгодно.

Я рассказал ей, как дневник загорелся, когда Нарцисса читала вслух, как пламя лизнуло её пальцы, как она отдёрнула руку, и как дневник превратился в пепел. Рассказал о медальоне, который я оставил в Мэноре, о том, как Добби предупредил меня, что портрет Люциуса становится опаснее.

Гермиона слушала не перебивая. Её лицо менялось — от удивления к пониманию, от понимания к тревоге. Она не задавала вопросов, не перебивала. Когда я замолчал, она покачала головой.

— Магические портреты не могут влиять на реальность, — сказала она задумчиво. — Я читала об этом. Они хранят личность человека, но не его силу. Но если Добби говорит, что он опасен…

— Добби боится его, — сказал я. — По-настоящему боится. Он сказал, что портрет слышит шаги в коридоре, запоминает каждое слово. Я не знаю, может ли он что-то сделать. Но я знаю, что он ждёт.

Гермиона нахмурилась, но ничего не сказала. Её пальцы машинально теребили край футболки — привычка, которую я знал с первого курса.

— Ты как? — спросила она наконец, и голос её был мягче, чем я привык слышать.

— Немного не по себе, — признался я. — Но здесь… здесь легче.

Она улыбнулась и сжала мою руку — коротко, по-дружески, без лишних слов.

Мы посидели ещё немного в тишине. За окном светило солнце, и в комнате было так спокойно, что я почти забыл о Мэноре.

— Ладно, — сказала она наконец, встряхнув головой, будто прогоняя тяжёлые мысли. — Мы ещё вернёмся к этому. А пока… пойдём вниз. Родители скоро вернутся.

Я кивнул, и мы спустились.

-

Внизу уже слышались голоса — мистер Грейнджер что-то весело говорил, а миссис Грейнджер смеялась в ответ. Мы вышли в прихожую как раз в тот момент, когда они входили в дом.

Миссис Грейнджер сразу улыбнулась мне — той самой тёплой улыбкой, которую я помнил по прошлому лету.

— Гарри! Как хорошо, что ты приехал! — сказала она, и в голосе её слышалась искренняя радость. — Как прошла дорога?

— Нормально, спасибо, — ответил я. Мистер Грейнджер при этом говорил спокойно, будто найти собаку и привезти её домой — самое обычное дело, и от этой обыденности мне становилось чуть легче.

Мистер Грейнджер был чуть позади, держа в руках поводок; на его конце… собака.

Большая, чёрная, худая. Грязная, но с живыми, умными глазами, которые смотрели на меня с вниманием, будто он уже всё про меня понял.

Я замер. Внутри что-то дрогнуло — будто натянулась струна, о существовании которой я и не подозревал.

Собака сделала шаг вперёд — неторопливо, без суеты, совсем не так, как ведут себя испуганные животные. Ни лая, ни скулежа, ни дёрганья поводка — только этот внимательный, спокойный взгляд.

— Вот наш путешественник, — сказал мистер Грейнджер с лёгкой улыбкой. — Ветеринар сказал, что это он. Мы уже назвали его Джоном.

— Джоном? — переспросил я, и голос прозвучал тише, чем я хотел. — Почему Джоном?

Миссис Грейнджер чуть наклонила голову, будто извиняясь за всю эту суету с найденной собакой.

— Так называют людей, которых находят на улице, если они не помнят, кто они. Или если никто не знает, как их зовут. Ветеринар сказал, что это распространённая практика.

— А если хозяин не найдётся? — спросил я, не сводя глаз с собаки.

Мистер Грейнджер пожал плечами.

— Мы пока оставим его у себя, — сказал он. — Хотя бы на время. Объявления уже разослали.

Я присел на корточки и медленно протянул руку, будто боялся спугнуть. Собака шагнула ближе, осторожно принюхалась к моим пальцам и вдруг лизнула их — шершаво и по-домашнему тепло. Внутри что-то дрогнуло, как будто оттаяла крошечная, давно замёрзшая часть меня.

— Он к тебе сразу потянулся, — заметила миссис Грейнджер, чуть удивлённо приподняв брови. — В клинике ни к кому не подходил, прятался в углу. А к тебе — сразу.

— Может, он чувствует, что я тоже… — я запнулся, не зная, как закончить фразу.

— Что ты тоже? — спросила Гермиона, и в голосе её послышалось любопытство.

— Неважно, — ответил я.

Гермиона ничего не сказала, но я знал её достаточно хорошо, чтобы понять: она заметила что-то странное. Пока не понимала что, но запомнила.

-

Вечером я сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Джон лежал рядом, положив голову мне на колени. Его дыхание было ровным и спокойным, и я гладил его по голове, чувствуя, как с каждым движением уходит та тяжесть, что копилась в груди.

Пока я гладил собаку, весь мир будто сжался до этой комнаты — до ровного дыхания пса и тепла, что капля за каплей смывало холод Мэнора. Правда о Сириусе и тень Люциуса вдруг стали далёкими, почти нереальными: они будто относились к иному миру — не к этому тихому дому, где пахло ванилью и где на коленях у меня лежал пёс. Только здесь, с этой бездомной собакой, я чувствовал, что могу дышать.

Джон вздохнул во сне, и его тепло словно заделывало невидимые трещины внутри, разливаясь по моим коленям.

Гермиона сидела на диване с книгой, но я знал, что она не читает. Её взгляд был устремлён на нас, внимательный и вопросительный.

— Гарри, — сказала она тихо.

— Что?

— Он на тебя странно смотрит, — сказала она. — Как будто знает тебя.

Я хотел отшутиться, сказать, что это просто собака, что я ей ничего не сделал. Но я не мог. Потому что она была права: в этом взгляде действительно было что-то особенное, и я не мог отмахнуться от этого.

— Может, я просто похож на кого-то, — ответил я, хотя сам не верил в это.

Она ничего не ответила — только продолжала смотреть.

-

За окном темнело. Последние лучи солнца золотили листву, делая вечер уютным и спокойным. Где-то там, за горизонтом, портрет Люциуса ждал, а Сириус Блэк был на свободе. Но здесь, в этом маленьком доме, я сидел на полу, чувствуя тёплый вес собаки на коленях, и впервые за долгое время знал: я не один.

Август только начинался. И это лето не будет обычным.