Где сходятся миры (джен)

Рассвет подкрался к Малибу с застенчивым видом того, кто посещал одно место каждый день в течении нескольких миллиардов лет, и наконец-то увидел там что-то действительно новое. Тихий океан, живший своей жизнью несколько миллиардов, пытался продолжать в том же духе несмотря на неприятное ощущение по отношению к выходящим прямо на него стенам.

Говард Старк вернулся примерно в семь сорок три утра — в тот час, который биологические часы Тони соглашались признавать лишь непрерывным продолжением ночи. Он перешёл из одной мастерской в другую с маниакальной энергией человека, забывшего о самой концепции сна, потому что каждая минута его времени использовалась для напряженных мыслей о вещах, способных повергнуть менее гениальных людей в утешительные объятия нервного срыва.

С собой он нес турбину. Это не была обычная турбина, потому что ни одно изобретение Говарда Старка нельзя было назвать обычным без того, чтобы слово "необычный" не подало формальную жалобу об авторских правах. Это была причудливая, блестящая, невероятная штуковина, вся состоящая из изгибов там, где им быть не полагалось, и углов, которые напрямую противоречили эвклидовой геометрии. В сером утреннем свете она выглядела как стильная помесь осьминога с реактивным двигателем.

— Я тут размышлял, — объявил Говард с едва заметной одержимостью человека, который так усердно думал, что на несколько часов забыл моргнуть. — Всю ночь думал над твоим макетом и не мог уснуть. Но потом меня осенило.

Он поднял турбину, которая сверкала так, словно ее часами полировал либо гений, либо безумец, в случае Говарда различие в основном теоретическое. — Знакомься, турбина.

Тони, вернувшийся в бодрствующее состояние примерно за тридцать секунд до прибытия Говарда и все еще протирающий глаза, уставился на турбину. Дамми, всю ночь стоявший на страже у портала с огнетушителем наготове, повернул свой объектив с камерой в сторону данного объекта с выражением — если, конечно, у робота оно вообще есть, — глубокого механического скептицизма.

— Это турбина, — сказал Тони. — Я это вижу. Она очень похожа на очень странную турбину. Поздравляю с изобретением вращающейся штуковины.

— Это не какая-то там штуковина, — возмутился Говард. — Это моя любимая турбина. Я разработал ее в 1944 году для проекта, который так и не был реализован, отчасти потому, что война закончилась, а отчасти потому, что первый прототип вращался так быстро, что пробил дыру в крыше испытательного полигона и в итоге застрял в дереве в трех милях от него. Но сам принцип был рабочим. Принцип был не просто рабочим. Принцип был гениальным. — Он продолжал говорить уже направляясь к ускорителю частиц. — Когда вчера я увидел тот макет с выставки, мне сразу показалась знакомой форма вот этой конструкции. Должно быть, твой Говард думал об этой турбине, когда определял атомную структуру твоего элемента. Это из тех вещей, которые проникают в подсознание и остаются там, как песня, которую невозможно перестать напевать. Он думал о применении этой турбины когда пытался понять как его можно получить на практике.

— И ты думаешь, что моих технологий… — начал Тони.

— Твои технологии потрясающие, — сказал Говард своим самым дипломатичным тоном. — Голограммы. Искусственный интеллект. Робот, который обливает тебя огнетушителем по собственному желанию . Очень эффектно. Очень в духе будущего. Но это моя любимая турбина. Я люблю ее так сильно, что все время стараюсь найти ей применение. В каждом чертеже. В каждом прототипе. В каждом наброске на салфетке. Я думаю, твой Говард делал то же самое. А теперь я собираюсь вставить ее в твой ускоритель частиц и мы получим твой новый элемент.

Тони открыл рот. Закрыл его. Снова открыл. — ДЖАРВИС, — позвал он почти жалобно. — Что думаешь?

Пассивно-агрессивной нейтральности в голосе ДЖАРВИСА позавидовал бы любой британский дворецкий. Годы работы с Тони Старком не проходили бесследно даже для искусственного интеллекта. — Я бы не рекомендовал устанавливать экспериментальную турбину из альтернативного 1946 года в крайне чувствительное оборудование, которое уже, если позволите напомнить, пробило дыру в ткани реальности, сэр.

— Видишь? — сказал Тони Говарду. — ДЖАРВИС этого не рекомендует.

— Тебе нечего терять в любом случае.

— Мы все равно это сделаем, — вздохнул Тони.

— Я этого и ожидал, сэр, — грустно ответил ДЖАРВИС, уже подсчитывая вероятность еще одного пространственного разрыва и приходя к выводу, что она неприятно высока.

Говард, который не дождался разрешения и уже начал снимать панели с ускорителя частиц с уверенностью человека, для которого наклейки "гарантия аннулируется при снятии" действовали как красная тряпка на быка, протянул Тони гаечный ключ, которого, как Тони был почти уверен, у него не было еще тридцать секунд назад. — Подержи это. И это. И что бы ни случилось, не трогай турбину.

— А что будет, если я до нее дотронусь?

— Не знаю, — весело ответил Говард. — В этом-то вся прелесть.

Установка заняла сорок семь минут. Это были сорок семь минут контролируемого хаоса, в течение которых Говард Старк продемонстрировал свой подход к экспериментальной физике, лучше всего описываемый как "восторженный оптимизм с примесью очень сильной надежды", а Тони Старк показал, что он все это унаследовал и усилил их с помощью современных технологий и полного пренебрежения техникой безопасности. Дамми стоял в углу, подняв огнетушитель, а его электронный глаз метался между двумя мужчинами с нервной энергией спасателя, наблюдающего за тем, как двое людей, никогда не учившихся плавать, решают устроить гонку через Ла-Манш.

Когда последнее крепление было установлено, последний болт затянут и последний провод вставлен в последнюю розетку, в которую он, вероятно, не должен был входить, но почему-то вошел, Говард отступил назад и с гордостью человека, только что совершившего нечто, способное либо спасти жизнь, либо вызвать взрыв, достаточно мощный, чтобы его было видно из космоса, оглядел свою работу.

— Ну все, — сказал он. — Момент истины.

И щелкнул рубильником.

Раздался звук. Это был не звук взрыва, что стало приятным сюрпризом. Это был не звук разрывающейся ткани реальности, что стало ещё более приятным сюрпризом, учитывая недавние события. Это был гул глубокого удовлетворения, звук, похожий на тот, который издаёт кошка, найдя самое солнечное место в доме и устроившись поудобнее. Ускоритель частиц засветился. Лучи выровнялись и в центре ёмкости сформировался крошечный, идеальный, сияющий синий треугольник элемента, которого никогда прежде не существовало, и он был просто благодарен, что кто-то наконец-то догадался пригласить его на вечеринку.

Тони уставился на него. — Это сработало.

— Конечно, сработало, — ответил Говард с непринужденностью человека, который ни на секунду в жизни не сомневался в себе и не собирался начинать сейчас. — Я же гений.

— Это моя фраза.

— Ты её унаследовал.

Все ещё светящийся мягким, довольным светом новорождённой звезды элемент был аккуратно извлечён, обработан и установлен в корпус дугового реактора. Тони затаил дыхание, когда реактор встал на место у него в груди, знакомый синий свет вспыхнул один раз, два раза, а затем стабилизировался, превратившись в свечение, которое вроде бы было ярче чем предыдущее, на чем и закончились все визуальные эффекты.

Говард, наблюдавший за происходящим с напряжением человека, поставившего все на один бросок костей, нахмурился.

— И всё? Никаких искр? Никакого драматического момента трансформации? Как мы должны понять что ты спасен?

— Это физиология, — вздохнул Тони, — а не бродвейский мюзикл. Нам нужно подождать. Сделать анализы крови. По крайней мере через несколько часов. Концентрации палладия в крови нужно время, чтобы снизиться. — Он замолчал, прислушиваясь к себе. — Но я чувствую себя… лучше. Кажется. Возможно. Может быть, все дело в психике. Или, может быть, в том, что в последние недели я спал не больше четырех часов за раз из-за адреналина и ужаса от мысли о смерти, а сегодня почему-то выспался.

— Психология это серьёзная штука, — философски заметил Говард. — Ничего в ней не понимаю. По поводу элемента. Нам нужно дать ему название. Нельзя же называть его "той штукой, которую мы однажды сделали у тебя в подвале". Это вызовет проблемы с патентами. Как насчёт говардита?

— Ужасно. Звучит как минеральная добавка. Мне нравится тониум.

— Не отражает мой вклад в открытие. Я придумал. Старкониум. В этом слове есть вес. В нем есть достоинство. Звучит как что-то чрезвычайно радиоактивное. Будет хорошо смотреться в таблице.

— Значит, старкониум, решено, — сказал Тони. — ДЖАРВИС, запиши. Мы называем его старкониум.

— Записано, сэр, — отозвался ДЖАРВИС. — Могу также записать, что открытие было сделано в процессе, который нарушил приблизительно четырнадцать протоколов безопасности и как минимум три закона физики.

— Пусть будет пятнадцать протоколов безопасности. Выйду на новый рекорд.

Тем временем Говард принялся расхаживать взад-вперед по мастерской. Бессонная ночь настигла его в виде выброса адреналина, который он сдерживал лишь силой интеллектуального возбуждения.

— Так что мы будем делать пока ждем? У меня с ожиданием всегда было плохо.

Тони улыбнулся. Это была далеко не милая улыбка. Это была улыбка человека, который только что осознал, что его единственный слушатель это одновременно двойник его отца и гениальный изобретатель из 1940-х годов, человек, никогда в жизни не видевший интернета.

— Сначала мы пойдём и поищем что нибудь на завтрак. Глупо будет спастись от отравления и умереть от голода. А пока мы будем есть, а я покажу тебе, что такое хакерство.

* * *

Примерно в то же время Наташу разбудил звонок телефона. Это было уже само по себе странно, потому что уже много лет она просыпалась за несколько секунд до него.

— У нас ЧП. — Голос Фьюри звучал так, будто он проглотил живого ежа, который теперь существенно затруднял ему речь. — Роджерс проснулся, отправил в нокаут агентов Рамлоу и Уорда и сбежал в окно. Теперь он бегает где-то в Нью-Йорке.

Скрыть злорадство для Наташи всегда было труднее чем любые другие эмоции вместе взятые. В этот раз она решила даже не пытаться.

— Мне кажется, я уже говорила что-то в этом роде. Что это как повесить на стену плакат "Дорогой Капитан Америка — мы тебе врем. Больше никогда не верь нам". Что-то о том, как он проснётся, поймёт что комната фальшивая и убежит, и это будет самым разумным действием в его ситуации. Что-то о том что у людей с измененной биологией восстановление всегда происходит быстрее ожидаемого, поэтому у вас не будет времени отрепетировать приветственную речь.

На другом конце провода воцарилась тишина. Это была тишина человека, который считал до десяти на разных языках, но так и не смог найти число, которое изменило бы ход разговора.

— Ты говорила, — процедил он, как будто эти слова причиняли ему физическую боль. — Я должен был сразу же последовать твоему совету и пристрелить того психолога. А теперь мне срочно нужно чтобы вы с Бартоном отправились в Нью-Йорк и нашли там Роджерса пока он не попал в новости или, ещё хуже, не нашёл дорогу в Малибу.

— Почему именно мы?

— А кого мне отправлять, психолога? Мне нужен кто-то, кто сможет его успокоить и при этом остаться в живых. Только не забывайте, Капитан Америка плохо влияет на теорию вероятности.

Наташа задумалась.

— А кто будет присматривать за Старками? Сегодня они собирались продолжать работать над синтезом, а эта деятельность имеет все шансы закончиться или новым разрывом, или воронкой в земле, а то и обоими сразу.

— Фостер и Селвиг будут там в течение часа. — Фьюри сделал паузу и продолжил с ощутимой ноткой обреченности, — Я сам еду в Малибу. Кто-то же должен проследить, чтобы дыра во Вселенной не выросла и чтобы Говард Старк не решил совершить пешую или воздушную экскурсию по 21 веку. С остальными делами пока и Мария справится. Отбой.

Когда он отключился, Наташа улыбнулась. Ее в целом вполне устраивало такое развитие событий. Стив Роджерс, о котором за последнее время все слишком привыкли говорить как о неодушевленном объекте, напомнил миру, что он никогда не отличался склонностью к пассивному созерцанию. Теперь оставалось только проверить как идут дела в мастерской.