Амели (джен)

Запах сырого подвала вбивался в кожу. В разбитые коленки впивались занозы. Она стояла тихо, прижав ладошкой рот, и старалась не дышать.

Только бы не услышал. Только бы не пришёл снова, не раскинул длинные щупальца, обвивая её, будто старые корни...

Просевший пол слегка скрипнул — она задержала дыхание. Ещё шаг — в воздухе пронесся сладковатый аромат.

Под потолком замигала лампа. Вокруг неё, словно в ловушке, порхал дрожащий мотылёк. Он кружил, шурша крыльями, раз за разом врезаясь в раскалённое стекло. Мгновение — и он обессиленно рухнет на пол, так и не став свидетелем её кошмара.

В конце подвала звякнул металл. Затрещала тяжёлая кожа. Она прижалась к углу.

— Амели-и...

Солёные слёзы рванули по лицу. Где-то далеко прозвучал голос матери:

— Не смей! Не показывай!

Из груди вырвался стон — она прижала ладошку плотнее. Грязные ногти вдавились в щеку, оставили глубокие царапины.

— Папа дома, Амели...

Нет. Нет. Нет.

Запах усилился. Сладкая пряность смешалась с чем-то горьким. Снова треснула кожа, звенела пряжка ремня. Она не дышала. Шаги становились всё громче. Материнский голос кричал:

— Он не должен видеть. Не смей!

Сзади стукнул каблук — тело сковал дикий страх.

— Ты расстроила меня, Амели. А я же так тебя люблю...

Тяжёлый ремень поднялся вверх. Разрезал воздух.

— Дрянь!

— Папа, пожалуйста... Папа!

Воздух вокруг дрожал. И вместе с ним дрожало её тело. Она сидела в кровати, уставившись в зеркало стеклянным взглядом. И увидела его.

В больничной палате несло спиртом и хлоркой. Белая простынь, пропитанная потом, въелась в память, как смола. Он дышал ровно, под звук пищащего монитора, не открывая глаз. Амели улыбалась. А потом — раскат грома разорвал комнату. Писк растворился в темноте. За окном ударила молния. А улыбка так и не сползла с её лица. Даже когда она повернулась к соседней кровати, той, на которой должна была спать Клэр. На которой раньше спала Луиза.

Закутавшись в одеяло, она медленно пересела на подоконник, где в углу стояли два нетронутых стакана с шоколадом.

Остывших. Не нужных никому.

Клэр бы давно опустошила свою чашку...

А вот Луиза его ненавидела. Вместо шоколада она пила чай. Обычно горячий, морща свой веснушчатый носик от пара. Её рыжие кудряшки падали на глаза, серые, такие тихие, словно только что растаявшие льдинки, в которых Амели хотелось утонуть.

Она была... особенной. И как Амели не заметила сразу, что этот корень уже въелся в её сердце. Прорастая всё глубже, он оплетал её голову, влезал в мысли. Пока она не оставила её.

Предательница.

Плечо Амели коснулось холодной стены. Ногти вцепились в кожу головы, вдавились в старый шрам.

За окном гудел ветер. Тяжёлые капли бились в стекло, небо терзали короткие молнии.

Амели прикрыла глаза.

Уходили всегда одинаково.

Сначала менялся взгляд. Затем говорили тише. Осторожней улыбались. А под конец — боялись её прикосновений.

Все. Кроме Луизы. И Клэр.

Её испуганный взгляд всё ещё мелькал перед лицом. Она не кричала. Только медленно выскользнула из объятий Амели и рванула в коридор. За ней тянулся запах шоколада... За Луизой — сладковатая мята. Она тоже не кричала, но не так, как Клэр. В её глазах читался ужас, в глазах Луизы — осознание. Она должна была остаться. Должна была. После того, что Амели для неё сделала.

Этот Кристоф...

Луиза так плакала, вспоминая, как пальцы брата скользили ей под юбку, оставляя на коже тёмные пятна. Ублюдок, дикий зверь, что раз за разом протягивал к ней свои лапы.

Он был чудовищем.

И Амели её спасла.

Луиза понимала это, как никто другой.

Щеки немели, но улыбка только ярче засияла на её лице. В пустых глазах отразился слабый свет.

Не уйди она тогда, всё могло быть совсем по-другому. Они пили бы мятный чай, обсуждали написанные Луизой картины. Она так любила пейзажи...

Но за предательство нужно платить.

И Клэр... Клэр тоже заплатит.

Перед глазами вспыхнул день, когда Амели увидела её впервые. Даже не её саму — только фотографию и адрес в анкете на столе директрисы.

Бледная светловолосая девочка с уставшим взглядом. В её глазах было столько боли.

Найти Клэр оказалось легко. Куда сложнее — уговорить мать забрать её из пансиона хотя бы на две недели.

А дальше — поезд из Эдины в Мадисон, особняк Уинстонов и первая встреча.

Клэр даже не заметила её.

Тогда, на ярмарке, она пила горячий шоколад, несмотря на жару, читала «Вино из одуванчиков» и ждала рядом с матерью, пока отец закончит свою речь перед толпой довольных зевак.

С ней никто не говорил.

И даже когда Клэр подвернула ногу и облила руки горячим шоколадом, никто не обратил на неё внимания. Им было плевать.

Но только не Амели.

Ей так хотелось усадить Клэр рядом, стереть шоколад с покрасневших ладоней и прижать её к себе.

Из угла комнаты послышался шелест. Птица. Та сама, что Амели спасла пару недель назад. Маленькая, с жёлтой грудкой, кажется, синица. Волоча своё крылышко за собой, она снова и снова падала на промёрзшую землю. Амели выходила её, залечила крыло и теперь это прекрасное создание бьётся в клетке, желая вырваться на свободу.

Их тоже стоило посадить в клетку. Может быть тогда до сознания Клэр и Луизы дошло бы, что она заботилась о них, что она любила...

Взгляд снова скользнул к клетке. Птица всё ещё билась о прутья, не понимая, что за пределами её ждёт только холод и смерть.

Амели улыбалась и набрала знакомый номер. Короткий гудок — трубку взяли почти сразу.

— Привет, мам. — тихо сказала она. — Я скучала.

* * *

Холодный шоколад стоял у кровати нетронутый. Под ним пылилась до дыр зачитанная книга. Я сидела у окна, закутавшись в плед и мечтала о том, чтобы больше никто меня не трогал. Без школ, уроков, пансионов и учителей. Без друзей. Без Амели.

С того момента, как я нашла альбом, прошло уже две недели. Плохо помню, что тогда случилось и что она говорила. Только как бежала по коридору, звонила матери и слёзно умоляла забрать меня домой. Отец был в ярости. Дочь снова не оправдала его ожиданий. Он даже не удосужился спросить, что случилось. Впрочем, как и мать.

Боже, какой же бред... До сих пор не могу поверить, что Амели следила за мной. Как она вообще узнала обо мне?

Сколько следила? И что такого сделала Луиза? Мысли стучали по вискам. Я не знала, что делать и куда себя деть. В тихой огромной комнате становилось душно, как в склепе.

Я поднялась, подошла к кровати и машинально взяла чашку. Шоколад давно остыл.

Обычно к этому времени Амели уже успевала его выпить, морщилась от приторности и всё равно делала ещё глоток, будто назло мне.

Я замерла.

За две недели это была первая мысль о ней, в которой не было страха.

Только пустота.

Комната вдруг показалась слишком тихой.

Никто не спорил со мной из-за открытого окна. Никто не ворчал, что я опять читаю допоздна. Никто не смотрел так внимательно, будто видел каждую мою мысль ещё до того, как я успевала её понять.

Я поставила чашку обратно слишком резко. Шоколад плеснул на пальцы.

— Блин...

И в эту секунду поймала себя на диком, почти постыдном желании.

Мне хотелось, чтобы сейчас открылась дверь.

Чтобы в комнату вошла Амели, усмехнулась своей странной сахарной улыбкой и сказала что-нибудь колкое, как будто ничего не случилось.

От этой мысли стало страшнее, чем от альбома.

Я убеждала себя, что сбежала от кошмара.

Но чем тише становился дом, тем отчётливее понимала: кошмар остался не в пансионе.

Он уехал вместе со мной.

И у него были тёмные глаза и привычка пить мой горячий шоколад, пока я отворачивалась.

Пытаясь спрятаться от этой тишины, я спустилась вниз, в гостиную, где сидела моя мать. Она даже не подняла головы, только уставилась в ноутбук, будто вообще меня не замечала.

— Привет. — едва слышно сказала я.

Она кивнула. Я медленно села в кресло рядом с ней. Мягкий свет горящего камина упал мне в лицо. Я поморщилась, выдохнула, словно набиралась смелости перед разговором с ней.

Господи, она же моя мать.

— Как там папа? — улыбнувшись, спросила я. — Ему уже лучше?

— Угу. — бросила она.

Пальцы застучали по клавишам ноутбука, перебивая тихий треск в камине.

— А ты? — наконец подняла глаза она. — Уже перебесилась?

— Я...

Мне вдруг стало так неуютно, будто я была не дома, а где-то в музее и смотрела на говорящий экспонат.

— Нормально. — закончила я.

— Хорошо. — оторвавшись от экрана, мать поправила очки, которые не с того ни с сего, начала носить, и посмотрела прямо на меня. — Так что там случилось?

Я закусила губу, пытаясь подобрать слова.

— Одна девчонка. Она... следила за мной.

— Следила?

— Ну... вроде как да. Я нашла у неё фото. Мои...

Закончить я не успела. На столе зазвонил телефон, и мать немедленно взяла трубку, жестом давая понять, что сейчас не до меня.

Вжавшись в спинку кресла, я молча слушала, как она разговаривала с миссис Кеплер, её подругой. Они смеялись, обсуждали кого-то из знакомых, и мать, казалось, забыла, что я вообще только что ей сказала. Ей было не важно. И в этом Амели была права.

Не дожидаясь конца разговора, я молча встала, поднялась наверх и взяла свой телефон.

Палец завис над номером пансиона.

Достаточно было нажать один раз, и всё снова стало бы неправильно.

Но почему-то именно это казалось единственным правильным решением.

На третью неделю я купила билет обратно.