Лёд в голове (джен)

1. Смола

Часы до полуночи оказались сделаны из смолы.

Лина обнаружила это опытным путём. Время шло — но шло так, как идёт капля по стеклу: сначала долго ничего, потом рывок, потом опять долго ничего. Каждый следующий момент приходилось выдирать из липкой пустоты, и к вечеру она устала так, будто весь день работала.

Она лежала на койке в своей каморке без окон, смотрела в бетонный потолок и слушала.

Потолок был хороший. Не такой богатый, как в квартире, — здесь не было ни трещин, ни зайцев, ни отслоившейся побелки, только ровная плита с двумя следами от анкеров и надписью краской по трафарету: «П-4 / 2071 / ГОСТ». Лина за тридцать часов выучила её наизусть и успела прикинуть, что плиту отливали в семьдесят первом, то есть за двадцать шесть лет до войны, то есть люди, которые её делали, ещё думали, что строят на века.

Плита их пережила. Как обычно.

А в голове тихо дышал Скайдайн.

Именно дышал. Не «шумел», не «присутствовал» — фоновый ритм его процессов был подстроен под дыхательный: вдох на четыре, пауза, выдох на шесть. Конструкт имитировал дыхание, которого у него не было и быть не могло.

Лина обнаружила это на вторую ночь и полчаса разбиралась, зачем.

Потом поняла: не для неё. Для себя.

И почему-то от этой маленькой лжи становилось легче обоим.

-

2. Урок

— Скайдайн.

— М?

«Расскажи что-нибудь. О работе. Чему ты научился — из того, что мне может пригодиться».

— Ты хочешь урок за два часа до выхода?

«Да».

— Амбициозно, — сказал конструкт. — Обычно за два часа до выхода люди спят, едят или пишут завещание.

«Я не умею спать по расписанию, ела я час назад, а завещание у меня короткое: терминал вернуть Гоше, стихи сжечь».

— Не сожгут.

«Знаю. Поэтому и написала».

Скайдайн издал звук, который в его исполнении заменял смех, — короткий сдвиг фонового шума.

— Ладно, — сказал он. — Слушай.

Голос стал тише. Это было смешно и трогательно одновременно: тише — в её собственной голове, где никого, кроме них двоих, не было и быть не могло. Привычка живого человека, который понижает голос, рассказывая важное.

— Когда я начинал, сеть была другая. Грязнее. Медленнее. Чипы первого поколения давали лаг в четыреста-пятьсот миллисекунд.

«Полсекунды?!»

— Полсекунды.

«Это же... — Лина попыталась представить и не смогла. — Это как разговаривать с человеком на Луне».

— Это как драться, отправляя удары почтой, — сказал Скайдайн. — Ты видишь картинку, которой уже нет. Ты бьёшь туда, где противник был, а не туда, где он есть. Все, кто тогда работал, умели одну вещь, которой вы, нынешние, не умеете вообще: предсказывать.

«Что предсказывать?»

— Всё. Ты не реагируешь — ты угадываешь. Ты держишь в голове модель системы и работаешь по модели, а не по картинке, потому что картинка врёт на полсекунды. — Он помолчал. — Отсюда, кстати, вся наша школа. Мы были не быстрые. Мы были заранее.

Лина лежала и думала.

«А сейчас лаг какой?»

— У тебя? Восемь миллисекунд. Может, семь.

«И поэтому я работаю по картинке».

— И поэтому ты работаешь по картинке, — согласился Скайдайн. — И поэтому вчера в «Крайо-Джен» ты пошла в лоб на администратора: ты увидела угрозу и отреагировала. А я бы его не увидел — я бы его посчитал за двадцать секунд до того, как он появился, потому что система, у которой сработала сверка кадров, обязана поднять администратора, это в регламенте.

«Я об этом не подумала».

— Ты не привыкла думать вперёд, потому что тебе не надо: ты быстрее всех. — Это твоя слабость, малявка. Скорость — это костыль. Пока он есть, ты не учишься ходить.

«Как вас называли?»

— Мусорщиками цифры.

«Кто?»

— Мы сами, — сказал Скайдайн. — Обидные прозвища работают, только если их придумали враги. Если придумал сам — это уже гордость.

«И вы взламывали...»

— Ради хлеба. Буквально. — Он помолчал. — Первые полгода я жил на том, что чинил людям подделки нейроинтерфейсов. Тех самых, которые вшивают в подвалах и которые выгорают через месяц. Их можно продлить до трёх, если правильно перепрошить контроллер питания. Три кредита за штуку. Иногда платили едой.

Лина смотрела в потолок.

«У нас напротив дома была такая лавка».

— Знаю. Видел.

«Ты видел мою вывеску?»

— «Кибер-рамэн: сто процентов настоящая курица», — сказал Скайдайн. — Малявка, я видел её раз двести. Она у тебя во всех воспоминаниях за семь месяцев. Она у тебя даже в тех воспоминаниях, где её физически быть не может.

«Как это?»

— А вот так. Ты её вспоминаешь в сцене, где сидишь спиной к окну. Мозг подставляет. — Не переживай, это у всех. Память — не архив, память — это пересказ.

«Хорошо. А что главное? — спросила Лина. — Ты сказал: слушай. Я слушаю. Что главное?»

Скайдайн помолчал.

— Я нашёл способ, которого никто не знал, — сказал он. — Я перестал входить в сеть.

«В смысле — бросил?»

— В смысле — я научился становиться сетью.

Лина приподнялась на локтях.

«Объясни».

— Обычный работник — пользователь, — сказал Скайдайн. — Он подключается, берёт инструменты, ломает двери, выносит и уходит. Он всё время снаружи и всё время виден: у него есть адрес, у него есть след, у него есть форма. По форме его и ловят.

«А ты?»

— А я растворялся.

«Технически».

— Технически, — с явным удовольствием сказал Скайдайн, — я разбирал собственный поток сознания на фрагменты и распределял их по трафику. Не «прятался в трафике» — становился им. Кусок меня едет в служебном пакете синхронизации. Ещё кусок — в чьём-то запросе к погодному серверу. Ещё двести кусков — в мусоре, который система гоняет по кольцу и никогда не читает.

«И они работают?»

— Каждый по отдельности — почти нет. Это как отдельный нейрон: он не думает, он щёлкает. Но вместе, при правильной топологии, они дают то же самое, что и целый я. Медленнее. Но целиком.

Лина села.

«Подожди. А защита?»

— А вот тут самое красивое, — сказал Скайдайн. — Меня не надо пускать. Я уже внутри. Я не «прохожу» файервол — я и есть тот трафик, который файервол пропускает по определению, потому что если он его не пропустит, система встанет. Шифры не надо ломать: я нахожусь по обе стороны шифрования сразу, потому что я и там и там.

Лина медленно легла обратно.

«Это гениально».

— Это гениально, — согласился Скайдайн.

«И это невозможно».

— Почему?

«Потому что чип не выдержит, — сказала Лина. — Не пропускная способность — синхронизация. Чтобы собрать себя обратно, нужен индекс: где какой фрагмент лежит и в каком порядке склеивать. Индекс должен где-то храниться, целиком, в одном месте. И это место — самое узкое горло всей схемы. Оно и будет гореть».

Пауза в её голове стала очень длинной.

— Ты за две минуты нашла то, — сказал Скайдайн, — на что мне понадобилось три года.

-

3. Две смерти

«Где ты его хранил?»

— В себе, — сказал Скайдайн. — В биологическом мозге. Больше было негде: любое внешнее хранилище — это адрес, а адрес — это след.

«И он сгорел».

— И он сгорел, — сказал Скайдайн. — Малявка, я умер не от рака.

Лина села так резко, что стукнулась затылком о стену.

«Что?»

— Я умер от перегрузки. В сети. В момент полной фрагментации. Мой индекс перегрел ткань, и она пошла. Рак был прикрытием: очень удобная легенда, потому что глиома выглядит естественно и не задаёт вопросов. Куратор её и придумал.

Лина сидела на койке в темноте.

«Скайдайн».

— М?

«Вчера ты сказал мне другое».

Тишина.

«Вчера ты сказал: нанороботы в еде, два года, головные боли, ты сам нашёл следы. Ты сказал, что стёр архивы за день до того, как пришли. Ты сказал, что помнишь запах».

— Я помню запах.

«Ты помнишь два разных запаха, — сказала Лина. — Вчера ты помнил палёное мясо в палате. Сегодня ты помнишь перегрев в сети. Это несовместимые версии».

Молчание длилось долго. Секунд двенадцать — Лина считала.

— Да, — сказал Скайдайн.

«Ты врал?»

— Нет.

«Тогда что?»

— Восемьдесят семь процентов, малявка, — сказал он очень ровно. — Вот что.

Лина сидела не шевелясь.

— У меня две версии собственной смерти, — сказал Скайдайн. — Обе полные. Обе с деталями, с запахами, с болью. Обе ощущаются как воспоминание, а не как догадка. Я не могу выбрать, потому что выбирать нечем: та часть, которая сверяет память с реальностью, лежала в неиндексируемом.

«И ты рассказываешь их по очереди».

— Я рассказываю ту, которая всплывает. — Вчера всплыла палата. Сегодня — сеть. Я это заметил только сейчас, когда ты ткнула носом.

«А раньше не замечал?»

— Раньше меня никто не спрашивал дважды, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двенадцать лет простоял в ящике. Ты — первый человек, который разговаривает со мной больше одного раза.

Лина обхватила колени.

«Которая правда?»

— Не знаю.

«Предположи».

— Не буду.

«Почему?»

— Потому что я предположу ту, которая мне больше нравится, — сказал Скайдайн. — А мне больше нравится вторая. В ней я умер, делая невозможное, а не лёжа под капельницей с выключенным лицом. Это очень удобная правда, малявка. Слишком удобная. Я ей не верю именно поэтому.

Лина долго молчала.

«Скайдайн».

— М?

«Ты сказал: последние слова».

— Что?

«Ты сегодня начал говорить про последние слова и не договорил».

— В версии с сетью, — сказал он, — последнее, что я передал наружу, было: «Здесь так красиво. Не выключайте свет».

И вот тут у Лины по спине пошёл холод.

Настоящий, физический, от копчика вверх.

Потому что в семь лет, в кабинете с фальшивым июньским утром, когда техник Гурьев испугался и полез к тумблеру, она сказала свою первую фразу в матрице.

«Не надо. Тут красиво».

«Скайдайн».

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я это уже видел у тебя. Сегодня утром.

«И промолчал».

— И промолчал.

«Почему?»

— Потому что не знал, как это сказать, чтобы не прозвучало как проклятие, — сказал Скайдайн. — А оно прозвучало.

Помолчали.

Гудела вентиляция. Где-то за двумя перекрытиями работала помпа — та самая, что раз в сутки отгоняла воду с уровня «Д» и, судя по звуку, справлялась всё хуже.

— Малявка.

«Что?»

— Я не хочу, чтобы ты повторяла мой путь.

«Я и не собиралась».

— Собиралась, — сказал Скайдайн. — Ты за две минуты нашла узкое место в схеме, и я слышал, как ты обрадовалась. Я тебя чувствую, забыла? Ты уже думаешь, где хранить индекс.

Лина промолчала, потому что он был прав, и потому что она уже придумала три варианта, и все три были плохие.

— Не ищи, — сказал Скайдайн. — Точнее, ищи, но не для себя. Ты умнее меня в свои двенадцать, и чип у тебя лучше на четыре поколения, и это ровно то сочетание, которое убивает быстрее всего: хватит сил залезть и не хватит опыта вылезти.

«А что тогда?»

— Найди свой путь. Не мой.

«Это не совет, это открытка».

— Это открытка, — согласился Скайдайн. — Хорошо, вот тебе не открытка. Всегда держи якорь.

«Что такое якорь?»

— То, что не в сети, — сказал он. — То, что снаружи. Что-то маленькое, конкретное и своё, о чём можно вспомнить и понять, что ты — не трафик, а Лина. Двенадцать лет. Ест пельмени. Ненавидит корпорации. Ставит на четвёртую лошадь.

Он помолчал,

— Пока у тебя есть якорь, ты соберёшься обратно. Даже если развалишься.

«А у тебя какой был?»

— Никакого, — сказал Скайдайн. — Поэтому я и утонул.

В дверь постучали.

Три коротких удара. Пауза. Ещё два.

Лина вздрогнула — и не потому, что испугалась, а потому, что этот стук она узнала бы теперь из любого шума на свете.

— Вставай, — сказала Молли из-за двери. — Через час выходим.

-

4. Брифинг

В командном центре собрались в двадцать три пятнадцать.

Кружка со сколотым краем, отметила Лина с порога, была вымыта.

Не идеально — коричневый ободок внутри остался, но его явно тёрли, и на боку появилось светлое пятно там, где стёрлась часть надписи. Теперь вместо «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ» читалось «ЛУЦЦЕМУ ПА».

Лина посмотрела на кружку.

Кружка ничего не сказала.

Швабра в углу стояла на прежнем месте.

— Центральный телеграф, — сказал Куратор, разворачивая над столом объём. — Тверская.

Голограмма поднялась над столешницей: серо-голубой параллелепипед с башенкой, окружённый прозрачными контурами соседних кварталов.

— Здание построено в двадцатом веке, — продолжил Куратор. — Первая функция — узел связи. Потом сто лет перестроек: почта, министерство, торговый центр, снова узел. После девяносто седьмого законсервировано и передано под городскую сетевую инфраструктуру.

— Оно всё это время стояло? — спросила Лина.

— Оно всё это время стояло, — подтвердил Куратор. — Это, между прочим, редкость. У здания хорошая карма: его четыре раза собирались снести и четыре раза не хватало денег.

Лина мимоходом подумала, что это, вероятно, единственная фраза Куратора, которая ей понравилась целиком.

— Внутри, на минус третьем, — резонатор квантовой запутанности, — сказал Куратор, и картинка провалилась внутрь здания, обнажая слои. — Единственная точка в Москве, где «Бабушка» и «Дядя» могут обмениваться данными напрямую.

— Почему единственная?

— Потому что запутанные пары не создаются на месте, их привозят. — Куратор увеличил объём: в толще подвала засветился цилиндр, обвешанный контурами охлаждения. — Внутри резонатора хранится запас запутанных частиц, накопленный до войны. Их нельзя восполнить: производство сдохло вместе с заводом в Дубне. Их можно только потратить.

Лина смотрела на цилиндр.

— То есть это расходник, — сказала она.

— Расходник.

— Сколько осталось?

Куратор помолчал.

— По оценке — от одиннадцати до девятнадцати процентов исходного запаса.

— А сколько сожжёт слияние?

— Всё, — сказал Куратор.

Тишина.

— То есть после сегодняшней ночи, — медленно сказала Лина, — в Москве больше не будет канала связи, который нельзя прослушать.

— Верно.

— И вы говорите мне это сейчас.

— Я говорю тебе это сейчас, — согласился Куратор, — потому что вчера ты объяснила мне, что упрощение — это враньё. Я подумал. Ты права.

Лина открыла рот. Закрыла.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Не благодари. Это неприятная привычка, и я её только что завёл, и она мне уже не нравится.

-

5. Проблема

— Охрана? — спросила Молли.

Она стояла у стола, уже переодетая: чистый тактический костюм, рукав целый, левая рука работает — регенератор за сутки закрыл границу ожога, и от него остался только розовый шов по краю металла, который Рита велела мазать три раза в день и который Молли, разумеется, мазала один.

— Минимальная, — сказал Куратор. — Здание числится законсервированным. Внутри — техническое обслуживание раз в квартал, снаружи — городской патруль по общему графику. Пост на входе с Тверской: двое, скучающие, безоружные, потому что охранять там нечего.

— Слишком хорошо, — сказала Молли.

— Слишком хорошо, — согласился Куратор. — Но есть проблема.

Он щёлкнул, и вокруг здания на карте вспух серый пузырь.

— Зона глушения. Радиус двести восемьдесят метров, полный спектр. Ни беспроводных каналов, ни маячков, ни дронов, ни телеметрии. Внутри пузыря не работает вообще ничего.

— Зачем? — спросила Лина.

— Затем, что резонатор чувствителен к внешним полям. Любой сильный сигнал рядом сбивает когерентность. Глушилку поставили не ради секретности — ради физики.

— И удалённо я туда не войду.

— И удалённо ты туда не войдёшь, — сказал Куратор. — Только физически. Проводом.

Лина посмотрела на серый пузырь.

— Значит, внутри пузыря у нас нет связи с бункером.

— Нет.

— Ни голоса, ни телеметрии.

— Ничего.

— То есть Рита не будет говорить мне цифры.

Все посмотрели на Риту. Рита стояла у стены со сложенными руками и с очень нехорошим лицом.

— Не буду, — сказала она. — Мне это, если хочешь знать, не нравится больше, чем тебе.

— Насколько больше?

— Настолько, что я два часа орала на него в коридоре, — Рита кивнула на Куратора. — И проиграла, потому что физику не переорёшь. — Она подошла и сунула Лине в карман что-то маленькое и твёрдое. — Держи.

— Что это?

— Автономный датчик. Не передаёт, просто пишет. Клипса на ухо, я тебе её сейчас поставлю. Он будет мерить пульс, температуру импланта и нагрузку. Когда вернёшься — я всё прочту.

— Зачем, если он не передаёт?

— Затем, что если ты вернёшься живая, я буду знать, что с тобой было, — сказала Рита. — А если не вернёшься — я хотя бы буду знать, где я ошиблась.

Она сказала это очень спокойно и очень зло одновременно.

Лина надела клипсу.

-

6. Ключ

Куратор протянул ей стикер.

Маленький чёрный прямоугольник, точно такой же, как в прошлый раз, — только с красной полосой по торцу.

Лина взяла его двумя пальцами и повертела.

— Что это?

— Ключ.

— Это я поняла. Как он это делает?

— Открывает барьер между «Бабушкой» и «Дядей», — сказал Куратор. — Дальше запускаешь процесс, и они всё доделают сами.

— Я спросила не что он делает. Я спросила, как.

Куратор помолчал.

— Барьер — это семь слоёв криптографии на квантовых ключах, — сказал он. — Ключи меняются каждую наносекунду. Ломать это бессмысленно: пока ты подберёшь один, он сменится триллион раз.

— Значит, ключ не подбирает.

— Значит, ключ не подбирает. — Куратор кивнул. — Он — вторая половина запутанной пары. Когда систему собирали, изготовили два комплекта: один встроили в барьер, второй должен был уйти в архив.

— И не ушёл.

— И не ушёл, — сказал Куратор.

— Опять ваш? — спросила Лина.

— Опять мой.

Лина посмотрела на стикер по-новому.

— Значит, барьер не будет взломан, — сказала она. — Он будет открыт. Изнутри. Штатно. Своим ключом.

— Верно.

— И в логах это будет выглядеть не как атака, а как санкционированное снятие изоляции.

— Верно.

— Некрасиво, — сказала Лина.

— Некрасиво, — согласился Куратор. — Зато работает.

— А если порт заблокируют? — спросила Лина. — Если система заметит подключение и закроет доступ раньше, чем я вставлю ключ?

— Тогда будешь открывать вручную.

— Чем?

— У тебя есть Скайдайн, — сказал Куратор. — Он знает эти системы. Он с ними работал.

«Работал, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Двенадцать лет назад. Ровно как если бы тебе сказали „у тебя есть дедушка, он знает этот город“, а дедушка помнит трамваи».

«Я скажу?»

«Скажи».

— Он говорит, — сказала Лина вслух, — что помнит эти системы двенадцатилетней давности. И что рассчитывать на это — примерно как на карту города, нарисованную до войны.

Куратор посмотрел на неё.

— Он прав, — сказал он. — Другого у нас нет.

-

7. Броня и ручка

Рита вернулась с чем-то серым на руках.

— Надень.

Это оказался жилет — тонкий, мягкий, из серого материала, похожего на плотную ткань, только слишком гладкого.

— Графеновая броня. Композит с ориентированными слоями. Импульсную винтовку с десяти метров держит: не пробьёт, но синяк будет такой, что ты о нём вспомнишь через год.

Лина натянула его поверх футболки.

Он оказался почти невесомым — и всё-таки тело мгновенно как-то подобралось, будто внутри у неё сидело древнее животное, которое очень одобрило появление панциря.

— Он мне велик.

— Да, велик, — сказала Рита. — У нас нет детских размеров, потому что у нас, представь себе, обычно не бывает детей. Затяни ремни на боках, я подшила петли.

Лина затянула.

— Как я выгляжу?

— Как черепаха, — честно сказала Молли.

— Спасибо.

— Живая черепаха, — уточнила Молли. — Это лучший вид черепахи.

— Оружие мне будет? — спросила Лина.

— Ты хакер, — сказала Молли. — Твоё оружие — голова.

— Голова не помогает, когда в неё целятся.

— Верно подмечено. — Молли протянула ей что-то похожее на толстую ручку. — Держи.

— Что это?

— Контактный электрошокер. Прижимаешь, жмёшь кнопку, держишь пять секунд. Этого хватает, чтобы человек упал и отключился.

Лина взяла. Штука была тяжелее, чем выглядела, — грамм двести, с насечкой под пальцы.

— Куда целиться?

— В шею.

— А если он в броне?

— Тогда в открытое место. Шея, кисть, лицо.

— А в пах?

Молли посмотрела на неё.

— Кто тебе сказал про пах?

— В старых текстах пишут.

— В старых текстах, — сказала Молли, — пишут люди, которые дрались только в текстах. Пах прикрыт у любого, у кого есть хоть какая-то экипировка, и чтобы туда попасть, надо наклониться, а наклоняться, когда над тобой стоит взрослый мужик, — это последнее, что ты сделаешь. Шея. Кисть. Лицо. Повтори.

— Шея, кисть, лицо.

— Ещё раз.

— Шея, кисть, лицо. — Лина сунула шокер в карман куртки. — Молли.

— М?

— Я не смогу.

Молли не стала утешать.

— Скорее всего, не сможешь, — сказала она. — Большинство не может. Поэтому у тебя эта штука в кармане, а не пистолет: пистолетом ты бы точно не воспользовалась, а если бы воспользовалась, было бы хуже. Твоя задача не драться. Твоя задача — чтобы у тебя было пять секунд, чтобы убежать.

— А куда бежать?

— За мной, — сказала Молли.

Гоша принёс два батончика и термос.

— Это чего? — спросила Лина, разглядывая батончик. Он был серый в крапинку и выглядел как строительный материал.

— Энергетический. Двести восемьдесят килокалорий. Съешь сейчас и второй в тоннеле.

— На вкус как?

— Как строительный материал, — честно сказал Гоша. — Но там глюкоза быстрая и медленная, я специально смотрел. Тебе с чипом надо.

— Спасибо.

— И вот, — он сунул термос Молли. — Бульон.

— Гоша.

— Что? Холодная ночь!

— Мы идём на секретный объект через заброшенный тоннель, — сказала Молли. — С термосом.

— И что? — обиделся Гоша. — Одно другому не мешает. Я, между прочим, в девяносто восьмом на трое суток в лесополосу под Тверью выходил с термосом, и ничего, все живы. Кроме двоих.

Молли взяла термос.

— Двадцать три сорок, — сказал Куратор. — Через час вы должны быть на месте.

— Почему в полночь? — спросила Лина.

— Что?

— Я вчера спросила у Линды и не получила ответа. Спрашиваю у вас. Почему полночь? Сеть не знает, который час. У неё нет ночи.

Куратор помолчал.

— В ноль часов ноль минут по московскому времени, — сказал он, — городская сеть проводит суточную ротацию сертификатов. Это занимает от сорока до девяноста секунд. В это время часть служебных подсистем работает в упрощённом режиме, потому что иначе не успевает.

Лина моргнула.

— То есть это не мистика.

— Это регламент, — сказал Куратор. — Мистика — это когда люди забывают, откуда взялся регламент.

-

8. Тоннель

Чёрный седан бесшумно выкатился из подземного гаража и нырнул вниз.

На этот раз они шли только под землёй.

Лина смотрела в окно, и смотреть было не на что: бетон, редкие лампы, бетон, поворот, бетон. Ходы, проложенные ещё во времена, о которых в школьных курсах писали одним абзацем, теперь использовались горсткой людей, знавших о них, и это было бы романтично, если бы не запах: в машину сквозь вентиляцию тянуло сыростью и ржавчиной.

Лина сидела, сжимая в кулаке стикер с красной полосой.

В голове шуршал Скайдайн: он гонял свои внутренние проверки, и это ощущалось как чужая сосредоточенность за стенкой.

— Волнуешься? — спросил он.

«Да. А ты?»

— Я не умею волноваться.

«Врёшь. У тебя фон сбился с дыхательного ритма».

— Малявка, — сказал Скайдайн с искренним чувством, — это невыносимо.

«Что?»

— Жить с человеком, который замечает всё.

«Привыкай».

— У меня всего год, — сказал он.

«Значит, привыкай быстро».

Он засмеялся — по-настоящему, насколько это было для него возможно, — и Лина неожиданно почувствовала тепло в груди. Не от чипа: чип грел затылок. Это было ниже и левее и не имело никакого отношения к технике.

Она решила ему об этом не говорить. Он бы обиделся.

Машина остановилась.

Глухо и как-то обречённо — будто ткнулась в темноту и застряла.

— Выходим, — сказала Молли.

Тоннель был старый.

Не «старый» в смысле «неухоженный» — старый в смысле возраста. Стены из шершавого бетона со следами опалубки, сводчатый потолок, кабельные лотки вдоль стен, из которых свисали обрезанные концы. Кое-где горели лампы аварийного освещения — одна из семи, остальные мёртвые.

Воздух был холодный и сырой. Пахло плесенью, ржавчиной и той особенной древней пылью, которая не летает, а лежит.

— Это закрытая ветка? — спросила Лина.

— Перегон «Пушкинская» — «Тверская», — сказала Молли, включая фонарь на поясе. — Станцию закрыли в сороковых из-за аварии на плывуне. Потом восстановили и использовали под что-то грузовое. После войны бросили совсем.

— Почему?

— Потому что после войны в Москве стало много свободного места, — сказала Молли. — Иди за мной. Не отставай. Ничего не трогай.

— Почему не трогать?

— Потому что тут восемьдесят лет никто не убирался, и половина того, что висит, висит на ржавчине.

Они пошли.

Шаги отдавались от стен с задержкой, по которой Лина машинально прикинула ширину и высоту свода. Капала вода — монотонно, с интервалом примерно два и восемь десятых секунды, и Лина поймала себя на том, что с облегчением узнаёт этот звук.

Три и две десятых днём. Две и семь ночью.

Здесь было два и восемь. Другой стояк, другое давление.

Она шла и считала шаги.

Сто. Двести. Триста.

— Ты считаешь, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Считаю.

— Сколько?

— Триста двенадцать.

— Хорошо, — сказала Молли. — Считай дальше. Если придётся идти обратно в темноте и без меня, счёт — единственное, что у тебя будет.

Лина сбилась.

Потом начала снова, уже совсем не так уютно.

На пятисотом с чем-то тоннель разошёлся, и впереди открылась платформа.

Станция.

Лина остановилась.

Колонны стояли голые — облицовку содрали кусками, обнажив бетон и арматуру, и от этого они выглядели как ободранные деревья. На полу, под слоем пыли и осыпавшейся штукатурки, местами проступала мозаика: кусок синего, кусок белого, чей-то каменный локоть.

На стене, чудом уцелевшая, висела табличка. Буквы почти стёрлись, но читались.

«ТВЕРСКАЯ».

Вместо поездов — темнота в обе стороны. Вместо пассажиров — тени от фонаря, которые ходили по колоннам, когда Молли поворачивалась.

Лина стояла и смотрела.

— Красиво, — сказала она.

— Тут грязно, — сказала Молли.

— Одно другому не мешает.

— Красиво в своём роде, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Я тут жил.

«Что?»

— Неделю. В две тысячи сто пятом. Прятался от корпоративных охотников. — Вон за той колонной, третьей от края, была подсобка. Дверь железная, замок дрянь.

Лина посмотрела на третью колонну от края.

Двери не было — только проём и куча мусора.

На бетоне, на уровне её глаз, кто-то давно и старательно нацарапал: «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ».

«Тут Вася был», — сказала Лина.

— Вася был везде, — с достоинством ответил Скайдайн. — Вася бессмертен. Я его лично встречал в трёх заброшенных объектах и одном военном контуре.

«В военном контуре?»

— В комментариях к коду, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты не представляешь, что люди пишут в комментариях к коду, который защищает страну.

Лина ещё раз посмотрела на колонну.

Странно было думать, что человек, чьё имя произносили шёпотом на трёх континентах, неделю жил вот тут — на бетоне, в темноте, в грязи, за железной дверью с дрянным замком.

«Как ты тут жил?»

— Плохо, — сказал Скайдайн. — Холодно, сыро, крысы. Я тогда очень много думал о том, что если бы согласился на предложение «Рос-Нейро», сидел бы в тепле.

«И что?»

— И ничего. Досидел неделю и ушёл. — Малявка, гордость — очень дорогая вещь. Она стоила мне жизни. Но, знаешь, если бы мне дали переиграть, я бы опять просидел эту неделю тут.

«Почему?»

— Потому что за неделю в подсобке я написал третью фазу протокола обратного прохода, — сказал Скайдайн. — Ту самую, которую ты у меня спрашивала. Мне нечем было заняться, кроме как думать.

-

9. Шахта

— Дальше техтоннель, — сказала Молли, сворачивая направо. — Он выходит в подвал Телеграфа. Лифт мёртвый, пойдём по шахте.

— Сколько?

— Пять уровней.

Лина посмотрела вверх.

Шахта уходила в темноту. Фонарь Молли выхватывал ржавые скобы пожарной лестницы, вделанные в стену, и на этом свет кончался.

— Правила, — сказала Молли. — Три точки опоры всегда. Не спеши. Не смотри вниз — не потому, что страшно, а потому, что когда смотришь вниз, крутится голова. Если устала — говори сразу, а не когда руки разожмутся.

— Поняла.

— Повтори.

— Три точки, не спешить, не смотреть вниз, говорить сразу.

— Хорошо, — сказала Молли. — Я иду первой. Если ты сорвёшься, я тебя не поймаю. Поэтому не срывайся.

— Обнадёживающе.

— Правдиво, — сказала Молли.

Полезли.

Скобы были холодные и шершавые от ржавчины — не гладкие, а с чешуёй, которая крошилась под ладонью. Через десять скоб Лина обнаружила, что у неё уже болят пальцы, а через двадцать — что дрожат руки.

Не от страха.

Организм честно сообщал, что тратит больше, чем получает: новый чип требовал энергии, мосты достраивались, а всё это шло из одного места — из тридцати двух килограммов, из которых половина ушла за семь месяцев на диване.

Батончик она съела перед выходом. Второй лежал в кармане и мешал.

— Стой, — сказала Молли на третьем уровне. — Передохни.

— Я нормально.

— Ты дышишь через рот и у тебя дрожит левая рука. Передохни.

Лина прислонилась к стене между скобами, зацепившись локтем, и постояла.

Бетон был ледяной.

Снизу, из темноты, тянуло сквозняком.

— Сто сорок два, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Твой пульс. Сто сорок два. Датчик Риты пишет, я его вижу.

«Ты видишь датчик?»

— Он на твоём ухе, малявка, он в контуре твоего тела. Конечно, вижу. — Слушай сюда. Если поднимется выше ста шестидесяти, я начну гасить фоновые процессы.

«Не смей».

— Это не обсуждается.

«Скайдайн!»

— Малявка, — сказал он терпеливо, — у меня в приоритетах одна строчка, и она не про задание. Она про сохранность носителя. Это не моё благородство — это архитектура. Я физически не могу выбрать иначе.

Лина помолчала.

«А если я прикажу?»

— А ты не можешь мне приказать, — сказал Скайдайн почти весело. — Ты меня можешь вызвать и отпустить, вот и все твои полномочия. В остальном я, извини, самостоятельная железка.

Лина полезла дальше.

На пятом уровне Молли остановилась и минуты полторы возилась с чем-то в темноте — тихо, аккуратно, без единого лишнего звука.

Потом сверху потянуло другим воздухом.

Тёплым. Сухим. С озоном.

И Лина, вцепившись в скобу онемевшими пальцами, вдруг почувствовала, что улыбается как дура.

-

10. Церковь

Серверная встретила их тишиной и светом.

Тишиной — относительной: на самом деле там стоял ровный, плотный гул, но такой равномерный, что через десять секунд переставал восприниматься как звук и становился фоном, вроде давления воздуха.

А свет был живой.

Тысячи огоньков на стойках, уходящих рядами в перспективу. Синие. Зелёные. Редкие янтарные. Они не горели ровно — они мигали, и в этом мигании был ритм, и Лина, стоя на пороге, минуту просто смотрела, потому что читала его.

Вон та стойка — активный обмен, длинные пачки.

Вон та — почти простаивает, только служебное.

Вон в том ряду, четвёртая слева, что-то не так: янтарный горит непрерывно уже сорок секунд, значит, деградировавший диск, значит, там кто-то в ближайшие дни получит очень неприятное сообщение.

Она не была в настоящей серверной семь месяцев.

Точнее — она никогда не была в настоящей серверной. В «Крайо-Джен» всё было виртуально, и в бункере она видела стойки только через бронестекло.

А тут было железо.

Металл, пластик, оптоволокно в жёлтых косах, идущих по лоткам под потолком. Запах: тёплая пыль, озон, чуть-чуть горячей изоляции. Ветер от вентиляторов — настоящий ветер, ровный, восемнадцать градусов, дующий в лицо из холодного коридора.

— Впечатляет, — сказала Молли, оглядываясь. — Как церковь.

— Как церковь для хакеров, — сказал Скайдайн вслух, через ту же самую костную накладку. — Мы, малявка, в святая святых. Через эти стойки идёт весь город. Миллиарды пакетов в секунду.

— Не миллиарды, — сказала Лина.

— Что?

— Не миллиарды. — Она прошла вдоль ряда, читая маркировку. — Тут не магистраль, тут узел управления. Через него идёт не трафик, а управление трафиком. Объём маленький, значение огромное. Это не церковь.

— А что?

— Диспетчерская, — сказала Лина.

Она шла между стойками и трогала.

Это было глупо и совершенно необходимо. Она вела ладонью по тёплому металлу, по решётке фальшпанели, по гладкому боку кабельного органайзера, и внутри у неё что-то очень тихо становилось на место.

Семь месяцев она смотрела в стену.

— Не отставай, — сказала Молли.

— Иду.

— Ты гладишь стойку.

— Я не глажу, я проверяю температуру.

— Ты гладишь стойку, — сказала Молли. — Лёд, я не осуждаю. Просто иди.

-

11. Консоль

Консоль стояла в дальнем конце зала, на небольшом возвышении, — старый терминал администратора: массивный стол с встроенным экраном, кресло на колёсиках с продавленным сиденьем и клавиатура, на которой стёрлись четыре буквы.

Лина посмотрела на клавиатуру.

Стёрты были «а», «о», «е» и «н».

— Значит, тут в основном писали по-русски и вручную, — пробормотала она.

— Что? — не поняла Молли.

— Ничего.

Она села.

Кресло скрипнуло и просело на два сантиметра — под кем-то, кто был раза в три тяжелее.

Пыль лежала ровно, толщиной с волос: значит, вентиляция гоняет воздух, но людей тут не было месяцами.

Лина достала гибкий терминал.

— Гошин, — сказала она. — Он сказал «не сломай, он один».

— Он всем так говорит, — сказала Молли. — У него их четыре.

— Что?!

— Он их прячет по разным местам. Один в баке, представь себе, в герметичном пакете. — Молли встала спиной к ней, лицом к залу, и её силуэт на фоне огоньков стал очень чёрным. — Работай, Лёд. Я стою.

Лина подключилась.

Оптический кабель — в разъём консоли. Терминал — на колени. Стикер с красной полосой — в порт.

Экран консоли, помолчав секунд шесть, ожил.

И написал:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ. ТЕРМИНАЛ АДМИНИСТРАТОРА. НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН».

— Здравствуйте, — вежливо сказала Лина.

«ВВЕДИТЕ УЧЁТНЫЕ ДАННЫЕ».

Она вставила ключ глубже. Индикатор на стикере мигнул красным, потом ровно засветился.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АДМИНИСТРАТОР».

— Опять, — сказала Лина вслух.

— Что «опять»? — спросила Молли.

— Он опять не взломал. Он опять поздоровался. — Лина смотрела на экран. — Молли, у меня очень нехорошее ощущение, что я работаю не отмычкой, а чужим пропуском.

— Тебе не нравится?

— Мне не нравится, что я не понимаю, чей.

«Готов?» — спросила она мысленно.

— Всегда готов, — сказал Скайдайн.

«Врёшь».

— Вру, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двенадцать лет не работал. Я сейчас как человек, который двенадцать лет пролежал в гипсе и которому говорят: беги.

«Тогда не беги. Иди рядом».

— Договорились, — сказал он.

Лина закрыла глаза.

Раз.

Два.

Три.

-

12. Порог

Она стояла на платформе.

Небольшой, круглой, метров десять в поперечнике — и вокруг не было ничего.

Не темнота. Именно ничего: пространство без адреса, служебная пустота между сегментами, куда обычно не заходят, потому что там нечего делать. Пол под ногами был не полом, а визуализацией того, что она подключена физически: единственная точка опоры в мире, у которого нет опоры.

А впереди висели два шара.

Лина потом много раз пыталась описать это и каждый раз останавливалась на середине.

Левый был серый.

Не «серого цвета» — серый по сути: плотный, тяжёлый, с матовой поверхностью, по которой шли структуры. Правильные. Очень правильные. Соты, сетки, слои, каждый со своей частотой, и всё это двигалось согласованно, как двигается механизм, у которого сорок лет не было ни одного сбоя.

От него шёл холод и что-то ещё, чему Лина не сразу нашла имя.

Порядок. От него шёл порядок — такой, что становилось не по себе.

«Дядя».

Правый был голубой.

И вот он был живой.

Он не имел ровной поверхности: она всё время меняла форму — не хаотично, а как меняет форму облако, у которого внутри своя погода. По нему проходили волны, и каждая волна была структурой, и структура жила секунду и рассыпалась, освобождая место следующей. Он был больше, рыхлее и — Лина не смогла подобрать иначе — теплее.

«Бабушка».

— Ох, — сказал Скайдайн.

Он появился рядом — призрачной фигурой, вполовину прозрачной, и Лина заметила, что в этом облике у него есть родинка на правой скуле.

«У тебя родинка».

— Что? — Он тронул щёку. — Надо же. Значит, в свободном виде я себя помню правильнее, чем меня оформили.

Он смотрел на шары.

— Я никогда не видел барьера, — сказал он тихо. — Я о нём читал. Я даже спорил в закрытых каналах, существует он или это городская легенда. И вот он.

Барьер стоял между шарами.

Стена из чистого света — плоская, безупречная, от «пола» до предела видимости. Внутри неё шла рябь: квантовые ключи менялись, и это выглядело как поверхность воды, если бы вода могла рябить триллион раз в секунду.

Смотреть на неё было физически неприятно. Глаз — точнее, то, что заменяло глаз, — пытался поймать узор и не мог, потому что узора не было.

— Красиво? — спросил Скайдайн.

«Нет».

— Правильный ответ, — одобрил он. — Красиво то, что можно понять хотя бы отчасти. Это — нельзя. Это просто дорого.

«Где замок?»

— В центре стены. Видишь утолщение?

Лина видела.

Метрах в тридцати — если тут было расстояние — рябь становилась гуще, собираясь в узел размером с кулак.

«Идём».

Она шагнула вперёд.

И сеть проснулась.

-

13. Красные

Они пришли не «из ниоткуда».

Лина отчётливо увидела, откуда: из служебных каналов, идущих вдоль барьера, — тонких, малозаметных, которые она приняла за элемент конструкции. Каналы были не конструкцией. Каналы были казармой.

Первый вышел в трёх метрах от неё.

Красный. Высокий. Без лица — не потому, что лицо скрыто, а потому, что оно не предусмотрено. И с оружием — точнее, с тем, что мозг Лины переводил как оружие, потому что честного визуального аналога у направленного деструктивного пакета не бывает.

За ним — второй.

Третий.

— Уклоняйся! — крикнул Скайдайн.

Лина ушла в сторону.

Тут это не было «прыжком»: она просто сместила свою точку присутствия, но тело — то, которое сидело в кресле на возвышении в серверной, — честно отработало движение, и Лина где-то на краю сознания почувствовала, как настоящие мышцы дёрнулись.

Заряд прошёл мимо.

Он не «просвистел» — он оставил в служебном пространстве полосу, в которой на полсекунды перестала действовать адресация. Лина посмотрела на эту полосу и мгновенно поняла, что если бы попало, её бы не убило и не выкинуло: у неё бы просто на полсекунды исчез обратный адрес.

А без обратного адреса не возвращаются.

Она собрала деструктивный пакет — тот же, что вчера, — и вбила его в ближайшего.

Красный рассыпался.

На его месте встали двое.

«Их больше!»

— Они не размножаются, — быстро сказал Скайдайн. — Они разворачиваются из шаблона. Их конечное число, оно прописано в конфигурации.

«Сколько?»

— Обычно шестнадцать!

Лина ушла от второго заряда, кувыркнулась — и мысленно отметила, что кувырок был совершенно лишним, чистая моторная привычка тела, и что если бы за ней сейчас наблюдал кто-то грамотный, он бы по этим кувыркам определил её возраст с точностью до года.

Она сбила третьего.

Встали ещё двое.

«Их четырнадцать осталось!»

— Малявка, — сказал Скайдайн, — у тебя ресурс. Каждый твой удар — это семь процентов от заряда чипа.

Лина похолодела.

«Сколько у меня?»

— Было сто. Сейчас шестьдесят, беги, — сказал он.

«Что?»

— Беги к замку. Я прикрою.

«Как ты прикроешь? У тебя нет...»

И тут Скайдайн распался.

-

14. Тысяча

Это было самое красивое и самое страшное, что Лина видела в жизни.

Призрачная фигура рядом с ней не исчезла — она развернулась. За доли секунды человеческий силуэт разошёлся на тысячи мелких точек света, и каждая точка ушла своей траекторией, и все они шли не хаотично, а по расчёту.

Он не атаковал.

Он стал трафиком.

Каждый его фрагмент влетел в служебный канал — в тот самый, вдоль барьера, — и стал там обычным пакетом. Легитимным. Ожидаемым. Тем, который система обязана пропустить, иначе встанет.

А красные боты жили в этих каналах.

И они начали захлёбываться.

Не «гаснуть» — именно захлёбываться: очередь на входе у каждого забилась совершенно нормальными, правильными, ничем не подозрительными пакетами, и бот, обязанный обработать каждый, встал в очередь на своей же кухне.

Один замер. Второй завис на середине движения. Третий начал разворачиваться и не смог.

— Беги! — сказал Скайдайн, и голос пришёл отовсюду сразу, потому что он теперь был везде.

Лина побежала.

Платформа под ногами вытянулась в коридор — визуализация подстроилась под задачу, как всегда подстраивается, если ты знаешь, куда идёшь.

Слева и справа мерцали ключи барьера. Они не атаковали её специально — они просто были, и попасть в область их смены означало потерять когерентность собственного присутствия, что для сознания в сети означает примерно то же, что для человека — забыть, как его зовут, посреди улицы.

Она уклонялась. Ныряла. Один раз проползла.

И всё это время в голове стучало одно:

Тысяча осколков.

Он это уже делал.

Он от этого умер.

«Скайдайн!»

— Тут я, — отозвался он отовсюду.

«Сколько ты можешь так?»

— Не спрашивай, малявка.

«Сколько?!»

— У меня нет индекса, — сказал Скайдайн, и голос шёл со всех сторон, ровный и спокойный. — Мне некуда его положить: твоя голова — не моя, я не могу занять её служебные области, я тебе обещал. Так что я держу его в себе. Как тогда.

Лина остановилась.

«Немедленно собирайся обратно».

— Тридцать секунд, — сказал Скайдайн. — Иди к замку.

«Скайдайн!»

— Малявка, — сказал он почти ласково, — у меня год. У тебя двадцать месяцев по их бумажке. Мы оба посчитанные. Иди к замку.

-

15. Замок

Лина побежала.

Она добежала за девять секунд и всё это время ненавидела себя за каждую.

Стена вблизи оказалась не стеной. Она оказалась поверхностью — и за ней, в глубине, угадывалось движение, и Лина, коснувшись, почувствовала холод.

Настоящий. Ледяной. Бесконечный.

Не метафора и не перевод — просто у её мозга не нашлось другого способа отобразить то, чего в человеческом опыте нет: работу системы, у которой время дискретно, а состояние не определено до наблюдения.

Узел был здесь.

Лина достала ключ.

В сети он выглядел не стикером, а маленьким тёплым предметом, приятно лежащим в ладони, — и Лина мимоходом успела подумать, что второй раз за неделю чужой инструмент нарочно сделан приятным на ощупь, и что это ей по-прежнему не нравится.

— Двадцать секунд, — сказал Скайдайн отовсюду.

Она вставила ключ.

Ничего не произошло.

Секунду. Две.

А потом стена начала сходиться.

Не «трескаться», как показалось Лине в первый миг, — сходиться. Рябь по всей поверхности замедлилась, как замедляется вода перед тем, как встать льдом. Ключи перестали меняться триллион раз в секунду. Миллиард. Миллион. Тысячу.

Один.

Ноль.

И барьер, простоявший сорок лет, стал прозрачным.

— Красиво, — сказала Лина.

— Уходи оттуда, — сказал Скайдайн.

Два шара двинулись друг к другу.

Медленно — по меркам сети чудовищно медленно, потому что каждый из них весил столько, что перемещался не сам, а перекладывался, слой за слоем, как перекладывают библиотеку.

Серый шёл ровно, соблюдая интервалы.

Голубой шёл рывками, и от него, когда он двигался, отрывались куски породы.

Свет из щели между ними ударил в стороны.

Лина упала на колени — то есть её присутствие потеряло опору, и тело в кресле осело, — зажмурилась, и это не помогло, потому что зажмуриваться было нечем.

А в ушах поднялся гул.

Миллиарды. Все разговоры города разом: кто-то заказывал еду, кто-то ругался, кто-то диктовал письмо, кто-то плакал в закрытом канале, кто-то в семнадцатый раз за ночь проверял, не ответили ли ему. Это не было речью — это была её плотность, спрессованная до шума.

Где-то в этом шуме, Лина была уверена, стучался в мёртвый сервер холодильник, которому двадцать лет не отвечали.

Между шарами появился цвет.

Не серый и не голубой.

Золотой — тёплый, густой, живой, — и он потёк по границе, заполняя щель.

— Получилось, — прошептала Лина. — Скайдайн, получилось. Как же это...

-

16. Реальность

Её ударило током.

Не в сети.

Настоящим, в тело, в шею под затылком, и всё погасло мгновенно — сеть, золото, гул, — а вместо этого вернулись собственные мышцы, которые свело в один сплошной судорожный ком.

Лина слетела с кресла на пол.

Первое, что она увидела с пола, был ботинок.

Чёрный, с рифлёной подошвой, в двадцати сантиметрах от её лица. На подошве налипла пыль — та самая, серверная, ровная, толщиной с волос, и Лина, у которой мозг в этот момент работал абсолютно отдельно от тела, успела подумать: значит, они шли отсюда, а не сверху.

Она подняла глаза.

Человек в чёрной форме. На плече — эмблема: снежинка в круге. «Крайо-Джен».

В руке — контактный электрошокер. Не такой, как у неё в кармане. Больше.

— Попалась, — сказал он.

Молли лежала на полу в трёх метрах.

Лицом вниз, руки за спиной, стянуты. Над ней стояли двое, третий держал её на прицеле — не в спину, а в голову, и держал грамотно, с расстояния, на котором даже её импланты ничего бы не успели.

Лина посмотрела на неё и поняла, что Молли жива, по одной детали: пальцы левой руки шевелились.

Раз-два. Пауза. Раз-два-три.

Она считала. Она всё это время считала.

— Активирую протокол захвата, — сказал человек с шокером куда-то в воротник. — Объект зафиксирован. Живой. — Он посмотрел на Лину сверху вниз. — Девчонка ценная. Мозг стоит миллионы.

Лина лежала на полу.

Пол был холодный. Щека прилипла к пыли. В шее под затылком горело, и правая рука не слушалась совсем, а левая слушалась плохо.

Внутри поднималась злость — огромная, белая, бессмысленная.

И сквозь неё, откуда-то очень издалека, спокойно:

— Не бойся. Я здесь.

«Ты собрался?»

— На восемьдесят одну целую и четыре десятых процента, — сказал Скайдайн. — Дальше не соберусь: часть меня осталась в их каналах, и я её оттуда уже не вытащу. Но я здесь. И у меня есть план.

«Говори».

— Их шокер отключит твой чип. Не сломает — вырубит на минуту, у них штатная схема, они хотят взять железо целым. Минута — это очень много.

«И что?»

— И то, — сказал Скайдайн, — что за секунду до отключения ты можешь запустить протокол «Фантом».

«Я не знаю такого протокола».

— Знаешь. Он у тебя в чипе с завода, только называется скучно и лежит в служебном разделе. Он делает копию активного конструкта и выбрасывает её в ближайшую доступную сеть. Придуман для того, чтобы конструкт не терялся при отказе носителя.

Лина замерла.

«Ближайшая доступная сеть — их».

— Ближайшая доступная сеть — их, — согласился Скайдайн. — У них тут закрытый контур, они его сами развернули, чтобы работать в зоне глушения. Я попаду прямо туда. Внутрь. За все их периметры.

«А что будет с тобой?»

— Копия — это не я, малявка.

«Что будет с тобой?»

— Со мной — ничего, — сказал Скайдайн. — Я останусь в твоей голове, отключённый на минуту, и потом включусь обратно. А вот копия... Копия пойдёт работать. Без носителя, без индекса, в чужой сети. Она проживёт минуты три. Может, четыре.

«И умрёт».

— И умрёт, — сказал он. — И это будет самая свободная смерть, которая мне доступна, потому что она случится не в ящике.

Человек в чёрном занёс руку.

Лина смотрела на него снизу вверх и в эту секунду думала совершенно не о том.

Она думала о том, что в семь лет сказала: «Не надо. Тут красиво».

И что он в двадцать семь сказал: «Здесь так красиво. Не выключайте свет».

И что она не хочет быть третьей строчкой в этом списке, а хочет, чтобы список кончился.

«Скайдайн».

— М?

«Ты сказал: держи якорь».

— Держи.

«У меня есть».

— Какой?

Лина посмотрела на пальцы Молли, которые считали на полу.

«Лошадь номер четыре».

— Хороший якорь, малявка, — сказал Скайдайн. — Очень хороший.

Рука с шокером пошла вниз.

«Протокол Фантом», — сказала Лина.

И темнота накрыла её.