Сказка (гет)

Весна и лето 2005 года. Москва.

Дни стояли тёплыми, тягучими, как мёд, и так хотелось, чтобы этот чарующий май и лето не заканчивались никогда. На улицах пахло разогретым асфальтом, тополиной смолой и хот-догами с шаурмой у выхода из метро, а иногда и карамелью от ларьков с сахарной ватой. Город жил своей обычной суетливой, деловой жизнью, но и он замечал двоих влюблённых и тихо радовался, глядя на них. Город вспоминал, как же ловко устроил их первую встречу. Да-да, это он постарался, ему ведь тоже хочется ощутить немного счастья. А для Игоря и Гермионы не было дела ни до кого. Вся эта суета и возня, и даже мысли Москвы существовали где-то отодвинутые на задворки, как незаметный, но необходимый фон биения жизни. Ведь их, теперь уже единый, мир закрывал их на те несколько часов, которые они могли провести вместе, пока у Игоря была увольнительная.

Он приезжал к ней в институт. Всегда один и тот же маршрут: метро, переход, другая ветка, долгий эскалатор, и вот — знакомое крыльцо с облупившейся краской и вечно хлопающей дверью. Игорь вставал у входа, чуть в стороне от спешащих студентов, и держал в руках букет ромашек — нарочито простых, будто полевых, с солнечными серединками и неровными лепестками. Ромашки он покупал у бабушки возле метро, и та всякий раз улыбалась ему, как старому знакомому.

Гермиона выбегала из дверей, даже не успев поправить растрёпанные волосы, прижимая к груди книгу, и на её лице вспыхивала такая счастливая, какая-то совершенно детская улыбка, что у Игоря перехватывало дыхание. Она бросалась к нему, он ловил её, подхватывал, и букет на мгновение оказывался зажат между ними, а потом она всё-таки забирала ромашки и зарывалась в них носом.

— Ты снова точен, как по какому-то расписанию свыше, — говорила она, но глаза её смеялись.

— У меня другого расписания и не бывает, — отвечал Игорь. — Только это высшее — твоё.

Это стало ритуалом их общего, нового мира. Он приезжал — она выбегала — он ловил её на лету, зарывался лицом в её волосы, она утыкалась ему в плечо. Оба вдыхали такой уже родной запах, и мир на некоторое время вдруг, словно провернувшись, становился простым и правильным.

Потом они шли в парк. Тот самый, со старыми липами, изогнутыми брусчатыми дорожками и той самой скамейкой, которую они давно считали «своей». На скамейке было выцарапано чьё-то чужое признание в любви, и Гермиона каждый раз проводила по нему пальцем, словно проверяя, не исчезло ли оно.

Она садилась, поджимала ноги, раскрывала книгу и начинала читать и переводить вслух. Это был «Гарри Поттер» — то самое первое издание на английском, коллекционное, которое ей когда-то давно удалось выпросить у любимого папы на день рождения. Книга была старенькая, с пожелтевшими страницами и трещинкой на корешке, но Гермиона держала её бережно, как величайшую драгоценность.

Игорь слушал, закрыв глаза, откинувшись на удобную спинку скамейки, и едва заметно улыбался. Тёплый ветер трогал его волосы, где-то весело играли дети, стучали по плиткам чьи-то каблуки, играла музыка, а голос Гермионы уносил его далеко-далеко — в Хогвартс, на платформу девять и три четверти, в комнату под лестницей, где жил мальчик, которому суждено было выжить.

Иногда, когда солнце палило особенно нещадно или, наоборот, начинал моросить дождь, они уходили из парка в маленькое кафе на углу — с клетчатыми скатертями, запахом корицы и старым раритетным радиоприёмником на видном месте. Брали два кофе, одно пирожное и кусок пиццы на двоих и устраивались у окна. Гермиона снова раскрывала книгу, и голос её звучал чуть приглушённо от живущего своей жизнью кафе, а Игорь ловил её взгляд поверх страниц и понимал, что, если бы его спросили, он бы ответил, что готов вот именно так просидеть всю жизнь рядом с ней.

Однажды, когда она закрыла книгу на середине главы, Игорь вдруг сказал:

— Ты знаешь, а я ведь вспомнил: в детдоме тоже читал эту историю. Просто я об этом почему-то забыл, дела и заботы отодвинули Гарри на задворки сознания. Книга ходила из рук в руки, потрёпанная, уже без обложки. Мы передавали её друг другу тайком. Она была как глоток свежего воздуха — про мальчика, который выжил. Про то, что даже в самой тёмной тьме есть свет, и именно эта истина, оказывается, вела меня все эти годы.

Гермиона подняла на него сияющие глаза. Она долго молчала, а потом тихо, но твёрдо произнесла:

— Ты тоже выжил, Игорь. Ты — именно мой мальчик, который выжил. ММКВ.

Он ничего не ответил. Только взял её руку и прижал к своей груди, туда, где ровно и сильно билось большое и чистое сердце.

Они много говорили. О книгах, о героях, о том, как одна маленькая история способна изменить целую жизнь. Гермиона призналась, что пишет фанфики — тайком, в толстой тетради в клеточку, которую прячет под матрасом, как когда-то прятала дневник. Она стеснялась, краснела, отводила глаза.

— Это глупо, наверное, — бормотала она. — Девчонка выросла, а всё сочиняет сказки.

— Ты не сочиняешь сказки, — возражал Игорь. — Ты их оживляешь.

А иногда Гермиона брала его за руку и вела к себе домой. Родители её — Дарья и Владимир Бариновы — жили в просторной квартире на тихой улице, где всегда пахло пирогами и сдобой, и чуть-чуть полиролью для мебели. Владимир, человек строгий на службе, дома оттаивал, превращаясь в мягкого и внимательного хозяина: сам наливал Игорю чай, расспрашивал об учёбе, одобрительно кивал. А Дарья колдовала у плиты, подкладывала Игорю вкусненькое и каждый раз повторяла, что рада его видеть, что он здесь теперь свой и чтобы приходил почаще. Игорь же, привыкший к казённым стенам и общему котлу, поначалу смущался, но быстро проникся чуткостью и добротой: в этом доме его принимали без всяких условий, просто за то, что он — тот, кого любит их дочь, тот, кто любит Гермиону беззаветно и преданно.

Но свою тетрадь Гермиона всё равно ещё никак не решалась показать. И только однажды, в конце июля, когда солнце уже клонилось к закату и начались каникулы, они стали встречаться прямо у входа в парк. И вот однажды, когда медовый свет, пахнущий цветами, облил всё вокруг волшебством, она молча сунула ему тетрадь.

— Только не смейся, — попросила она и застенчиво отвернулась на мгновение, чтобы смахнуть непрошеную слезинку.

— Не буду, — пообещал Игорь. Он видел, как много это значит для неё.

Он читал несколько ночей, вдумчиво, осмысливая и переживая каждую фразу, и перечитывал снова в свободное время. Сидел в казарме при тусклом свете настольной лампы, пока остальные спали, и не мог оторваться. Страницы были исписаны мелким, чуть неровным, но чётким почерком, кое-где чернила расплылись от солёных капелек, и каждое слово иногда легко и невесомо трогало струны души, а иногда, в особо напряжённых местах, било в самое сердце. Это была не просто история — это была её душа, перенесённая на бумагу, разложенная по строчкам и абзацам.

На следующее свидание, едва дождавшись увольнительной, Игорь примчался к ней. Глаза у него были чуть красноватые от бессонницы, но лицо светилось.

— Это лучшее, что я читал в жизни, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Гермиона замерла. А потом заплакала — тихо, беззвучно, но слёзы, текшие по щекам, были самыми светлыми и сладкими, и она не вытирала их. Он обнял её, прижал к себе и шептал что-то успокаивающее, хотя сам едва сдерживал дрожь в голосе.

— Правда? — всхлипнула она.

— Правда. Клянусь. Если бы я мог, я бы купил эту историю в каждом книжном Москвы. И каждый раз читал бы, открывая всё заново.

Она рассмеялась сквозь слёзы искренней радости и обняла его крепче.

Иногда они спорили. О характерах героев, о мотивах, о том, был ли прав Снейп и стоило ли Дамблдору так поступать. Гермиона горячилась, размахивала руками, цитировала целые абзацы по памяти. Игорь слушал, мягко улыбался и возражал спокойно, обстоятельно.

— Ты не понимаешь, — говорила она. — Снейп — это не злодей, он несёт в себе целую трагедию!

— Я понимаю, — отвечал Игорь. — Просто мне кажется, трагедия не оправдывает такого жёсткого поведения к маленькому сироте, да и к другим детям тоже. Но теперь я знаю, почему ты его защищаешь. Ты вообще всегда видишь в людях больше, чем они сами себе дают право осознать.

— А ты нет? — удивлялась она.

— Я осознаю, что вижу тебя и хочу видеть всегда рядом, — тихо добавил он.

И Гермиона, зардевшись, замолкала, сбитая с толку, а потом улыбалась и клала голову ему на плечо, обнимая. И то правда — слова здесь были не нужны и даже излишни.

Спорили они тихо, гармонично — их голоса сливались в общий разговор, как две реки, впадающие и смешивающиеся вместе в одном море. Со стороны могло показаться, что они ссорятся, но это была не ссора. Это было продолжением и развитием того самого танца. Но теперь это был медленный и всё равно красивый вальс двух становящихся родными по зову сердца людей, которые учились слушать и по-настоящему слышать друг друга, сплетаясь душами воедино, трепетно, бережно.

Так прошло то лето. Жаркое, с долгими-долгими днями, короткими тёплыми романтическими ночами под полной луной и, с другой стороны, парадоксально быстрое, мелькнувшее, как вспышка. Игорь приезжал при каждой возможности, Гермиона ждала его у входа в парк или около дома, а иногда сама приезжала к училищу. Каждый раз всё повторялось, но никогда им не наскучило: милые цветы, горячие объятия, парк, шелестящий липами, дубами и клёнами, знакомая скамейка, зачитанные и перечитанные книги, разговоры до темноты. И всегда ждущие их вместе в гости любимые мама и папа Гермионы, а в дождь — уютное кафе с запахом свежих булочек, какао и свежемолотого кофе.

Они не знали, что будет с ними и со всем миром дальше. Не знали, хватит ли у них сил, времени, любви и терпения быть вдвоём. Ведь никто не отменял ради них превратности судьбы, злой рок, безжалостный фатум — назовите это так, как вам хочется?

А может, кто-то всё-таки отменил? — спросите вы с оправданным подозрением.

— Нет, ну что вы, о какой несусветной невообразимости вы подумали! — И продолжил, скромно потупив взгляд, неловко отвернулся, пряча непрошеную слезинку, ну почти совсем, как Гермиона:

— Нет, не отменил. Всего лишь выпрямил путь, выровнял дорогу. Сгладил углы и отшлифовал заусенцы. Подстелил мягкой соломы. Подложил мягких пуховых перин, где возможно, и невозможно тоже. Засветил ясное красно солнышко над ними и их делами, поступками, всегда, но и только))) Потому что ведь я действительно люблю их вместе… И у них всё будет хорошо. И они будут вместе всегда, во всяком случае, пока этот мир не исчезнет.

А в те прекрасные часы, когда Гермиона читала вслух, а Игорь слушал с закрытыми глазами, им казалось, что они уже нашли то самое главное — свет, который не гаснет даже в самом сердце тьмы. Пусть даже когда-то она светилась красными очками. И оказались правы: они наконец нашли негасимый свет Истинной Любви.