Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Старый Саара посреди болот привычно тянул свою заунывную, но от того не менее манящую песню. Он не торопился и не нервничал, зная: на его долю добычи хватит. Еще никто не мог противостоять зову старого Саары — и он привык к легкости, с которой заполучал своих жертв. Свистуны, мыши, бурозубки, речные выдры и прочая живность, не помня себя, сползалась к логову Саары — и умирала счастливой, под звуки чарующей песни, отдавая ему за это свою кровь.

Старый Саара был очень удивлен, чтоб не сказать напуган, когда вместо мышки на пороге его норы возникла огромная темная фигура оборотня, застив весь свет. От оборотня несло тиной, перегноем и силой. Такой добычи у Саары еще не бывало. Такая добыча легко могла превратить в добычу самого Саару.

Но оборотень не спешил кидаться с клыками наперевес. Он вежливо (если это понятие применимо к шестиногой здоровенной твари) застыл на пороге, изъявив только одно желание: дослушать. И даже предложил расплатиться, как все — кровью, что для него не означало бы той судьбы, что у несчастной мышки.

Столько крови, сколько было в оборотне, в Саару не влезло бы и за неделю, поэтому он взял немного. Только, чтобы наесться. И честно спел свою песню от начала и до конца.

*

Оборотень слушал, подстраивая собственное дыхание под ритм песни. Впитывал щемящие звуки каждой шерстинкой. Зов Саары скользил по нему, обвивался, искал, за что уцепиться — и не находил. С песней всё было в порядке, просто в этом существе на пороге уже жили другие зовы, более древние и более упрямые.

Когда песня закончилось, оборотень медленно опустил голову — то ли в прощальном поклоне, то ли жестом признания: ты дал, я взял. А потом неспешно отшагнул назад, не поворачиваясь спиной, и, лишь отойдя на расстояние прыжка, развернулся и потрусил вглубь болот, за которыми зыбкой тенью угадывался Лес.

*

Белогубый Саара ещё долго сидел, не решаясь по новой завести свой протяжный призыв. А когда всё-таки начал — в нём появилась новая нота: тяжелая, глубокая. Не для мышей.

Шестиногий волк же ушёл в трясину, унося с собой услышанное. Песню, за которой нельзя не последовать. Зов, которому трудно не отозваться. Ему это было нужно. Скоро.

* * *

Курильщик не знал, что такое Самая Длинная. И чем она отличается от всех прочих ночей.

Не прислушался к совету Табаки не ходить в эту ночь одному и вообще не выходить из Четвертой. Табаки всегда городит кучу всего, но попытаешься вникнуть, так половина непонятна, а половина — полная чушь. В конце концов, что с ним может случиться в Доме?!

Да, он не забыл про Помпея — и это было ужасно. Но Помпей был вожаком, и концом ему стал какой-никакой, а поединок. А кому нужен бывший «фазан»-колясник, мирно катящийся по коридору?

Он старался не слушать шепот, слышавшийся ему из стен, не обращать внимания на смутные контуры, сквозящие словно сквозь штукатурку.

Он уже пожалел, что наперекор советам выехал прогуляться этой ночью, но упрямо крутил колеса своей коляски, продвигаясь дальше по коридору.

И очень обрадовался, когда увидел свет из палатки Стервятника. Краем уха он слышал, что в этой палатке, разбитой прямо на полу, собирается клуб картежников. Курильщик никогда не умел толково играть, но это лучше, чем оставаться посреди шепчущих стен.

Стервятник, Валет и прочие были уже основательно пьяны, но игра шла у них ходко: опыт не пропьешь. Они сдавали карты, сетовали, как их компании не хватает Лорда, добродушно посмеивались над глупыми ходами Курильщика.

А потом Стервятник предложил глотнуть из его бутылки — что-то пряное, крепкое, но не крепче настоек Табаки, которые он пробовал уже не раз. Курильщик успел поставить бутылку на пол. Кажется.

А ещё потом картинка в глазах листнулась перевернутой страницей, и он стал котом.

Напуганным котом с вытаращенными глазами, балансирующим на бортике мусорного бака. Бака, стоящего посреди замызганного переулка. И всё это совершенно точно не было Домом. И он сам — что теперь такое он сам?! И как, как дьявол дери, вернуть всё обратно?!

Курильщик заорал от страха, но получился только пронзительный кошачий вой…

*

Что что-то неладно, Слепой уловил не враз. Слишком много было в эту ночь других голосов — Дом гудел, тянул, перекликался сам с собой, Изнанка подступала ближе обычного, Лес отзывался где-то фоном, как дальний звериный хор.

Но сквозь всё это — полоснуло. Тонко, истерично, беспомощно. Не призыв даже — срыв.

Слепой остановился.

Он уже был не совсем здесь и не совсем там: привычное состояние для него, особенно в Самую Длинную. Пол под ногами плыл, тени вели себя слишком живо, а воздух, вместо Домовской пыли, пах ржавчиной, мусором и мокрым асфальтом с примесью болотной жижи. Слепой выругался сквозь зубы — без злости, скорее устало.

Крик повторился — теперь ближе. И в нём — знакомое. Что не меняется, каким бы голосом ни звучало: внутренний тембр, манера паниковать. Та самая, что бывает у слишком много думающих и слишком мало чующих.

— Курильщик… — пробормотал Слепой, сверяясь с внутренним ощущением: как откликнется.

Имя легло, знаменуя, что угадал.

Он шагнул — и мир крутанулся вокруг оси, как школьная доска. Переулок выехал на него во всей красе: мусорные баки, облупленные стены, тусклый фонарь, пульсирующий, как больной зуб. И — кот. Чёртово маленькое, вздыбленное от ужаса существо на краю бака, с глазами больше морды.

Опасаясь спугнуть и без того ополоумевшего кота, Слепой медленно присел на корточки в паре шагов.

— Тише, — увещевающим тоном обратился к глазам-плошкам. — Не ори. Тут твои вопли могут привлечь кого не надо.

Кот, вообще не успокоенный, перешел на новый уровень паники. Вой сорвался в хриплый, надсадный сип.

— Вот ведь послал Дом подарочек… — вздохнул Слепой, потерев переносицу. — И Тварь, как назло, оказалась права. Опять. Кто бы сомневался…

Он протянул к Курильщику руку — со стороны морды, прямо, открыто, медленно, чтобы дать коту понять, что его не собираются хватать за шкирку, жрать сырьем, обескровливать — или чего он мог успеть уже наслушаться в Доме про страшного и ужасного Вожака.

— Слушай меня, — заговорил раздельно и четко, как с Неразумным. — Сейчас — слушай. Думать потом будешь. Это не Дом. И обратно ты сам не вывернешься. Не сегодня.

Курильщик дрожал так, что, казалось, вот-вот сорвётся вниз. Слепой прищурился. Внутри неприятно кольнуло — памятью о Лорде, о «Дороге», о слишком резком шаге в никуда. Он скрипнул зубами.

— Ладно. Раз уж вытащило — значит, вытащило. Но истерить прекращай. Хочешь жить — держись за меня.

Он встал, быстрым точным движением сгрёб кота поперек мохнатого пуза, притиснул к себе. Тот вздыбился, зашипел, но вырываться не стал, наоборот: вцепился в плечи и грудь сквозь свитер всеми когтями, словно решив, что свой вожак, хоть какой странный, лучше чужого и совсем неуютного, невозможного переулка.

— Правильно, — буркнул Слепой. — Учись. Может, чему и научишься.

Прижимая когтистый тёплый комок к себе, он огляделся. Изнанка уже ворочалась вокруг, чуя чужое. Задерживаться было нельзя. Этих слоёв, что притянули к себе Курильщика как магнитом, он не знал — вышел сюда по ниточке-зову, не выстраивая дорогу сам.

Слепой пошел вдоль стены, огибая баки — туда, где тени лежали чересчур ровно и густо, обозначая шов, откуда можно было либо выйти, либо хотя бы не заплутать окончательно. Он всегда чуял такие вещи, ещё до того, как научился их видеть и, тем более, называть.

Изнанка шла рядом, буквально сопя в затылок. Переулок вытягивался кишкой, будто не желая расставаться с новой игрушкой. Позади, заставив ощетиниться и Слепого, и кота, хлопнула дверь, слишком громко в окружающем запустении. Фонарь конвульсивно мигнул и умер. Слепой шёл уверенно, но внутри был напряжён, как струна.

— Выходит, Прыгун, — шелестнул себе под нос он, будто ставя диагноз.

Ему никогда не нравилось это слово — слишком нелепым, слишком конкретным, слишком точным оно было. Зато оно сразу и многое объясняло. И почему Дом «не удержал» Курильщика, и почему крик полоснул разрывом — как если бы ткань реальности попросту лопнула именно под этим мальчишкой. Рвется всегда где тонко.

Присматривай, сказала тогда Тварь.

Он невесело усмехнулся. Да уж. Намёк оказался более чем своевременным. Даже слишком.

— Слышишь меня? — тихо спросил он, наклоняя голову, словно кот мог ответить. — Это важно. Мы возвращаемся, но не напрямую. Если сейчас сразу дернуть обратно, тебя может располовинить — застрянешь котом здесь, а Курильщика в Доме так и не смогут добудиться. Или выбросит не туда. Или отберет память. Или… — он не договорил. Примеров хватало.

— Сделаем крюк, по пути собирая тебя обратно. И не дрейфь, — припечатал в конце вожак. — В Дом я тебя верну.

Кот дёрнул ушами, демонстрируя, что слышит. Ещё бы всю ту уверенность, что старался он внушить сейчас Курильщику — да самому Слепому!

Сфинкса тогда, заплутавшего впервые в Изнанке, он так и не смог найти. Лорда смог — но тот не дал себя вывести, просто не увидел его и всё, прошел как мимо пустого места.

Слепой никогда ещё не выходил с переплетений Той Стороны не один.

*

Переулок всё тянулся, удлиняясь с каждым пройденным шагом, тени, сначала казавшиеся теми самыми, таящими за собой переход и другие дороги, издевательски изгибались и отступали, когда он к ним подходил. Слепой свернул раз, другой, но новые улочки тут же опять превращались в бесконечно-длинные проспекты. Изнанка не отпускала чем-то ей приглянувшегося Курильщика.

Слепой остановился, прислонился плечом к шершавой стене и закрыл глаза. В памяти всплыла веранда. Солнечный свет. Завитки вишневого дыма. И слова, оброненные как бы между прочим, но влетевшие в яблочко.

Не все такие прыткие.

— Чёрт бы тебя побрал, — пробормотал он. — Знала ведь.

Дом бесполезно было звать — отсюда, сегодня, с хвостатым Курильщиком в охапку. Дом нынче был глух, забитый чужими следами, погруженный по маковку в вязкую патоку Самой Длинной.

Слепой сосредоточился, отыскивая, нащупывая другое: нитку. Ту, что тянулась от дрожащего мохнатого существа обратно, к коридорам, к палатке, к коляске, брошенной у тряпичного полога.

Нитка была. Тонкая. Тряская. Но была.

Слепой уселся по-турецки прямо на асфальт, и, отодрав кота от проросшего зацепками свитера, развернул к себе обреченно-трагической мордой.

— Курильщик, — глухо обратился к ней. — Я обещал — и я выведу тебя, хорошо? Просто не мешай мне. Если дёрнешься — сорвёмся оба. Понял?

Кот, не рискуя шевелиться — вдруг распоряжение «не дергаться» вступило в силу уже теперь?! — только шумно дышал, таращил огромные глаза да колотился сердцем так, что Слепой чувствовал его биение в костях собственных ног.

— Держись, — напоследок напутствовал вожак, положив узкую ладонь на идущу ходуном холку, потом поднялся, зашагал вперед снова и… потянул за нить.

Медленно, осторожно, по капельке, как скрипучую дверь или засевшую слишком глубоко занозу.

Изнанка, сопротивляясь, взвизгнула. Нить трепыхнулась, рискуя то ли оборваться вдрызг, то ли вильнуть хвостом, уводя в сторону.

И тут где-то совсем рядом, почти касаясь, почти здесь, почудилось чье-то ещё присутствие — чужое и знакомое одновременно.

Направляющее нить. Помогающее тянуть. Знающее как.

Переулок обиженно зарябил. Тени сыпались подсолнечной шелухой. Мир неохотно выворачивался обратно.

Слепой крепче стиснул пальцы на теплой кошачьей тушке, надеясь, что не придушит. В висках отстукивала единственная связная мысль:

Вот за этим тебя и терпит Дом.