Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Небо, которое всегда было рядом

-

Икраны были в её жизни всегда — с той самой минуты, как она открыла глаза и впервые увидела небо над Дом-Древом. Они были частью этого неба, такой же неотъемлемой, как облака, как летучие споры, как кольца Полифема, висевшие на горизонте серебристыми дугами. В первые месяцы жизни она, конечно, не понимала, что это такое — просто видела тёмные точки высоко-высоко, движущиеся по своим, непостижимым траекториям. Мать говорила, что Нейтири, ещё не умея ходить, уже запрокидывала голову и смотрела вверх — долго, сосредоточенно, как будто пыталась разгадать какую-то важную тайну.

Потом, когда она подросла и начала забираться на нижние корни, а потом и на верхние, икраны стали видны лучше. Она различала их окраску — горные были темнее, почти чёрные, с яркими отметинами, лесные — зеленовато-синие, под цвет листвы. Она научилась отличать самцов от самок по размеру и форме гребня. Она видела, как они охотятся — пикируют на добычу с головокружительной высоты, складывая крылья и падая камнем, и в последний момент раскрывая их с тем оглушительным хлопком, который был слышен даже на земле. Видела, как они играют — молодые икраны гонялись друг за другом в восходящих потоках над горами Аллилуйя, и их игры были неотличимы от тренировок, а может быть, это и было одно и то же.

Она смотрела на них каждый день — запрокинув голову, прищурившись от солнца, приложив ладонь козырьком ко лбу. Смотрела с нижних корней, когда была совсем маленькой. С верхних — когда научилась туда забираться. С опушки леса — когда стала ходить на охоту с Нгуро и останавливалась на краю, где деревья расступались и небо открывалось во всю свою ширину.

Это было не просто любопытство. Это было что-то другое — что-то, чему она долго не могла найти название. Только много позже, уже научившись говорить и складывать мысли в слова, она поняла: это было узнавание. Она смотрела на икранов и чувствовала — где-то глубоко внутри, в том месте, где живут вещи, которые знаешь без объяснений, — что это её. Не в смысле собственности. В смысле — родства. Как будто часть её самой уже летела там, в вышине, и ждала, когда остальная часть поднимется к ней.

«Когда-нибудь», — говорила она себе. Это слово стало её личной мантрой. Когда-нибудь она тоже будет там — не смотреть снизу, а лететь. Когда-нибудь у неё будет свой икран — не просто животное, не просто средство передвижения, а часть души, обретшая крылья.

«Когда-нибудь» называлось Икранимойя.

Икранимойя — обряд выбора икрана — происходила один раз в жизни. Не потому что правила запрещали пробовать снова — формальных запретов не было. Но На'ви говорили: «Икран выбирает тебя один раз, и ты выбираешь его один раз, и это навсегда». Это была не традиция в смысле «так принято». Это была реальность. Та связь, которая устанавливалась через цэ'хэйлу — нейронное соединение, буквальное, физическое, — была уникальной. Её нельзя было разорвать и установить заново с кем-то другим. Икран становился частью тебя — не метафорически, а на уровне нервной системы. Ты чувствовал его крылья как свои собственные. Он чувствовал твой страх, твою радость, твоё намерение. Вы становились одним существом в двух телах — и это было навсегда.

Грейс, которая изучала феномен цэ'хэйлу с научной точки зрения, однажды попыталась объяснить это в терминах биологии. Она говорила что-то про нейронные паттерны, про синхронизацию вестибулярного аппарата, про разделённые сенсорные системы, которые при соединении образуют единую сеть. Нейтири слушала внимательно — она всегда слушала Грейс внимательно, даже когда тема была сложной, — и понимала примерно половину. Но даже та половина, которую она понимала, говорила ей: да, всё так. Всё это правда. Но правда эта — лишь внешний слой, оболочка, за которой скрывается что-то гораздо более важное.

У На'ви было слово для этого важного — цэ'вилу, «второе дыхание». Икран становился твоим вторым дыханием. Не в метафорическм смысле — в прямом. Ты дышал — и он дышал. Ты двигался — и он отзывался. Ты боялся — и он знал об этом раньше, чем ты сам успевал осознать свой страх. И когда икран умирал — а они жили долго, но не вечно, — ты не переставал дышать. Ты дышал дальше. Но уже немного иначе. Как будто одно лёгкое исчезло, а второе осталось — и работало за двоих.

Это была торжественная вещь. Не в смысле «праздничная». В смысле — глубокая. Серьёзная. Настоящая.

Нейтири подходила к ней семь лет — буквально. С того самого дня, когда Сильванин прошла свою Икранимойю. Ей тогда было столько же, сколько Нейтири сейчас — четырнадцать. Она ушла в горы Аллелуйя с Мо'ат и Эйтуканом и группой старших охотников, а вернулась через два дня — одна, верхом, на серебристой самке с тёмными отметинами под крыльями. Самка была нервной, быстрой, с резкими движениями, и Сильванин сидела на ней так, будто они были знакомы всю жизнь — что, в каком-то смысле, теперь было правдой.

Нейтири стояла тогда у края Дом-Древа и смотрела, как сестра приземляется. Это была неловкая посадка — первый раз всегда неловкий, тело ещё не привыкло к ритму полёта, — но живая и целая. Сильванин соскользнула с икрана на землю, и её лицо — обычно такое спокойное, такое собранное — светилось. Не улыбкой даже — чем-то большим. Как будто она нашла что-то, что давно искала, и даже не знала, что искала, пока не нашла.

Нейтири тогда было семь лет. Она стояла и смотрела на сестру, на её икрана — Тирей, «Серебряная Нить», так она его назвала, — и что-то внутри неё произнесло эти слова: «Я буду готова». Не «я хочу». Не «я попробую». «Я буду готова».

Семь лет — и вот теперь она стояла на том же месте, где стояла тогда, только теперь это она собиралась в горы. И всё внутри неё звенело от напряжения — не от страха, а от предвкушения. Как натянутая тетива за секунду до выстрела.

Готовиться к Икранимойе — это не значило тренироваться делать то, что там нужно делать. Никаких тренировок не существовало. Это было не то испытание, к которому можно подготовиться технически — как к стрельбе из лука или к ходьбе по корням. Нельзя было потренироваться соединяться цэ'хэйлу с икраном на учебном макете. Нельзя было отрепетировать первый полёт в безопасных условиях. Это испытание было не про навыки. Оно было про готовность — не тела, не мышц, не рефлексов. А того, что внутри. Того, что Нгуро называл «настоящим», а Мо'ат — «слышанием».

Нгуро объяснял это ей незадолго до выхода — они сидели на нижних корнях, как сидели сотни раз до этого, и солнце садилось, и тени становились длинными, и Нгуро говорил своим обычным голосом — негромким, с теми особыми паузами, которые означали, что он не просто болтает, а говорит что-то, что стоит запомнить.

— Икран чувствует страх, — сказал он. — Это не проблема. Он сам боится — постоянно, это часть его природы. Хищник, который не боится, долго не живёт. Но он чувствует, как именно ты боишься. Это важнее, чем сам страх.

— В смысле — как? — спросила Нейтири.

— Есть разный страх. — Нгуро поднял два пальца, как делал всегда, когда собирался перечислять. — Первый: ты боишься и хочешь убежать. Твоё тело говорит: «Опасно, беги, прячься». Это нормальный страх, он у всех есть. Но если ты его слушаешься — икран это видит. И для него это сигнал: ты — добыча. Добычу можно атаковать.

Он загнул один палец.

— Второй: ты боишься — и остаёшься. Твоё тело говорит: «Опасно», а ты отвечаешь: «Знаю. И всё равно». Это другое. Икран это понимает. Потому что он сам так живёт — каждый день. Он боится — и всё равно летит. Боится — и всё равно охотится. Боится — и всё равно защищает свою территорию. Это его язык. Он узнаёт этот страх — потому что это его собственный страх.

— А если не боишься совсем?

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, который означал, что сейчас он скажет что-то, что ей не понравится, но что ей нужно услышать.

— Тогда ты либо дурак, либо ещё не встретил своего икрана.

— Дурак?

— Тот, кто не боится опасного, не понимает опасности. Это не храбрость. Это невнимательность. А невнимательный человек долго не живёт — ни на земле, ни в небе. Икран это тоже понимает. Он не доверится тому, кто не видит опасности — потому что такой человек опасен для них обоих.

Нейтири обдумала это. Она сидела, поджав ноги, и рассеянно водила пальцем по коре, рисуя невидимые узоры.

— Значит, бояться — правильно, — сказала она наконец.

— Бояться и оставаться — правильно, — поправил Нгуро. — Одно без другого не работает. Бояться и бежать — это трусость. Не бояться вообще — это глупость. Бояться и всё равно делать то, что должно, — это то слово, которого нет в языке людей со звёзд. Они называют это «храбростью», но храбрость — слишком простое слово. Храбрость — это как будто ты не чувствуешь страха. А ты чувствуешь. Просто не даёшь ему командовать.

— А у нас есть слово?

— Да. Но оно не переводится. — Нгуро чуть усмехнулся. — Оно чувствуется.

Нейтири запомнила это. Она вообще запоминала почти всё, что говорил Нгуро — даже то, что, казалось, не имело прямого отношения к делу. Потому что у Нгуро никогда ничего не было «не имеющим отношения к делу». Просто некоторые вещи становились понятны позже.

— Ты проходил Икранимойю, — сказала она. Это был не вопрос.

— Давно. Очень давно. — Нгуро посмотрел куда-то в сторону — туда, где над кронами было видно небо, в этот час окрашенное закатом в розовый и золотой. — Моего звали Куто. Это значит «Острый». Он был... он был хорошим икраном. Не самым быстрым, не самым сильным. Но умным. Очень умным. Иногда мне казалось, что он понимает меня раньше, чем я сам себя понимаю.

— Он умер?

— Двадцать лет назад. Старый был — для икрана это редкость. Обычно они не доживают до такого возраста в дикой природе. Слишком много опасностей. Но Куто был осторожным — и везучим. Он прожил хорошую жизнь.

Нгуро замолчал. Он всё ещё смотрел на небо, и его лицо в закатном свете казалось вырезанным из старого, тёмного дерева — все морщины на месте, все шрамы на месте, и в глазах — та особая глубина, которая бывает у людей, много видевших и много помнящих.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Нейтири тихо.

Нгуро покачал головой — не отрицательно, а как-то иначе.

— Это не то слово, — сказал он. — «Скучаешь» — это когда чего-то нет, и ты хочешь, чтобы оно было. А Куто — он есть. Он в Эйве. Я не могу его увидеть или потрогать, но он есть. Это не то же самое, что «скучать». Это... другое.

Он помолчал, подбирая слова.

— Иногда я смотрю на небо и думаю: вон тот поток — Куто бы прошёл там левее. Или: этот ветер — он бы его не любил, он вообще не любил северный ветер, от него у него мёрзли крылья. Это не «скучать». Это — помнить. Помнить так, как помнишь собственное дыхание. Даже когда не дышишь — знаешь, какое оно.

Нейтири долго молчала. Она смотрела на Нгуро — на его старое лицо, на его руки, которые всё ещё помнили, как держать лук и как гладить икрана по гребню, — и думала о том, как странно устроена жизнь. Как много всего в ней помещается. Как можно потерять часть себя — и продолжать жить. И как можно продолжать любить того, кого уже нет, — и это не больно, а просто... есть.

— Нгуро, — сказала она наконец.

— Что?

— Я хочу самого дикого.

Нгуро медленно повернул голову и посмотрел на неё.

— Объясни, — сказал он.

— Самого быстрого. Самого сильного. Самого трудного. — Нейтири говорила спокойно, без вызова, без бравады. Так, как говорят о решении, которое уже принято и не требует одобрения. — Я слышу лес через Эйву. Я чувствую боль деревьев — настоящую, живую боль. Я слышу, как машины идут по нашей земле, ещё до того, как их увидят разведчики. Я говорю на языке людей со звёзд. Я... — она запнулась, подыскивая слова, — я не знаю точно, что мне придётся делать в ближайшие годы. Но знаю, что это будет быстро. И высоко. И трудно.

Она посмотрела на Нгуро прямо.

— Мне нужен икран, который может то же самое. Который не испугается скорости. Который не свернёт, когда будет страшно. Который будет лететь — и не останавливаться.

Нгуро молчал. Его лицо ничего не выражало — но Нейтири уже знала: когда Нгуро молчит так долго, это значит, что он думает. По-настоящему думает, взвешивая каждое слово.

— Самый дикий, — повторил он наконец. — Ты понимаешь, что это значит на практике?

— Понимаю. Самый опасный.

— И?

— Самый трудный для цэ'хэйлу. Потому что чем сильнее характер, тем сложнее первое соединение. Он будет сопротивляться. Будет бороться. Будет пытаться сбросить меня — не со зла, а потому что так устроен. Потому что он не привык, чтобы кто-то был внутри.

— И?

— С ним будет трудно летать первое время. Потому что он не привык к компромиссу. Он привык лететь так, как хочет он, — и ни с кем не советоваться.

— И?

— И это лучший выбор. — Нейтири выдержала его взгляд. — Потому что когда мы привыкнем друг к другу — по-настоящему, не за день и не за два, — мы будем одним целым. Не двумя существами, которые договорились о сотрудничестве. А одним. Понимающим друг друга без слов. Без мыслей. Просто — чувствующим.

Она помолчала.

— Мне не нужен послушный икран, Нгуро. Мне нужен равный.

Нгуро долго-долго смотрел на неё. А потом — неожиданно — улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а по-настоящему. Тепло. С гордостью, которую он даже не пытался скрыть.

— В горах Аллелуйя есть один такой, — сказал он. — Молодой самец, около трёх лет. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями — яркими, как огонь. Охотники говорят, он быстрее всех, кого видели на западных горах за последние десять лет. Никто не может за ним угнаться — ни в пике, ни в горизонтали.

Он сделал паузу.

— Он уже трижды сбросил тех, кто пытался сделать цэ'хэйлу.

— Сбросил? — Нейтири подалась вперёд. — Они живы?

— Один сломал руку — неудачно упал на скалу. Двое испугались и отступили раньше, чем он успел что-то сделать. Почувствовали его характер — и поняли, что не справятся. Это не трусость, кстати. Это разумность. Лучше отступить и остаться живым, чем погибнуть из гордости.

— Значит, он ещё ничей.

— Да.

— Значит, он ждёт.

— Нейтири. — Нгуро покачал головой. — Икраны не ждут. Они не думают: «Когда-нибудь придёт мой человек». Они живут. Охотятся. Летают. Защищают территорию. У них нет понятия «ждать».

— Этот ждёт. — Нейтири говорила спокойно, без тени сомнения. — Я не знаю, откуда я это знаю. Но знаю. Он ждёт кого-то, кто сможет. Кто не отступит. Кто не сломается. Кто будет ему равен.

Нгуро смотрел на неё. Потом вздохнул — тем особенным вздохом, который означал: «Я стар, я мудр, я мог бы возразить, но не буду, потому что жизнь слишком коротка, а ты слишком упряма».

— Ладно, — сказал он.

— «Ладно» — значит, ты согласен?

— «Ладно» — значит, что у меня нет разумных возражений. — Он поднялся, опираясь на свою трость. — Это разные вещи.

— Но близкие.

— Иногда, — согласился он. — Иногда — да.

-

Часть вторая: Путь в горы

-

Они вышли на рассвете — небольшой отряд, который собрался у южного корня Дом-Древа в тот час, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев и туман ещё лежал в низинах, как густое белое одеяло. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим ночными цветами, которые как раз закрывались на рассвете, выбрасывая в воздух последнюю, самую сильную волну аромата — как прощальный вздох.

Нейтири стояла у корня и проверяла снаряжение. Ничего лишнего — только то, что действительно нужно в горах. Запасная тетива для лука, Нгуро настоял: «Тетива имеет свойство рваться именно тогда, когда ты уверен, что она не порвётся». Фляга с водой. Немного сушёного мяса. Нож — тот самый, который она сделала сама под руководством Нгуро два года назад, с рукоятью из кости и лезвием, которое она точила до тех пор, пока оно не стало резать волос на лету. И самое главное — ничего, что могло бы помешать двигаться быстро и свободно.

Сильванин стояла рядом — она уже прошла свою Икранимойю семь лет назад, но шла сегодня как старшая сестра. Так делали всегда — когда младший проходил обряд, старший был рядом. Не для того чтобы помочь, помочь в соединении с икраном было невозможно, это был глубоко личный процесс, а для того чтобы поддержать. Просто быть. Тирей, её серебристая самка, уже ждала где-то в горах — Сильванин позовёт её, когда придёт время.

Нгуро был здесь же — с тростью, с луком за плечом и с тем выражением лица, которое означало, что он идёт «просто посмотреть», и никто не должен спрашивать, зачем ему это нужно. Все знали, что Нгуро «просто смотрит» всегда именно тогда, когда его присутствие важнее всего.

И Цу'тей. Вот это было неожиданностью.

Нейтири увидела его ещё издалека — он стоял у южного корня с дорожным снаряжением, с луком и колчаном, и вид у него был такой, будто его присутствие здесь — самая естественная вещь в мире. Она подошла ближе.

— Зачем ты идёшь? — спросила она без предисловий.

— Я первый воин клана, — ответил Цу'тей. Он даже не обернулся. — Я обеспечиваю безопасность.

— Мою?

— Всех, кто идёт в горы.

— Мне не нужна защита.

— Это не для тебя. — Он наконец повернулся и посмотрел на неё — или, вернее, куда-то в точку над её плечом. — Это для горы. На Аллелуйя живут не только икраны. Там есть горные танаторы, есть другие хищники. И есть скалы, с которых можно упасть, если не повезёт.

— Я знаю, что живёт на Аллелуйя. Я готовилась к этому походу семь лет.

— Тогда ты не должна возражать против дополнительного воина.

— Я возражаю не против воина. Я возражаю против твоей конкретной формулировки. — Нейтири скрестила руки на груди. — Ты мог бы сказать: «Я хочу пойти с вами, потому что это важно». А ты сказал: «Я обеспечиваю безопасность». Как будто я сама не могу о себе позаботиться.

Цу'тей молчал. Его челюсти чуть сжались — верный признак того, что он сдерживается.

— Нейтири, — сказал он наконец.

— Что?

— Я иду. — Он произнёс это коротко, с тем тоном, которым закрывают темы. — Это не обсуждается.

И отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Нейтири посмотрела на него — на его прямую спину, на то, как он поправляет колчан, — и потом перевела взгляд на Сильванин. Сестра наблюдала за этим обменом с тем выражением лица, которое бывает у человека, наблюдающего за предсказуемым явлением природы: грозой, которая собиралась весь день и наконец разразилась.

— Он хочет видеть, как ты выберешь, — сказала Сильванин тихо, подходя ближе.

— Знаю.

— Это не плохо. Это значит, что ему интересно. Что он... уважает тебя. По-своему.

— Знаю и это.

— Тогда почему споришь?

— Потому что он мог попросить, — сказала Нейтири, всё ещё глядя на широкую спину Цу'тея. — А не объявить. «Я иду с вами, потому что это важно для меня». Разве трудно было сказать так? Почему обязательно — «я обеспечиваю безопасность»?

Сильванин чуть усмехнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха.

— Это Цу'тей, — сказала она. — Для него «объявить» и «попросить» — это...

— Разные вещи, — закончила Нейтири.

— Именно. Он не умеет просить. Он умеет приказывать, защищать, вести в бой. А просить — это значит показать, что тебе что-то нужно от другого. Для него это... сложно.

— Ты его оправдываешь?

— Я его объясняю. — Сильванин поправила ремень своей сумки на плече. — Это разные вещи.

Нейтири фыркнула — но ничего не сказала. Она знала, что сестра права. И она знала, что Цу'тей, при всех его недостатках, — надёжный воин. Если он идёт с ними, значит, у них будет ещё одна пара глаз и ещё один лук. В горах это не лишнее.

— Ладно, — сказала она. — Пусть идёт.

Они вышли, когда солнце уже поднялось над кронами и туман начал рассеиваться, оставляя на листьях капли росы, сверкающие в утреннем свете.

Путь к горам Аллелуйя занимал полдня — если идти напрямую через лес, не по тропам, а по тем невидимым дорогам, которые знают только охотники. Эти дороги никогда не были тропами в обычном смысле — никто не прокладывал их специально. Просто в некоторых местах деревья расступались чуть шире, и земля была чуть твёрже, и мох рос не такой густой — и за десятилетия, за столетия ноги идущих запомнили эти места и превратили их в путь.

Лес в этой части был старым. Очень старым. Нейтири чувствовала это кожей — здесь Эйва была плотной, как нигде. Под ногами, сквозь толстый слой мха, ощущалась та особая, глубинная вибрация, которая бывает только там, где корни деревьев сплетены в единую сеть на многие километры вокруг. Воздух был густым от кислорода и запахов — влажной земли, грибов, цветущих где-то в верхнем ярусе лиан. Свет падал сквозь листву столбами, и в этих столбах танцевали мириады спор и пыльцы.

Нгуро шёл рядом с Нейтири — молча, что для него было редкостью и всегда означало: он думает о чём-то серьёзном. Нейтири знала это его молчание. Когда Нгуро болтал о пустяках — о погоде, о птицах, о том, какие следы он видел у ручья, — это значило, что он расслаблен. Когда он замолкал — значит, внутри шла работа.

— О чём думаешь? — спросила она наконец, не выдержав.

— О чём именно?

— О том, о чём молчишь.

Нгуро покосился на неё — искоса, тем взглядом, который означал: «Ты опять меня читаешь, и это немного раздражает, но я уже привык».

— О том, — сказал он, — что последний раз я шёл к горам Аллелуйя почти пятьдесят лет назад. Тогда со мной были другие люди. Мы были молоды. Мы смеялись. Мы спорили, кто из нас пройдёт Икранимойю первым — и кто выберет самого быстрого икрана.

Он помолчал.

— Из тех, кто шёл со мной тогда, в живых не осталось никого. Кроме меня.

Нейтири не знала, что на это сказать. Она просто шла рядом — и слушала.

— Я иду сейчас, — продолжал Нгуро, — и мои ноги помнят эту дорогу. Помнят каждый поворот, каждый подъём, каждый ручей. Они помнят так хорошо, как будто это было вчера. А на самом деле — пятьдесят лет. Это странное чувство: ноги помнят, а те, с кем я шёл тогда, — их нет.

— Это грустно? — спросила Нейтири.

— Это не грустно. Это... — он запнулся, подбирая слово. — Это жизнь. Они в Эйве. Я с ними — не так, как раньше, но они есть. Просто я не могу их увидеть. Не могу услышать их голос. Не могу поспорить с ними о том, кто быстрее добежит до того валуна. Вот это — да, это грустно.

Он шёл ещё несколько шагов молча.

— Я скучаю по ним, — сказал он наконец. — Вот. Ты была права тогда. «Скучать» — это правильное слово. Не «хочу назад». А «хочу снова услышать их голос». Хочу, чтобы Теран снова сказал какую-нибудь глупость — он был мастер говорить глупости с умным лицом. Хочу, чтобы Айа снова засмеялась — у неё был смех, от которого птицы замолкали, такой он был громкий.

Он посмотрел на Нейтири.

— Ты иногда говоришь вещи, после которых мне нечего добавить. Это редкость. В моём возрасте мало кто может меня удивить. А ты — можешь.

— Это хорошо или плохо?

— Это хорошо. — Нгуро кивнул. — Определённо хорошо.

За ними шёл Цу'тей — он держался чуть позади, на расстоянии, которое позволяло не участвовать в разговоре, но всё слышать. Он шёл так, как всегда ходил: прямо, быстро, с тем видом человека, для которого дорога — это препятствие между двумя точками, а не сама по себе ценность. Нейтири несколько раз оглядывалась на него — не намеренно, просто по привычке проверять, все ли на месте.

Однажды он поймал её взгляд.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Проверяю.

— Что проверяешь?

— Что ты всё ещё здесь. Что не отстал.

— Я не отстаю, — сказал Цу'тей с лёгким раздражением. — Я иду в твоём темпе. Ты это знаешь.

— Я проверяю направление по ориентирам, — сказала Нейтири. — Ориентиры — это деревья, ручьи, скалы. Иногда — люди. Ты идёшь правильно, так что ты — хороший ориентир.

Цу'тей моргнул. Он явно не ожидал такого ответа.

— Я иду правильно? — переспросил он.

— Пока — да.

Он кивнул — коротко, почти незаметно. Но что-то в его лице изменилось — на самую малость, на какую-то долю секунды. Как будто он не ожидал, что она скажет это — и тем более не ожидал, что это будет приятно.

Нейтири отвернулась и пошла дальше. Сильванин, которая шла чуть впереди и всё слышала, слегка покачала головой — но ничего не сказала.

— Ты слышала, — сказала Нейтири, догоняя её.

— Всё.

— И?

— И ничего. Просто наблюдаю.

— Ты всегда наблюдаешь.

— Это моя работа. — Сильванин не обернулась. — Цакрем — это тот, кто наблюдает. Только не глазами, а через Эйву. Что, кстати, делает наблюдение более... объёмным.

— И что ты наблюдаешь сейчас?

— Тебя. Цу'тея. То, как вы разговариваете друг с другом.

— И?

— И то, что вы похожи, — сказала Сильванин спокойно, без тени иронии. — Оба прямые. Оба быстрые — в движениях, в мыслях, в словах. Оба не любите, когда вам указывают, что делать. Оба думаете, что правы — и, что хуже всего, оба действительно часто бываете правы. Это делает признание ошибки вдвойне трудным.

Она помолчала.

— Это создаёт трение. Между вами. Вы как два камня, которые трутся друг о друга — искры летят.

— Мы не похожи, — возразила Нейтири.

— Нейтири.

— Мы очень разные. Он — воин, я — охотница. Он думает о клане в терминах битвы, я — в терминах Эйвы. Он говорит приказами, я — вопросами. Он...

— В деталях — да, — перебила Сильванин. — В деталях вы разные. Но в основе — в том, как вы живёте, как чувствуете, как реагируете на мир, — вы очень похожи. Просто ты этого не видишь, потому что смотришь на него и видишь то, что тебя раздражает. А он смотрит на тебя — и видит то, что раздражает его. Но раздражает вас одно и то же: упрямство. А упрямство — это черта, которую вы оба разделяете.

Нейтири молчала, обдумывая это. Она хотела возразить — и не находила слов. Потому что, если быть честной, Сильванин была права. Как всегда.

— Это не обязательно плохо, — добавила Сильванин. — Похожие люди часто понимают друг друга. Просто — громко. С шумом, с искрами. Но это не значит, что понимания нет.

— Громко — это не всегда хорошо.

— Нет. Но тихо — тоже не всегда лучше. Иногда тихо — это значит, что ничего не происходит. А громко — значит, что происходит. Что-то живое.

Нейтири фыркнула.

— Ты говоришь как цакрем.

— Я и есть цакрем. — Сильванин пожала плечами. — Меня трудно поймать на непоследовательности.

Они шли дальше — через лес, через ручьи, через поляны, залитые утренним светом. Постепенно деревья начинали редеть, а воздух — становиться прохладнее и суше. Горы были уже близко.

Горы Аллелуйя открылись внезапно — как они всегда открывались для тех, кто шёл через лес. Ты идёшь, идёшь, идёшь — вокруг деревья, кусты, папоротники, привычный зелёный полумрак, — и вдруг лес кончается. Просто — обрыв. И за обрывом — небо. Много, очень много неба, больше, чем ты когда-либо видел с земли. И в этом небе — скалы.

Плавучие скалы.

Нейтири замерла на краю обрыва. Это всегда происходило с ней — сколько бы раз она ни видела Аллилуйю, первая секунда всегда была одинаковой. Секунда чистого, незамутнённого изумления, когда разум пытается осознать то, что видит, и не находит объяснения, и просто — принимает.

Скалы висели в воздухе. Не парили — именно висели, как будто кто-то взял огромные куски земли и камня и подвесил их к невидимым нитям. Они были разных размеров — от небольших, с хороший дом, до гигантских, на которых умещались целые рощи и с которых срывались в пропасть водопады. Вода падала вниз, в облака, и исчезала в них, и было непонятно, долетает ли она до земли вообще или испаряется по дороге.

Между скалами плыли облака — не сплошным слоем, а клочьями, полосами, и сквозь них были видны другие скалы, дальше, и ещё дальше, и так до самого горизонта. В воздухе висела биолюминесцентная пыльца — та самая, которую Нейтири видела в лесу, только здесь, на высоте, она собиралась в светящиеся облачка и плыла медленно, как подводные медузы.

И среди всего этого — икраны. Десятки икранов. Они сидели на краях скал, грелись в лучах утреннего солнца, перекликались резкими, далеко разносящимися голосами. Некоторые парили в восходящих потоках, расправив крылья и почти не двигая ими — просто скользили, как листья на ветру. Другие носились между скалами, играя или охотясь — с такого расстояния было не разобрать.

Нейтири стояла и смотрела. Ветер на краю обрыва был сильным, почти сбивающим с ног, и пах он иначе, чем в лесу — не мхом и влагой, а камнем, высотой и чем-то ещё, чему она не могла найти название. Может быть, свободой. Может быть, просто — небом.

— Красиво, — сказала она. Просто, без украшений. Эта красота не требовала слов.

— Каждый раз, — отозвалась Сильванин, вставая рядом. — Сколько бы раз я здесь ни была — каждый раз как первый.

— Где Тирей?

— Слышит меня. — Сильванин чуть прикрыла глаза — на секунду, не больше. — Она на северной скале, у водопада. Сейчас занята — там что-то интересное, какие-то мелкие летучие твари, она за ними охотится. Говорит, чтобы я подождала.

— Она говорит тебе это словами?

— Не словами. — Сильванин покачала головой. — Ощущением. Образом. Я чувствую её азарт, её голод, её... радость от полёта. Это не «она говорит мне» в смысле слов. Это «я знаю, что она чувствует». Как если бы ты знала, что твоя рука хочет взять что-то, ещё до того, как ты протянула её.

— Цэ'вилу, — сказала Нейтири.

— Да. Второе дыхание. Это именно оно.

Нейтири смотрела на скалы. Она искала — не глазами даже, а чем-то другим, тем чувством, которое вело её всё утро. Где-то там, среди этих каменных островов, был он. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями. Самый быстрый. Самый дикий. Она не знала, как она это знает, — но знала.

— Нгуро, — позвала она.

— Здесь. — Он стоял чуть позади, опираясь на трость, и тоже смотрел на горы.

— Тот икран, о котором ты рассказывал. Где его обычно видят?

— На восточных скалах. — Нгуро указал направление. — Видишь, там, где ущелье? Там сильный восходящий поток — воздух поднимается от нагретых камней, и его несёт вверх, как лист. Он предпочитает охотиться там, потому что поток даёт ему дополнительную скорость без усилий. Можно набрать высоту, почти не работая крыльями.

— Умный.

— Или ленивый. — Нгуро пожал плечами. — Это иногда одно и то же. Умный знает, как добиться результата с минимумом усилий. Ленивый — тоже. Разница только в том, как они это называют.

— Тогда я иду на восточные скалы.

— Туда сложнее добраться. Тропа узкая, идёт по самому краю. И там часто бывают горные танаторы — они любят греться на тех выступах.

— Знаю. — Нейтири уже смотрела на тропу — ту самую, узкую, едва заметную, вьющуюся по краю обрыва. — Ты покажешь дорогу?

— Покажу. — Нгуро вздохнул. — Но медленно. Мои ноги помнят этот путь, но предпочитают о нём не вспоминать. Особенно левое колено. Оно сегодня особенно разговорчивое.

— Ты можешь подождать здесь, если хочешь.

— Я сказал «медленно», а не «не пойду». — Нгуро уже двинулся к тропе. — Разница.

Нейтири повернулась к Цу'тею, который стоял чуть в стороне и молча разглядывал скалы.

— Ты останешься здесь, — сказала она.

Цу'тей перевёл взгляд на неё.

— Почему?

— Потому что если ты пойдёшь со мной, икраны увидят двух человек. Они не любят группы — особенно молодые самцы. Для них группа — это либо угроза, либо охота. В любом случае они либо атакуют, либо улетают. — Она помолчала. — Мне нужно, чтобы он увидел меня одну. Один человек — это может быть что угодно: угроза, друг, потенциальный партнёр. Икран должен сам решить. А если нас будет двое — он решит сразу и не в мою пользу.

Цу'тей смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Нгуро.

— Это правда? — спросил он.

— Правда, — подтвердил Нгуро. — Молодые самцы особенно территориальны. Им нужно видеть одного человека — один запах, один взгляд, одно намерение. Два человека — это сигнал: либо охота, либо вторжение. В обоих случаях контакт невозможен.

Цу'тей кивнул — коротко, отрывисто.

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь здесь. С Сильванин.

— Спасибо. — Нейтири произнесла это слово — и увидела, как Цу'тей на долю секунды замер. Она редко говорила ему «спасибо». Он редко давал ей повод.

— Не падай, — сказал он.

— Я никогда не падаю намеренно. Только случайно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала успокаивать.

Она развернулась и пошла за Нгуро — на восточную тропу. Цу'тей смотрел ей вслед, и на его лице было выражение, которое Сильванин мысленно отметила и решила обдумать позже.

-

Часть третья: Тот, кто ждёт

-

Тропа на восточные скалы была именно такой, какой её описывал Нгуро, — узкой, опасной, местами почти исчезающей под ногами. Она шла по самому краю обрыва, то поднимаясь, то опускаясь, огибая выступы скал и ныряя в небольшие расщелины. Местами она была шириной в две ладони — не больше. Одно неверное движение, один оступившийся шаг — и ты летишь в пропасть, где под облаками не видно дна.

Нейтири шла осторожно, но не боялась. Она уважала высоту — это было другое. Страх — это когда ноги не идут, а сердце колотится в горле и руки потеют. А уважение — это когда ты знаешь, что место опасное, и двигаешься соответственно: медленно, точно, не отвлекаясь. Она умела это. Годы ходьбы по верхним корням Дом-Древа научили её не бояться высоты, а сотрудничать с ней.

Нгуро шёл впереди — медленнее, чем она, но всё ещё уверенно. Его трость методично постукивала по камню, проверяя надёжность опоры.

— Ты помнишь эту тропу, — сказала Нейтири.

— Ноги помнят, — отозвался он, не оборачиваясь. — Голова — хуже. Голова помнит только то, что считает важным. А ноги помнят всё — каждый камень, каждый поворот, каждое место, где можно поскользнуться. Это странно, но это так.

— Почему голова не считает важной дорогу к икранам?

— Потому что для головы важны другие вещи. Слова. Мысли. Воспоминания о людях. А ноги... ноги помнят то, что делали. Это другая память. Более простая. И более надёжная.

Они прошли ещё немного, и тропа расширилась — они вышли на небольшую площадку, которая выступала из скалы как балкон. Отсюда открывался вид на восточную часть гор — три большие скалы висели в воздухе метрах в пятидесяти, и между ними, в потоках воздуха, кружили икраны.

Нейтири вышла на середину площадки и остановилась. Ветер здесь был сильнее — он дул снизу, из ущелья, поднимаясь по нагретым солнцем камням. Тёплый, мощный, устойчивый поток — тот самый, о котором говорил Нгуро.

— Вот он, — сказал Нгуро тихо.

Нейтири посмотрела туда, куда он указывал.

На дальней скале, на самом краю, сидел икран. Даже на расстоянии было видно, что он крупнее остальных, темнее — чёрно-синий, глубокого оттенка, который менялся в зависимости от освещения. На свету он был тёмно-синим, почти ультрамариновым, а в тени становился фиолетовым, как ночное небо перед рассветом. Под крыльями — яркие красные отметины, которые вспыхивали при каждом движении.

И тут он взлетел.

И начал двигаться так, что у Нейтири перехватило дыхание. Он шёл вдоль ущелья, используя восходящий поток, и его скорость была... невозможной. Слишком быстрой для существа таких размеров. Слишком лёгкой, слишком непринуждённой. Он не летел — он танцевал. Закладывал виражи, уходил в пике, взмывал вертикально вверх — и всё это без видимых усилий, как будто сам воздух нёс его туда, куда он хотел.

Нейтири смотрела — и не могла оторваться. Она видела много икранов в своей жизни. Но этот был... другим. В его полёте было что-то, что она не могла назвать словом. Не просто скорость или сила. Что-то ещё. Радость? Да. Он летел не потому что нужно — охотиться, защищать территорию, искать самку. Он летел потому что мог. Потому что это было его сутью. Его способом быть в мире.

— Он... — начала она и замолчала, не находя слов.

— Да, — сказал Нгуро. — Я знаю.

— Он летит не ради цели. Он летит ради самого полёта.

— Да.

— Это... — она покачала головой. — Я не знаю, как сказать.

— Иногда лучше не говорить, — сказал Нгуро. — Иногда — просто смотреть.

Она смотрела. Икран сделал ещё один круг — на этот раз ближе к площадке, где они стояли. Она видела его отчётливо: мощное тело, длинный хвост, гребень на голове, который сейчас был прижат — знак скорости. Крылья — огромные, с тёмными перепонками и красными пятнами, которые на свету казались почти огненными.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Он похож на меня.

Нгуро перевёл взгляд с икрана на неё — и обратно.

— Да, — сказал он. — Немного похож. Та же... нетерпеливость. Та же неспособность сидеть на месте.

— Тогда мы поймём друг друга.

— Или не поймёте совсем. — Нгуро покачал головой. — Похожие характеры — это палка о двух концах. Либо вы идеально совпадёте, либо будете постоянно сталкиваться. Середины не будет.

— Я выбираю «совпадём».

— Он выбирает отдельно от тебя. Он не знает, что ты его выбираешь. Он вообще не знает, что ты здесь — пока.

— Узнает. — Нейтири выпрямилась — спину прямо, плечи назад, подбородок вверх. Она сделала это неосознанно — просто тело само приняло эту позу, позу готовности. — Сейчас узнает.

— Как ты будешь привлекать его внимание?

— Никак. — Она покачала головой. — Я не буду привлекать. Я буду стоять.

— Просто стоять?

— Да.

— И всё?

— И смотреть. И позволить ему решить — интересно ему или нет. Я не буду его звать, не буду махать руками, не буду делать ничего, что можно принять за агрессию или страх. Я буду просто... здесь. И если он заинтересуется — он подлетит сам.

Нгуро долго молчал.

— Это правильный способ? — спросила она, не выдержав.

— Я не знаю правильного способа, — честно сказал Нгуро. — Я знаю способ, который сработал у меня пятьдесят лет назад — но я не ты, и Куто был не этим икраном. Я знаю способы, которые использовали другие охотники, которых я сопровождал, — но они тоже были другими и выбирали других икранов. Твоего способа — «просто стоять и ждать» — я не слышал никогда.

Он помолчал.

— Это может означать, что он неправильный. Или что ты первая, кто так пробует.

— Мне больше нравится второе.

— Я знаю. — Нгуро отступил назад, к стене скалы, туда, где его не было видно с воздуха. — Иди. Я буду здесь.

Нейтири вышла на самый край площадки. Встала — прямо, лицом к восточным скалам. Ветер ударил ей в лицо, растрепал косы, заставил прищуриться. Она стояла и смотрела на чёрно-синего икрана, который всё ещё кружил над ущельем, не подозревая о её присутствии.

И просто ждала.

Минуты шли — медленно, как они всегда идут, когда ждёшь. Нейтири не двигалась. Она стояла на краю скалы, чувствуя, как ветер обдувает лицо, как солнце припекает плечи, как под ногами — шершавый, нагретый камень. Она смотрела на икрана — и ждала.

Он делал круг за кругом, не меняя траектории. Сначала она подумала, что он её не видит — слишком далеко, слишком занят своим полётом. Но потом заметила: на третьем круге траектория чуть сместилась. На четвёртом — ещё чуть. Он не смотрел на неё — или она не могла этого определить с такого расстояния, — но он знал, что она здесь. Чувствовал. Как чувствуют присутствие другого существа — не глазами, а чем-то ещё, более древним.

Пятый круг — и он был уже ближе. Метров тридцать, может быть, двадцать пять. Она видела красные отметины отчётливо — это были не просто пятна, а сложный узор, уникальный, как полосы на коже На'ви. Она видела его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, которые сейчас смотрели прямо на неё.

Он видел её.

И не улетел.

Шестой круг — и он прошёл над самой площадкой, так близко, что она услышала звук его крыльев: не хлопанье, не свист, а что-то плотное, упругое, как удар воздуха о воздух. Его тень накрыла её на долю секунды — и ушла дальше. Он не нападал. Не угрожал. Просто — смотрел. Оценивал.

Седьмой круг — и он зашёл на посадку.

Это было неожиданно. Нейтири ожидала, что он будет кружить ещё долго, проверяя её, испытывая её терпение. Но он, видимо, решил иначе. Он снизился — не на неё, а на край площадки, метрах в пяти от неё. Посадка была резкой, с тем характерным разворотом крыльев, который бывает при быстром торможении. Когти заскрежетали по камню. Крылья сложились. И он замер — огромный, чёрно-синий, с красными отметинами, которые сейчас, вблизи, казались почти светящимися.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Это был момент — один из тех, которые длятся секунды, а ощущаются как вечность. Нейтири смотрела на него — и он смотрел на неё. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками изучали её с тем же вниманием, с каким она изучала его. Четыре глаза — две пары, одна над другой, — и все четыре смотрели прямо на неё. Это означало полное внимание. Максимальную оценку. Он решал.

Он был огромен. На земле, со сложенными крыльями, он казался даже больше, чем в воздухе — метров восемь от носа до кончика хвоста, и каждая мышца была видна под кожей, перекатывалась при малейшем движении. Гребень на голове — сейчас он был приподнят, что означало настороженность. Зубы — острые, блестящие, виднелись из приоткрытой пасти.

И он издал звук. Не рык, не крик — что-то среднее. Низкое, вибрирующее, вопросительное. Как будто он спрашивал: «Кто ты? Зачем ты здесь? Почему ты не боишься?»

— Привет, — сказала Нейтири. Тихо. Спокойно. На языке Оматикайя — не потому что он понимал слова, а потому что интонация была важнее слов. — Я тебя видела. Там, в небе. Ты очень быстрый.

Он не двинулся. Смотрел.

— Я знаю, что ты не привык, чтобы с тобой разговаривали. — Она говорила медленно, как говорят с существом, которое не понимает языка, но понимает голос. — Я тоже не очень привыкла разговаривать с теми, кто не говорит в ответ. Но я здесь. И ты здесь. И это уже что-то.

Икран переступил с ноги на ногу — нервно, нетерпеливо. Он не привык стоять на месте. Всё его тело было создано для полёта, и неподвижность была для него неестественной.

— Я знаю, — сказала она, заметив это движение. — Ты не любишь стоять. Ты любишь лететь. — Она сделала шаг вперёд. Медленно. Очень медленно. — Я тоже.

Он не отступил. Не оскалился. Просто — смотрел.

— Ты сбросил троих, — продолжала она. Ещё шаг. — Я слышала о тебе. Охотники говорят — самый быстрый, самый дикий. Тот, кто не даётся. — Она помолчала. — Я не знаю, были ли те трое плохими. Может быть, они просто были не твоими. Может быть, они боялись не так, как нужно.

Ещё шаг. Теперь между ними было метра три — не больше. Она чувствовала его запах: мускус, сухой камень, что-то острое, похожее на запах после грозы. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела. Она видела, как бьётся жилка на его шее — быстро, часто, как у всех существ, чей метаболизм работает на пределе.

— Я не буду тебе врать, — сказала она. — Мне страшно.

Он дёрнул головой — резко, как будто это слово что-то значило для него. Может быть, значило. Может быть, он чувствовал запах страха — у страха есть запах, и икраны его знают.

— Но я не уйду. — Она не двинулась. — Потому что ты — мой. Я это знаю. Не знаю, откуда — но знаю. И ты, думаю, тоже знаешь. Просто ещё не решил, что с этим делать.

Ещё шаг. Два метра.

И тут он оскалился. Внезапно, резко, без предупреждения — пасть открылась, обнажив ряды острых зубов, и он издал тот самый звук — предупреждающий, низкий, вибрирующий. «Я ещё не решил. Не подходи ближе. Я могу быть опасен».

Нейтири остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, и руки чуть дрожали, и она знала, что он это чувствует — всё, каждую каплю её страха, — но она не двинулась с места.

— Хорошо, — сказала она. — Ты предупреждаешь. Это честно. — Она посмотрела ему прямо в глаза — во все четыре. — Я тоже честная. Я не уйду. Ты можешь оскалиться ещё раз. Можешь зарычать. Можешь даже попробовать сбросить меня — говорят, ты это умеешь. Но я не уйду. Потому что ты — мой, и я — твоя, и это уже решено. Осталось только понять, как нам быть дальше.

Долгая секунда. Ветер. Биение сердца — её собственного и, кажется, его тоже, она чувствовала его через камень под ногами.

Икран закрыл пасть. Медленно, как будто передумал. Его гребень — который в момент угрозы встал дыбом — чуть опустился. Он всё ещё смотрел на неё — но уже не как на угрозу. Как на... что-то другое. Что-то, что требовало другого ответа.

А потом он сделал то, чего она не ожидала. Он наклонил голову — набок, как делают любопытные животные, когда видят что-то непонятное, но интересное. И издал другой звук — не угрожающий, а почти... вопросительный.

Нейтири выдохнула.

И сделала последний шаг.

-

Часть четвёртая: Цэ'хэйлу

-

Соединение с икраном было не похоже ни на что из того, что она испытывала раньше. Она думала, что знает, чего ожидать, — семь лет она слушала рассказы, расспрашивала Сильванин, выспрашивала у Нгуро детали. Но все рассказы, все описания оказались бесполезны — как карта местности, нарисованная углём на коре, по сравнению с самой местностью.

Соединение с Древом Душ было мягким. Глубоким, всеобъемлющим, но мягким — как опускаться в тёплую воду, которая принимает тебя постепенно, слой за слоем. Ты входишь в неё — и вода расступается, обнимает, принимает. Ты становишься больше — не теряя себя, просто расширяясь. И это было прекрасно, и это было знакомо — она делала это сотни раз за последние семь лет.

С икраном было иначе. Гораздо иначе. С икраном это был удар.

Не болезненный — нет, физической боли не было. Но — внезапный. Мгновенный. Как будто ты прыгаешь в ледяную воду, и она смыкается над тобой, и весь мир исчезает на долю секунды — а потом возвращается, но уже полностью изменённый.

Нейтири прикоснулась концом своей цэ'хэйлу к нервному пучку у основания черепа икрана — тому самому месту, где нейронные окончания выходили на поверхность. Она сделала это медленно, осторожно, давая ему время привыкнуть, давая себе время подготовиться. Но подготовиться к этому было невозможно.

Контакт был мгновенным — и мир исчез. Не в темноту — в что-то другое, в ослепительно яркую вспышку ощущений, которые не укладывались в привычные категории. Запахи, которых она не знала. Звуки, которые не слышала ушами. Пространство, которое вдруг стало трёхмерным — не как концепция, не как идея, а как физическое ощущение, как будто она вдруг обрела ещё одно измерение тела.

А потом всё вернулось — и она была уже не одна.

Это было трудно описать словами. Позже, когда Сильванин спросила, Нейтири попыталась: «Как будто ты вдруг оказываешься в двух телах одновременно». Но это было неточно, и она знала это. Она не потеряла своё тело — она всё ещё чувствовала свои руки, свои ноги, ветер на коже, твёрдый камень под ногами. Но к этому прибавилось что-то ещё. Ещё одно тело. Ещё один способ чувствовать мир. Ещё один ум — не мыслящий словами, а воспринимающий всё иначе, в категориях движения, скорости, опасности, голода, любопытства.

Икран чувствовал мир не так, как она. Его четыре глаза давали ему обзор, который она не могла даже вообразить — почти полную сферу, одновременно. Он видел не только то, что впереди, но и то, что сбоку, и то, что сзади, и всё это сливалось в единую картину, в которой не было «перед» и «зад», а было просто — «всё сразу». Она видела это — и на долю секунды её замутило от объёма информации, которую её мозг не привык обрабатывать.

Он чувствовал воздух — не как температуру, а как текстуру, как живую, подвижную среду, полную потоков и течений. Вот здесь, слева, тёплый восходящий поток — он пахнет нагретым камнем и обещает лёгкий подъём. Вот здесь, справа, холодная турбулентность от скалы — там нужно быть осторожным, там может тряхнуть. Вот впереди, над ущельем, мощный поток, который даст скорость — нужно только лечь на крыло и позволить ему нести. Вся эта информация обрушилась на неё разом — и она поняла, что он не думает об этом. Он просто знает. Как она знает, как дышать.

И она чувствовала — его. Не мысли — икраны не думали словами. Но что-то более глубокое, более подлинное: характер. Эмоции. Саму суть его существа. То самое нетерпение, которое она видела в его полёте, — оно было здесь, внутри, как постоянный, тихий гул. Он не умел ждать. Не хотел. Каждая секунда неподвижности была для него пыткой. Та самая любовь к скорости — не как к средству достижения цели, а как к самоцели. Скорость была для него радостью, свободой, смыслом. И то любопытство — острое, цепкое, не дающее пройти мимо ничего нового. Он замечал всё: каждое движение, каждый запах, каждый звук. Его внимание никогда не отдыхало.

И под всем этим — что-то, чего она не ожидала. Под нетерпением, под скоростью, под дикостью — одиночество. Не болезненное, не жалующееся. Просто — факт. Он был один. Всегда был один. Его мать прогнала его, как всех молодых самцов, когда он достиг определенного возраста — так устроено у икранов, это часть их природы. Он привык к одиночеству. Он сделал его своей нормой. Но это не было его выбором.

Нейтири почувствовала это — и он почувствовал, что она это почувствовала. И в этот момент что-то изменилось. Что-то сдвинулось — не в ней и не в нём, а в том пространстве между ними, которое только что открылось. Как будто два куска мозаики, которые всегда лежали отдельно, вдруг совпали.

А потом он дёрнулся.

Это было резко — гораздо резче, чем она ожидала. Всё его тело напряглось, и он попытался вырваться — не улететь, а именно вырваться, оторваться от контакта, разорвать соединение. Его паника была реальной, живой, острой — она почувствовала её как электрический разряд, пробежавший по нервам. Что-то чужое внутри. Этого не было никогда. Этого не должно быть. Опасно. Убрать. Сейчас же.

Она удержалась. Не силой — удержать его силой было невозможно, он весил в несколько раз больше неё, и его мышцы были стальными канатами. Она удержалась тем, чему её учили все эти годы, — присутствием. Она была здесь. Полностью. Не частью себя — всей собой. И она не боялась. То есть боялась — но тот страх, о котором говорил Нгуро: не «бежать», а «оставаться».

— Тихо, — сказала она. Не вслух — внутри. Тем способом, которым она говорила с Эйвой, — не словами, а намерением. — Я здесь. Я не сделаю тебе больно. Я не враг.

Он дёрнулся снова — сильнее. Его крылья раскрылись, задев скалу, подняв облако пыли. Когти заскрежетали по камню. Паника нарастала — она чувствовала её как нарастающий, захлёстывающий шум.

— Я знаю, — говорила она, не останавливаясь. — Это странно. Это ново. Ты никогда не чувствовал никого внутри. Я понимаю. Мне тоже страшно. Но я не уйду. Я не брошу тебя.

Третий рывок — и он почти вырвался. Почти. Её рука, державшая цэ'хэйлу, напряглась до предела. Но она не разжала пальцы. Она продолжала говорить — не словами, а тем, что было под словами: теплом, принятием, уверенностью.

— Ты быстрый, — говорила она. — Ты сильный. Ты самый быстрый в этих горах. Но ты один. И я — одна. Мы оба — одиночки. Но теперь мы вместе. Ты слышишь? Вместе. Это не значит, что ты перестанешь быть собой. Это значит, что у тебя больше никогда не будет «один».

Четвёртый рывок — и он был слабее. Заметно слабее. Паника не ушла, но уже не захлёстывала его полностью. Как будто он начал слышать её — не слова, а то, что было под ними.

— Я твоя, — сказала она. — А ты — мой. Это навсегда. Я знаю, что ты не привык к «навсегда». Ты привык, что всё проходит. Но я — не пройду.

Пятый рывок — совсем слабый. Почти символический. Как будто он проверял — не саму связь, а её реакцию. Удержит ли она? Не испугается ли? Не отступит ли?

Она не отступила.

И вдруг — всё изменилось. Соединение перестало быть борьбой и стало — разговором. Не словами. Двумя ритмами, которые наконец нашли общий такт. Её сердце и его сердце. Её дыхание и его дыхание. Её мысли и его инстинкты. Не одинаковые — общие. Как два голоса в песне: поют по-разному, но вместе.

Нейтири стояла на краю скалы с закрытыми глазами, и по её лицу текли слёзы — она не заметила, когда они начались. Это не были слёзы боли или страха. Это было что-то другое. Что-то, для чего у неё не было названия.

Цэ'вилу. Второе дыхание.

Она открыла глаза. Икран смотрел на неё — вблизи, в упор, всеми четырьмя глазами. И в его взгляде больше не было ни угрозы, ни паники, ни настороженности. Только — узнавание. Как будто он тоже нашёл то, что давно искал, и даже не знал, что искал, пока не нашёл.

— Тсейя, — сказала она. — Синяя Молния. Это твоё имя.

Он издал звук — короткий, резкий. Согласие.

Нгуро, стоявший у стены скалы и наблюдавший за всем этим с самого начала, выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Его пальцы, сжимавшие трость, расслабились. Он видел много Икранимойя за свою долгую жизнь — больше, чем кто-либо в клане. Но такого — когда икран, трижды сбрасывавший претендентов, после борьбы вдруг затихает и признаёт человека, — он не видел никогда.

Нейтири повернулась к нему. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась — широко, открыто, с той радостью, которую невозможно подделать.

— Он мой, — сказала она.

— Вижу, — ответил Нгуро. — Поздравляю.

Она рассмеялась — и смех этот был похож на тот, что Нгуро слышал когда-то в детстве, когда она падала с корней и вставала. Только сейчас в нём не было ни боли, ни упрямства. Только чистая, незамутнённая радость. Радость человека, который нашёл свою недостающую часть.

-

Часть пятая: Первый полёт

-

Цу'тей услышал его прежде, чем увидел.

Он стоял на верхней площадке, там, где они с Сильванин ждали всё это время. Солнце уже перевалило за полдень, и воздух прогрелся, и восходящие потоки стали сильнее. Где-то вдалеке кричали горные баньши, и их крики эхом разносились между скалами.

Он ждал. Это было самое трудное — ждать, ничего не делая. Он привык действовать, двигаться, сражаться. А ждать — особенно когда там, на восточных скалах, происходило что-то важное, а он не мог ни помочь, ни вмешаться, — это было почти невыносимо.

Сильванин стояла рядом с закрытыми глазами. Она была где-то далеко — он знал этот взгляд, вернее, это отсутствие взгляда. Она говорила с Тирей. Наверное, та показывала ей то, что видела со своей высоты.

— Она нашла его, — сказала вдруг Сильванин, не открывая глаз.

— Что?

— Нейтири. Она нашла его. Того самого. Чёрно-синего.

— Откуда ты...

— Тирей видела. Она пролетала над восточными скалами. — Сильванин наконец открыла глаза. — Он сидит рядом с ней. На одной скале. Это хороший знак.

Цу'тей ничего не ответил. Он смотрел на восток — туда, где скалы закрывали обзор. И ждал.

А потом он услышал. Тот самый звук — который бывает при быстром взлёте крупного икрана. Не хлопанье крыльев, не крик — а плотный удар воздуха, похожий на гром, только короткий, отрывистый. За ним последовал другой звук — уже ритмичный, полётный: мощные размеренные взмахи, набиравшие скорость.

Он поднял голову. И увидел.

Из-за восточных скал, стремительно набирая высоту, поднимался икран. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями, которые в солнечном свете казались огненными. Он шёл почти вертикально вверх, и его скорость была... невозможной. Цу'тей видел много икранов в своей жизни. Но этот — этот был другим. Он двигался так, как не должен был двигаться никто такого размера. Слишком легко. Слишком быстро. Слишком... радостно.

И на его спине — маленькая фигурка. Нейтири. Она сидела, пригнувшись к шее икрана, и держалась не за поводья — поводьев не было, — а просто... держалась. Как будто была частью его.

Цу'тей невольно сделал шаг вперёд, к краю обрыва.

— Стой, — сказала Сильванин спокойно. — Она в порядке.

— Это безумие, — выдохнул он. — Первый полёт — и сразу вертикальный взлёт? Да ещё на такой скорости? Она же...

— Это Нейтири, — перебила Сильванин. — И это её икран. Они нашли друг друга.

Цу'тей смотрел. Икран достиг вершины дуги — на мгновение завис в воздухе, раскинув крылья, как будто показывая себя всему миру, — а потом перевернулся и пошёл в пике. Вертикально вниз. С такой скоростью, что воздух засвистел, разрезаемый его телом.

Цу'тей перестал дышать. Он знал, что икраны делают так — это часть их полёта, часть их природы. Но знать — это одно. А видеть, как человек, которого ты знаешь всю жизнь, падает в пропасть на спине дикого зверя, — это другое.

Тсейя вышел из пике у самой земли — или у самых облаков, с такого расстояния было не разобрать — и пошёл в горизонталь. Его скорость не уменьшилась — он просто перенаправил её, как вода перенаправляется в новое русло. Через несколько секунд он уже был далеко — у северных скал, огибая их с той точностью, которая говорила: он знает эти горы. Он здесь хозяин.

— Быстро, — сказал Цу'тей. Его голос прозвучал хрипло.

— Очень, — согласилась Сильванин.

— Он самый быстрый на этих горах?

— По словам охотников — да. Никто не может его догнать. Ни в пике, ни в горизонтали.

— Она выбрала самого трудного.

— Она всегда выбирает самое трудное. — Сильванин пожала плечами. — Ты это знаешь. Она не умеет иначе.

Цу'тей молчал. Он смотрел, как Тсейя делает круг за кругом — то взмывая вверх, то снова падая в пике, то проносясь над скалами так низко, что крылья почти касались камня. Это не было обучением. Это не было тренировкой. Это была игра. Два существа, только что нашедшие друг друга, праздновали свою встречу единственным доступным им способом — скоростью.

— Цу'тей, — сказала Сильванин.

— Что?

— Что ты думаешь, когда смотришь на неё?

Он не обернулся. Продолжал смотреть в небо.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Я твоя невеста, — напомнила она. — И её сестра. Это делает это моим делом по двум причинам.

Долгая пауза. Тсейя сделал ещё один круг — на этот раз шире, захватывая всю восточную часть гор.

— Она раздражающая, — сказал наконец Цу'тей.

— Это не то, что я спросила.

— Она упрямая. Она всегда думает, что права — и, что хуже всего, она действительно часто бывает права. Она не умеет подчиняться. Не умеет слушать приказы. Она делает то, что считает нужным, и не спрашивает ни у кого разрешения. И это...

Он замолчал.

— И это что? — спросила Сильванин.

— И это достойно уважения. — Цу'тей произнёс это коротко, как будто слова давались ему с трудом. — Довольна?

— Это не всё.

— Сильванин...

— Я знаю. — Она наконец открыла глаза и посмотрела на него. — Я знаю, что ты чувствуешь больше, чем говоришь. Ты всегда чувствуешь больше, чем говоришь. Это одна из причин, почему ты такой, какой ты есть.

— И какой же я?

— Сложный. — Она чуть улыбнулась. — Но это не оскорбление. Сложный — это не плохо. Это просто... сложно.

Цу'тей ничего не ответил. Он снова поднял голову к небу — туда, где Тсейя, уменьшившись до крошечной точки, скрылся за северными скалами.

— Она справилась, — сказал он наконец. — С первым полётом. С самым трудным икраном. Она справилась.

— Ты сомневался?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не сомневался. Просто... — Он запнулся. — Просто я не ожидал, что она справится так.

Сильванин ничего не сказала — только кивнула. И они стояли вдвоём на краю обрыва, глядя в небо, ожидая, когда Нейтири вернётся.

На высоте всё было другим. Нейтири знала это умом — Сильванин рассказывала, Нгуро рассказывал, она сама видела сотни полётов с земли. Но знать умом и знать телом — это две совершенно разные вещи. И сейчас, на спине Тсейя, в воздухе между скалами Аллелуйя, она узнавала это телом.

Земля была где-то далеко внизу. Она видела её — зелёное море леса, расстилающееся до горизонта, прорезанное серебристыми нитями рек. Она видела Дом-Древо — крошечное отсюда, тёмная точка над лесом, но всё равно узнаваемое. Она видела облака — они были под ней, белые и пушистые, как гигантские подушки. И она была над ними. Выше облаков. В той зоне, где воздух был прозрачным и холодным и пах только высотой.

Тсейя был скоростью. Она чувствовала это через цэ'вилу — не как пассажир, а как участник. Когда он набирал скорость — она чувствовала это в груди, как глубокий вдох. Когда он разворачивался — она чувствовала это всем телом, как поворот в танце, только быстрее, гораздо быстрее. Когда он уходил в пике — её желудок делал то, что желудки делают в пике, но к этому примешивался восторг, такой сильный, что страх просто не мог с ним конкурировать.

И она смеялась. Вслух, в полный голос, не сдерживаясь. Ветер уносил её смех немедленно, но это было не важно — важно было то, что он был. Этот смех был её ответом на всё: на скорость, на высоту, на ветер, на семь лет ожидания, на страх, который она победила, на одиночество, которое закончилось.

Тсейя что-то почувствовал — не звук, а ощущение, ту волну радости, которая прошла через их связь. И он ответил — разогнался ещё сильнее. Как будто её смех сказал ему: «Можно больше. Можно ещё. Давай». И он принял это — и как разрешение, и как вызов одновременно.

— О! — вырвалось у неё. Это не было словом — это был чистый звук удивления и восторга.

Тсейя шёл теперь так, что воздух давил на неё физически — не больно, но ощутимо, как плотная стена, которую ты проходишь насквозь. Скалы мелькали по сторонам — близко, опасно близко, и она понимала, что думать о расстоянии нельзя. Потому что он знал, где они находятся. Он знал каждую скалу, каждый выступ, каждый поток воздуха. Доверять ему значило не думать о расстоянии, не дёргаться, не пытаться управлять. Просто — быть частью его движения.

Она не думала. Она летела.

Это было не похоже ни на что. Не на ходьбу по корням, не на бег через лес, не на прыжки с ветки на ветку. Всё это было на земле — или близко к земле. А это было в небе. В том самом небе, на которое она смотрела всю жизнь снизу, запрокинув голову. И теперь она была внутри него. Частью его. Небом.

Они вышли на открытое пространство — там, где горы расступались и был виден весь западный горизонт. Лес внизу. Реки. Дом-Древо. И за всем этим — кольца Полифема, огромные серебристые дуги, разрезающие небо. Отсюда, с высоты, они были видны так ясно, как никогда с земли.

Нейтири перестала дышать. Не потому что было нечем дышать — воздух здесь был чистым и холодным, и она дышала глубоко и ровно. А потому что некоторые виды требуют тишины. Даже внутренней. Даже дыхания.

Тсейя замедлился — сам, без её команды. Почувствовал, что ей нужно остановиться. Что ей нужно увидеть это — по-настоящему увидеть, не на скорости, не мельком, а в покое.

Они парили. Медленно, широким кругом, используя восходящий поток, который нёс их без усилий. Крылья были расправлены и почти не двигались — только кончики чуть подрагивали, корректируя равновесие. Тсейя был создан для этого — для парения, для полёта без цели, просто ради того, чтобы быть в воздухе.

Нейтири смотрела на мир. Её мир. Её лес. Её горы. Её небо. И она видела его — возможно, впервые в жизни — целиком. Не как отдельные части, а как единое целое. Как Эйва видит его — наверное. Как сама Пандора видит себя — наверное.

— Вот оно, — сказала она тихо. — Вот как всё выглядит.

Тсейя издал звук — не вопросительный, не требовательный. Просто — ответный. «Да. Я знаю. Я вижу это каждый день».

— Знаю, — сказала она. — Ты это видишь каждый день. Для тебя это привычно. А для меня — впервые. — Она погладила его по шее — по тёплой, гладкой коже, которая мелко вибрировала от напряжения полёта. — Покажи мне ещё. Покажи всё.

Он набрал скорость — и они полетели дальше, навстречу закатному солнцу, которое уже начало клониться к горизонту, окрашивая всё в золотой и розовый.

-

Часть шестая: Возвращение

-

Они приземлились у Дом-Древа, когда день уже клонился к вечеру. Солнце висело низко над горизонтом, и его лучи, проходя сквозь листву, рисовали на всём длинные, тёплые тени. Воздух был напоён запахом вечерних костров и цветов, которые распускались только на закате.

«Приземлились» — это было сказано мягко. Тсейя делал посадку так же, как и всё остальное: быстро, точно, без лишних движений. Он зашёл на круг над поляной перед Дом-Древом, оценил ветер, выбрал точку — и пошёл вниз, с той скоростью, которая у любого другого существа была бы падением, а у него была просто способом садиться. В последний момент он развернул крылья, затормозив резким, почти вертикальным рывком, и его когти коснулись земли с глухим, увесистым стуком.

Нейтири успела пригнуться ровно в ту секунду, когда надо было пригнуться — над ними прошла низкая ветка, которую она заметила краем глаза. Это тоже было частью цэ'вилу: она начинала понимать его движения на долю секунды раньше, чем он их делал. Или, может быть, это он начинал понимать её желания. Или, скорее всего, и то, и другое было правдой одновременно.

Тсейя сложил крылья — резко, как зонтик, — и переступил с ноги на ногу, устраиваясь поудобнее. Он издал тот самый звук, который она уже научилась различать среди множества его звуков: короткое, отрывистое «кхррр», которое означало примерно «я здесь, я в порядке, всё хорошо».

Нейтири соскользнула с его спины. Ноги коснулись земли — и земля после стольких часов в воздухе ощущалась как что-то неожиданно плотное, твёрдое, неподвижное. Её колени чуть подогнулись — рефлекторно, тело всё ещё помнило ритм полёта, и ему нужно было время, чтобы привыкнуть к тому, что поверхность под ногами больше не движется.

Она обернулась к Тсейя. Он смотрел на неё своими жёлтыми глазами — все четыре, что означало полное внимание.

— Хорошо, — сказала она ему. — Спасибо. Иди.

Он издал ещё один звук — более мягкий, почти вопросительный.

— Да, я в порядке. Иди. Я позову тебя, когда будешь нужен.

Он развернулся — одно текучее движение огромного тела, — разбежался, короткий разбег, четыре шага, каждый оставлял глубокие следы когтей в мягкой земле и взмыл в воздух. Вертикально вверх — как всегда. Он не умел иначе. Через несколько секунд он был уже высоко, а ещё через несколько — скрылся за кронами, направляясь к горам.

Нейтири смотрела ему вслед, пока он не исчез. Потом повернулась — и увидела Конто.

Тот стоял у южного корня, прислонившись к стволу, с видом человека, который ждал здесь довольно долго и теперь пытается сделать вид, что просто случайно проходил мимо. Его лук висел за плечом, колчан был полон — значит, он только что вернулся с охоты. Или, возможно, и не ходил никуда.

— Он уходит, — сказал Конто. Не спросил — констатировал.

— Горы — его дом. Он вернётся, когда я позову.

— Ты уверена?

— Да.

— Но ты только что...

— Конто. — Нейтири повернулась к нему. — Это цэ'вилу. Я знаю. Он вернётся. Не потому что я приказала, не потому что он подчиняется. А потому что мы — одно. Он чувствует меня так же, как я его. Когда я позову — он прилетит.

Конто смотрел в ту сторону, где исчез Тсейя. Его лицо было задумчивым.

— Быстрый, — сказал он наконец.

— Очень.

— Самый быстрый, что я видел. А я видел много икранов за эти годы.

— Я знаю. — Нейтири чуть улыбнулась. — Это мой.

Конто перевёл взгляд на неё — и вдруг нахмурился.

— Ты светишься, — сказал он.

— Это биолюминесценция. Она у всех.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты светишься иначе. Не так, как обычно. Ярче. И ритм другой.

Нейтири опустила взгляд на свои руки. Она не знала, как выглядит снаружи. Изнутри — да, что-то изменилось. Не только цэ'вилу. Что-то ещё. Что-то, что долго ждало своего часа — и наконец встало на место. Как будто часть её, которая всегда была чуть не на месте, наконец заняла правильное положение.

— Может быть, — сказала она. — Я не знаю. Я не вижу себя.

— Это из-за икрана?

— Из-за всего. Из-за неба. Из-за скорости. Из-за того, что я нашла его, а он нашёл меня. — Она помолчала. — Ты когда-нибудь терял что-то, а потом находил — и понимал, что даже не знал, что потерял?

Конто подумал.

— Однажды я потерял нож, — сказал он. — Тот, который мне подарил отец перед первой охотой. Искал его три дня — весь лес перерыл. А потом нашёл у себя в сумке — он просто завалился за подкладку. И когда я его нашёл, я понял, что все эти три дня мне было как-то... не по себе. Не из-за ножа. Из-за того, что он был не на месте.

— Вот. — Нейтири кивнула. — Это оно. Только икран — это не нож. Это немного больше.

— Немного, — согласился Конто с серьёзным лицом. — Совсем чуть-чуть.

Они пошли к Дом-Древу — рядом, плечом к плечу, как ходили с детства. Солнце садилось за кронами, и биолюминесцентные нити на корнях начинали разгораться, готовясь к ночи.

— Нгуро голодный, — заметила Нейтири.

— Нгуро всегда голодный. Он говорит, что в его возрасте еда — это одно из немногих удовольствий, которые ещё работают.

— Он говорит это каждый раз, когда видит мясо.

— Значит, он говорит это часто.

— Именно. Поэтому нечего ждать.

Они вошли в Дом-Древо — туда, где у центрального костра уже собирались. Вечер только начинался.

Ужин был у общего огня — как всегда, когда не было ни срочных дел, ни советов, ни чрезвычайных происшествий. Огонь горел ровно, потрескивая, и дым поднимался вверх, к отверстию в своде, через которое были видны первые звёзды. Вокруг сидели охотники, их семьи, старейшины — все те, кто составлял жизнь клана. Пахло жареным мясом и травами, которыми Мо'ат приправляла еду.

Нейтири сидела рядом с Сильванин — как всегда, плечом к плечу. Это было их место, их ритуал, такой же привычный, как дыхание. Нгуро сидел напротив, с миской еды и с выражением человека, который сделал всё, что мог, и теперь может наконец расслабиться. Цу'тей сидел дальше — не с ними, но и не на другом конце костра. По меркам Цу'тея, это было почти вплотную.

Вокруг них собрались и другие — Лируэ, Тая, Акту, Тиар, ещё несколько молодых охотников и охотниц, с которыми они выросли. Все они смотрели на Нейтири с тем особым выражением, которое бывает у людей, ожидающих историю.

— Ну? — не выдержала Лируэ. — Расскажи!

— Что рассказать? — спросила Нейтири, хотя прекрасно знала, о чём её просят.

— Икранимойя! Первый полёт! Мы ждали тебя весь день!

— Весь день, — подтвердила Тая. — Конто чуть не лопнул от нетерпения.

— Я не лопнул, — возразил Конто. — Просто я волновался. Немного.

— Ты сидел у южного корня с полудня, — заметил Тиар. — Я видел. Ты даже лук с собой взял — делал вид, что чистишь его.

— Я действительно чистил лук. Он был грязный.

— Ты чистил его четыре часа. Через час он уже светился.

Все засмеялись. Конто сделал вид, что обиделся, но получалось у него плохо.

— Ладно, — сказала Нейтири. — Я расскажу. Что вы хотите знать?

— Всё! — хором сказали несколько голосов.

— Всё — это много. Давайте по частям.

— Какой он? — спросила Лируэ. — Твой икран?

Нейтири задумалась. Как описать словами то, что было больше слов? Она посмотрела на огонь — и начала говорить.

— Быстрый, — сказала она. — Очень быстрый. Быстрее всех, кого вы видели. Когда он летит в пике, воздух свистит так, что закладывает уши. Когда он набирает высоту, земля уходит вниз с такой скоростью, что голова кружится — не от страха, а просто от того, что мир меняется слишком быстро.

Она помолчала, вспоминая.

— Он чёрно-синий — глубокого цвета, как ночное небо перед рассветом. На свету он синий, а в тени — почти фиолетовый. И под крыльями у него красные отметины — яркие, как огонь. Когда он летит и солнце падает на него под правильным углом, кажется, что он горит.

— Красиво, — прошептала Тая.

— Очень. Но это не главное. Главное — то, что внутри. Он... нетерпеливый. Он не умеет ждать. Он не умеет сидеть на месте. Каждая секунда неподвижности для него — это пытка. Он должен лететь. Должен двигаться. Должен быть в воздухе.

— Как ты, — сказал Конто.

— Что?

— Как ты, — повторил он. — Ты тоже не умеешь сидеть на месте. Всегда куда-то бежишь, что-то делаешь, забираешься на верхние корни, стреляешь из лука, споришь с Цу'теем...

— Я не...

— Споришь, — хором сказали все, включая Сильванин.

Нейтири посмотрела на них — и не нашлась с ответом. Потому что они были правы.

— Ладно, — признала она. — Возможно, мы немного похожи.

— Немного, — сказала Сильванин. — Чуть-чуть.

— И как прошёл первый полёт? — спросил Акту. — Страшно было?

Нейтири снова задумалась.

— Сначала — страшно, — сказала она. — Очень страшно. Когда я прикоснулась к нему цэ'хэйлу — он попытался вырваться. Три или четыре раза. Я думала, он меня сбросит со скалы.

— Но не сбросил.

— Нет. Потому что я не отпустила. Я держалась — не руками, а... по-другому. Я просто была там. Не уходила. И он понял. Он перестал бороться — и тогда всё изменилось. Страх ушёл. Вернее, не ушёл — он превратился во что-то другое. В восторг. В радость. В... — она покачала головой. — Нет слова.

— Попробуй, — попросила Лируэ.

— Это как... как будто ты всю жизнь смотрел на небо снизу — и вдруг оказался внутри него. Не под ним. Не над ним. Внутри. Как будто небо всегда было твоим домом, а ты этого не знал. И теперь — узнал.

У костра стало тихо. Все смотрели на неё — и каждый, наверное, вспоминал свой первый полёт. Или представлял его.

— А потом, — продолжала Нейтири, — когда он набрал скорость — я засмеялась. Просто так. Не потому что было смешно. А потому что не смеяться было невозможно. И он — он это почувствовал. И полетел ещё быстрее. Как будто мой смех был для него разрешением: «Да, можно. Давай ещё. Давай быстрее».

— Он чувствует твои эмоции? — спросил Тиар.

— Да. Через цэ'вилу. Всё, что я чувствую, — он чувствует. И всё, что он чувствует, — я чувствую. Мы связаны. Не как всадник и зверь. Как... как два существа, которые теперь — одно.

— Это навсегда? — спросила Тая тихо.

— Навсегда.

У костра снова стало тихо. Только огонь потрескивал. Где-то далеко, в ночном лесу, перекликались ночные птицы.

— Расскажи про небо, — попросила вдруг Лируэ. — Какое оно там, наверху?

Нейтири посмотрела на неё — и улыбнулась. Этот вопрос был именно тем, о чём она думала весь вечер.

— Другое, — сказала она. — Совсем другое. Снизу небо — это... небо. То, что над головой. Ты смотришь на него — и оно где-то там, высоко. А сверху — ты внутри него. Ты — часть неба. Оно вокруг тебя, под тобой, над тобой, везде. И оно бесконечное.

Она помолчала, подбирая слова.

— Когда ты на земле, мир — это лес. Деревья. Корни. То, что близко. А когда ты в воздухе — мир вдруг становится огромным. Ты видишь всё. Весь лес. Все горы. Все реки. Дом-Древо — маленькое, как точка. И ты понимаешь: всё, что ты знаешь, всё, что ты считала важным, — это только часть. Маленькая часть большого целого.

— Это грустно? — спросила Тая. — Понимать, что ты маленькая?

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Это... правильно. Когда знаешь, что ты маленькая часть большого, — ты не становишься меньше. Ты просто лучше понимаешь, где ты находишься. И это помогает. Помогает делать то, что должно.

Конто тихо сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Это звучит как Нгуро.

Нгуро, который всё это время молча ел, не поднимая головы, наконец заговорил:

— Это звучит лучше, чем Нгуро.

— Ты согласен с ней?

— Я её учил. Было бы странно не соглашаться.

— Значит, это твои слова? То, что она говорит, — это то, чему ты её научил?

— Нет. — Нгуро отложил миску. — Я учил её думать, а не что думать. Я учил её смотреть на лес и видеть не просто деревья. Я учил её слушать птиц и понимать, что они говорят. Я учил её задавать вопросы — и не останавливаться, пока не найдёт ответ. Но слова, которые она говорит сейчас, — это её слова. Не мои. Её.

— Это разные вещи, — сказал Конто с лёгкой усмешкой.

— Именно. — Нгуро кивнул. — И я рад, что ты наконец это понял.

— Это раздражает. То, как ты всегда говоришь «разные вещи».

— Привыкнешь.

— За сколько?

— За жизнь. — Нгуро пожал плечами. — Примерно.

Конто посмотрел на него — и в его взгляде было сложное выражение, смесь раздражения и восхищения.

— А если жизнь короткая?

— Тогда, — сказал Нгуро без паузы, — раньше раздражаться перестанешь. Тоже неплохо.

Все засмеялись — тот тёплый, уютный смех, который бывает поздним вечером у костра, когда день был долгим и трудным, но хорошим, и все свои рядом, и можно наконец расслабиться.

Нейтири смеялась вместе со всеми. А потом её взгляд снова упал на огонь, и мысли потекли в другую сторону.

Она думала о небе. О том, как оно выглядит сверху — бесконечное, чистое, без следов машин. О том, что лес с высоты кажется целым — без шрамов от бульдозеров, без датчиков в земле, без расчищенных участков. Просто лес — зелёный и живой, от горизонта до горизонта.

Может быть, думала она, именно поэтому икраны не воюют. Может быть, с такой высоты мир кажется слишком красивым, чтобы тратить его на войну. Может быть, паря над горами и лесами, чувствуя ветер и скорость, просто невозможно думать о разрушении.

Но это было неправдой — и она знала это. Икраны воевали. Они защищали свои гнёзда от хищников. Защищали свою территорию от чужаков. Защищали своих детёнышей — яростно, до последнего. Они знали, что такое битва.

Просто их битвы были другими. Не за камень в земле. Не за жадность. Не за власть. А за то, что действительно важно: за жизнь. За свободу. За небо.

Может быть, думала она, нам стоит у них поучиться.

Рядом тихо заговорила Сильванин:

— О чём думаешь?

— О небе.

— Понравилось?

— Очень. — Нейтири повернулась к сестре. — Ты была права. Все эти годы — ты была права. Это нельзя описать. Это можно только пережить.

— Я знаю. — Сильванин чуть улыбнулась. — Именно поэтому я никогда не пыталась объяснять. Ты должна была узнать сама.

— Ты вернёшься завтра? В горы?

— Да. Нужно тренироваться. Первый полёт — это только начало. Нам с Тсейя нужно многому научиться — летать вместе, понимать друг друга без слов, чувствовать друг друга на расстоянии.

— И послезавтра?

— Да.

— И всегда?

Нейтири посмотрела на сестру. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то, в детстве, означала, что она приняла решение и теперь ничто не заставит её свернуть.

— Всегда, — сказала она. — Теперь — всегда.

Сильванин кивнула — и ничего больше не нужно было говорить. Всё было сказано.

-

Эпилог

-

Огонь догорал. Люди расходились — кто к своим камерам, кто ещё посидеть на корнях и поговорить о своём. Нейтири сидела у костра одна — или почти одна: Сильванин ушла к себе, Нгуро уковылял спать, Конто и остальные разбрелись кто куда. Рядом оставался только Цу'тей — он сидел чуть поодаль, на своём обычном месте, и смотрел в темноту.

Нейтири поднялась. Подошла к краю площадки, туда, где корень уходил в темноту и открывался вид на лес. Где-то там, далеко, в горах Аллилуйя, на восточных скалах, сидел чёрно-синий икран с красными отметинами под крыльями. И, возможно, смотрел на звёзды.

Или, скорее всего, летел. Потому что он был из тех, кто всегда летит.

Она стояла и смотрела в темноту — и внутри неё было спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно. Не потому что исчезли опасности — машины всё ещё стояли у границы, датчики всё ещё мерили землю, люди в масках всё ещё готовились войти. Но всё это было где-то там, в будущем. А сейчас, в эту минуту, она стояла под звёздами, и у неё было небо.

И это было самое важное.

-

Записано Нгуро, охотником клана Оматикайя, в ту же ночь, передано через Эйву:

«Я видел много Икранимойя за свою жизнь. Свою собственную — пятьдесят лет назад, когда Куто выбрал меня, или я выбрал его, или мы выбрали друг друга — это всегда происходит одновременно, и никогда не понять, кто первый. Потом — когда сопровождал других. Молодых охотников, которым нужен был кто-то, кто знает горы. Кто-то, кто подскажет, где лучше встать, куда смотреть, как не спугнуть.

Каждый раз это было по-разному. Одни выбирали икрана быстро — с первого взгляда, с первой попытки, как будто икран только и ждал, когда этот человек наконец придёт. Другие — долго, несколько часов, переходя от скалы к скале, пробуя то с одним, то с другим, пока не находили своего. Третьи не находили в первый день — и возвращались на следующий, и ещё на следующий, пока Эйва не сводила их с тем единственным, кто был им предназначен.

Но то, что я видел сегодня, — я не видел никогда.

Она стояла на краю скалы. Просто стояла. Не звала. Не делала жестов. Не пыталась привлечь внимание — как делали почти все до неё. Она стояла и смотрела на него — и ждала.

И он прилетел. Сам. Без приманки. Без уловок. Просто — прилетел.

Потом было соединение — я не видел его, конечно, цэ'хэйлу нельзя увидеть со стороны, это внутренний процесс. Но я видел её лицо. И этого было достаточно. На её лице была борьба — та самая, о которой я ей рассказывал: два характера, два ритма, две воли, которые встретились и ещё не знают, как быть вместе. Она держалась. Я видел, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев на цэ'хэйлу. Я видел, как икран дёргался, пытаясь вырваться — и как она не отпускала.

А потом — всё изменилось. Внезапно. Как будто что-то щёлкнуло — и борьба кончилась, и началось что-то другое. Она открыла глаза — и я увидел, что она плачет. Не от боли. Не от страха. От радости. От той радости, которая бывает, когда находишь то, что всегда было твоим, но ты этого не знал.

Потом был первый полёт. Я видел его с земли — маленькая точка на фоне скал, которая двигалась быстрее, чем я мог уследить. Я видел пике — и моё сердце пропустило удар, да, даже в мои годы сердце ещё может пропускать удары, особенно когда смотришь, как дочь твоего вождя падает в пропасть на спине дикого зверя. Я видел, как она вышла из пике и набрала высоту — и как после этого она засмеялась.

Я слышал этот смех — или мне показалось, что слышал, с такого расстояния не слышно. Но я знаю, что он был. Потому что я видел её лицо — лицо человека, который впервые в жизни по-настоящему летит.

Такой смех бывает раз в жизни. В первый раз — когда понимаешь, что мир дал тебе именно то, что ты есть.

Я не забуду этот день. Даже когда уйду в Эйву — не забуду.

— Нгуро»