Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: То, что живёт в небе

Нейтири видела икранов с рождения.

Это была одна из тех вещей, которые настолько присутствуют в жизни с первого дня, что перестают казаться чем-то удивительным — как воздух, как вода, как сам лес. Икраны были частью неба над Пандорой так же, как облака и летучие споры и кольца Полифема на горизонте. Они были там всегда — высоко, в горах Аллелуйя, парящие на термических потоках над плавучими скалами, которые сами по себе были чем-то настолько невозможным, что к ним тоже привыкаешь только потому что видишь каждый день.

Но привыкнуть к икранам как к явлению — это не то же самое, что перестать на них смотреть.

Нейтири смотрела всегда.

С детства — запрокинув голову, из-под ладони, прищурившись против света. Потом — с верхних корней Дом-Древа, когда стала достаточно большой, чтобы туда забираться. Потом — с опушки леса, там, где деревья расступались и небо открывалось полностью. Она смотрела, как они летят — не хаотично, как кажется с земли, а со своей логикой, своим ритмом. Как один крупный самец идёт по кругу над скалой — не потому что заблудился, а потому что это его территория и он говорит это небу. Как молодые баньши гоняются друг за другом в восходящих потоках, играя или тренируясь — разницу она не умела определить с земли, подозревала, что её нет. Как старая самка планирует медленно, широко, с тем достоинством очень больших и очень уверенных в себе существ.

Она смотрела и думала: когда-нибудь.

«Когда-нибудь» называлось Икранимойя.

--

Икранимойя — обряд выбора икрана — происходила один раз в жизни. Не потому что нельзя было попробовать снова: технически — можно. Но На'ви говорили: «Икран выбирает тебя один раз, и ты выбираешь его один раз, и это навсегда». Потеря икрана — смерть партнёра, не просто животного. Та связь, которая устанавливалась при первом касании цэ'хэйлу — она была настоящей, биологически настоящей, не метафорой. Грейс объясняла это с научной стороны — нейронное соединение, разделённые нейронные паттерны, что-то про синхронизацию вестибулярного аппарата в полёте. Нейтири слушала и думала: всё это правда, и всё это — не то, что важно. Важно другое слово, которое у учёных нет, а у На'ви есть — цэ'вилу, «второе дыхание». Икран становится твоим вторым дыханием. И когда он умирает — дышишь дальше, но уже немного не так.

Это была торжественная вещь.

Нейтири подходила к ней семь лет — буквально, с того момента, как Сильванин прошла Икранимойю в четырнадцать лет и вернулась с Тирей — серебристой самкой с тёмными отметинами под крыльями, быстрой и нервной, как всё по-настоящему живое. Нейтири тогда стояла у края Дом-Древа и смотрела, как сестра приземляется — первый раз в жизни, неловко, но живая и целая — и что-то в ней решило: я буду готова.

Готовиться к Икранимойе — это не значит тренироваться делать то, что там нужно делать. Никаких тренировок не существует. Это не то испытание, к которому можно подготовиться технически. Это испытание готовности — не тела, не навыков — того, что внутри.

Нгуро объяснял это так:

— Икран чувствует страх. Страх — это не проблема. Он сам боится. Но он чувствует, как именно ты боишься. Если ты боишься и хочешь убежать — он нападает. Если ты боишься и всё равно остаёшься — он понимает. Это его язык.

— А если не боюсь?

— Тогда, — сказал Нгуро, — ты либо дурак, либо не встретил своего.

— Дурак?

— Тот, кто не боится опасного, — сказал Нгуро, — не понимает опасности. Это не храбрость. Это невнимательность.

— Значит, бояться — правильно.

— Бояться и оставаться — правильно. — Нгуро поднял палец. — Это и есть то слово, которого нет в языке людей со звёзд. Они называют это «храбростью». Но храбрость — это слишком просто. Настоящее слово — «остаться, когда хочется уйти». Это сложнее. Это труднее. Это то, что икран видит.

— Ты проходил?

— Давно. — Нгуро посмотрел куда-то в сторону — туда, где небо было видно между кронами. — Мой звался Куто. «Острый». Умер двадцать лет назад — старый был, прожил хорошо. До сих пор иногда смотрю на небо и думаю: вон тот поток — Куто бы прошёл там левее.

— Ты скучаешь?

— Это не то слово, — сказал Нгуро. — «Скучаешь» — это когда чего-то нет и хочешь, чтобы было. Это — другое. Он есть. Просто в Эйве. — Это не то же самое, что рядом. Но не «нет».

Нейтири думала об этом долго.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Я хочу самого дикого.

Нгуро посмотрел на неё.

— Объясни.

— Самого быстрого. Самого трудного. — Нейтири говорила — не с вызовом, а с тем спокойным знанием, которое бывает, когда решение уже принято давно и сейчас просто произносится вслух. — Я слышу лес через Эйву. Я чувствую боль деревьев. Я слышу машины через нейронную сеть. Мне нужен икран, который соответствует тому, что мне нужно делать.

— А что тебе нужно делать?

— Пока не знаю точно. — Она смотрела на небо. — Но знаю, что это будет быстро и высоко и трудно. И мне нужен тот, кто так же.

Нгуро долго смотрел на неё.

— Самый дикий, — повторил он. — Знаешь, что это значит практически?

— Самый опасный.

— И?

— И самый трудный для цэ'хэйлу. Потому что чем сильнее характер — тем труднее первое соединение.

— И?

— И с ним труднее летать первое время. — Нейтири. — Потому что он не привыкает к компромиссу.

— И?

— И это лучший выбор. Потому что когда привыкнет — мы будем одним целым, а не двумя, которые договорились.

Нгуро молчал долго. Потом сказал:

— В горах Аллелуйя есть один. Его видели охотники. Молодой самец — три года. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями. Быстрее любого, кого видели на западных горах за последние десять лет.— Он уже трижды сбросил тех, кто пытался сделать цэ'хэйлу.

— Сбросил? Они живы?

— Один сломал руку. Двое — испугались раньше, чем он успел что-то сделать.

— Значит, он ещё ничей.

— Да.

— Значит, он ждёт.

— Нейтири, — сказал Нгуро, — икраны не ждут.

— Этот ждёт, — сказала Нейтири. — Я не знаю откуда — просто знаю.

Нгуро смотрел на неё. Потом сказал:

— Ладно.

— «Ладно» — значит ты согласен?

— «Ладно» — значит мне нечего разумного возразить. — Он встал. — Это разные вещи.

— Но близкие.

— Иногда, — согласился Нгуро. — Иногда — да.

--

Часть вторая: Горы Аллелуйя

Они вышли на рассвете — небольшая группа.

Нейтири. Сильванин — которая прошла Икранимойю семь лет назад, но пошла как старшая сестра, потому что так делали всегда, и потому что Тирей, её серебристая самка, знала эти горы и могла провести. Нгуро — который сказал, что идёт «просто посмотреть», и которому никто не возразил, потому что все знали: Нгуро «просто смотрит» всегда именно тогда, когда нужно. И Цу'тей — что было неожиданностью.

— Зачем ты идёшь? — спросила Нейтири, когда увидела его у южного корня с дорожным снаряжением.

— Я первый воин, — сказал Цу'тей. — Я обеспечиваю безопасность.

— Мне не нужна защита.

— Это не для тебя. — Он смотрел мимо неё. — Это для горы. На Аллелуйя живут не только икраны.

— Я знаю, что живёт на Аллелуйя.

— Тогда не должна возражать против дополнительного воина.

— Я возражаю против твоей конкретной формулировки.

— Нейтири.

— Что?

— Я иду, — сказал Цу'тей — коротко, с тем тоном, которым закрывают темы. — Это не обсуждается.

Нейтири посмотрела на него. Потом на Сильванин — которая наблюдала за этим обменом с выражением человека, наблюдающего за предсказуемым явлением природы: грозой, скажем, которая идёт уже час и наконец добралась.

— Он хочет видеть, как ты выберешь, — сказала Сильванин тихо, только для Нейтири.

— Знаю.

— Это не плохо.

— Знаю и это.

— Тогда почему споришь?

— Потому что он мог попросить, — сказала Нейтири. — А не объявить.

Сильванин чуть усмехнулась.

— Это Цу'тей, — сказала она. — Для него «объявить» и «попросить» — это...

— Разные вещи, — сказала Нейтири.

— Именно.

Они пошли.

--

Путь к горам Аллелуйя занимал полдня — если идти напрямую через лес, по тем тропам, которые знают только охотники и которые никогда не были тропами в обычном смысле: просто места, где деревья расступаются чуть больше и земля чуть тверже. Нейтири шла и слушала — привычка, которая с годами стала такой же автоматической, как дыхание. Лес говорил — сегодня спокойно, без той насторожённости, которая была в восточной части. Западный лес, через который шёл их путь, был старше и гуще, и здесь нейронная сеть Эйвы была особенно плотной — Нейтири чувствовала это через подошвы ног, сквозь слой мха: тепло, которое бывает только там, где всё очень связано.

Нгуро шёл рядом — молча, что для него было редкостью и всегда означало: думает о чём-то серьёзном.

— Что думаешь? — спросила Нейтири.

— О чём?

— О том, о чём молчишь.

Нгуро посмотрел на неё искоса.

— О том, — сказал он, — что последний раз я шёл к горам Аллелуйя пятьдесят лет назад. Ноги помнят. Это приятно и немного грустно одновременно.

— Почему грустно?

— Потому что пятьдесят лет — это много. И потому что тогда рядом шли нави, которых сейчас нет. — Он смотрел на лес. — Они в Эйве. Это не «нет». Но — другое.

— Ты скучаешь по ним.

— Я говорил тебе — это не то слово.

— По твоему слову — они есть, просто в Эйве.

— Да.

— Но ты не можешь с ними говорить. Не можешь слышать их голос.

— Нет.

— Тогда это грустно, — сказала Нейтири. — И можно называть это скучать. Потому что «скучать» — это именно это. Не «хочу назад» — а «хочу снова услышать».

Нгуро шёл и молчал.

— Ты иногда, — сказал он наконец, — говоришь вещи, после которых мне нечего добавить.

— Это хорошо или плохо?

— Это редко, — сказал Нгуро. — Поэтому хорошо.

За ними — Цу'тей, который шёл так, как всегда: прямо, быстро, с тем видом человека, для которого дорога — это препятствие между двумя точками, а не сама по себе что-то. Нейтири несколько раз оглядывалась на него — не намеренно, просто привычка проверять тех, кто рядом.

Однажды он поймал её взгляд.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала она.

— Ты смотришь.

— Я проверяю направление по ориентирам.

— Ориентиры — деревья, — сказал Цу'тей. — Не люди.

— Иногда и люди бывают ориентиром, — сказала Нейтири. — Если идут правильно.

Цу'тей смотрел на неё секунду. Что-то в его лице сдвинулось — очень немного, почти незаметно.

— Я иду правильно? — спросил он — и в вопросе было что-то, чего Нейтири не ожидала: не вызов, а — почти — настоящий вопрос.

— Пока — да, — сказала она.

Он кивнул. Коротко. И пошёл дальше.

Нейтири повернулась обратно к лесу.

Сильванин шла рядом и делала вид, что ничего не слышала.

— Ты слышала, — сказала Нейтири.

— Всё.

— И?

— И ничего. — Сильванин. — Просто — наблюдаю.

— Ты всегда наблюдаешь.

— Это моя работа.

— Тсахик — это не «наблюдать».

— Тсахик — это именно «наблюдать», — сказала Сильванин. — Просто через Эйву, что делает наблюдение более... объёмным.

— И что наблюдаешь сейчас?

— Тебя и Цу'тея.

— И?

— И то, что вы похожи, — сказала Сильванин спокойно. — Оба прямые. Оба быстрые. Оба думаете, что правы — и оба чаще правы, чем нет, что делает признание ошибки вдвойне трудным. — Она помолчала. — Это создаёт трение.

— Мы не похожи.

— Нейтири.

— Мы очень разные.

— В деталях — да. — Сильванин. — В основе — нет.

Нейтири обдумывала это и молчала, потому что возражение, которое у неё было, разваливалось, пока она его формулировала.

— Это не обязательно плохо, — сказала Сильванин. — Похожие люди понимают друг друга. Просто — громко.

— Громко — это не всегда хорошо.

— Нет. Но тихо — тоже не всегда лучше.

— Опять наблюдение?

— Вся жизнь — наблюдение, — сказала Сильванин. — Я тсахик. Меня трудно поймать на непоследовательности.

--

Горы Аллелуйя открылись внезапно — как они всегда открывались для тех, кто шёл через лес: ты идёшь, деревья, деревья, деревья — и вдруг нет деревьев. Просто — обрыв. И за обрывом — небо, много неба, и в этом небе — скалы.

Плавучие скалы.

Нейтири видела их много раз. И каждый раз — первая секунда была та же: секунда, когда разум понимает, что видит что-то, что не должно быть возможным, и пытается найти объяснение, и не находит достаточно быстрого, и просто — принимает.

Скалы висели в воздухе.

Не одна — десятки, разных размеров, от маленьких, как большой камень, до огромных, с которых свисали водопады и росли деревья. Под ними — ничего, только воздух и облака, которые в этот час были внизу, и скалы торчали из этих облаков, как острова из моря. Между ними — нити водопадов, биолюминесцентная пыльца, которая на высоте собиралась в облачка и светилась даже днём, и — икраны.

Много икранов.

На ближайшей скале — три или четыре, сидящие на краю и смотрящие вниз с тем абсолютным спокойствием существ, для которых высота не является размытым понятием. На другой — один, большой, тёмный, который чистил крыло методично и без спешки. В воздухе между скалами — несколько летящих, и они были здесь другими, чем снизу: отсюда, с уровня, было видно, как они работают крыльями — не хаотично, а с тем особым ритмом, который бывает у существ, чьё тело создано именно для этого. Каждый взмах — точный. Каждый поворот — минимальным усилием, используя поток.

Нейтири стояла у края обрыва и смотрела.

— Красиво, — сказала она. Просто, без украшений, потому что красота этого масштаба не требует украшений.

— Каждый раз, — согласилась Сильванин рядом.

— Тирей?

— Слышит меня. — Сильванин чуть прикрыла глаза — секунда, потом открыла. — Она на северной скале. Занята. Говорит — потом.

— Икран говорит «потом»?

— Примерно так. Она не словами. Но — ощущение. Как человек, который занят делом и поднимает руку — «вижу тебя, сейчас». — Сильванин. — Мы с ней давно научились понимать друг друга.

— Цэ'вилу, — сказала Нейтири.

— Да.

Нейтири смотрела на небо — искала.

— Нгуро, — сказала она. — Тот, которого ты описывал. Чёрно-синий, красные отметины. Где он обычно?

— По рассказам охотников, — сказал Нгуро, — он предпочитает восточные скалы. Те, где сильнее восходящий поток от ущелья. — Он любит скорость. Восходящий поток даёт разгон без усилий.

— Умный.

— Или ленивый, — сказал Нгуро. — Это иногда одно и то же.

— В таком случае, — сказала Нейтири, — я иду на восточные скалы.

— Туда сложнее добраться.

— Знаю. — Она уже смотрела — где идёт тропа вдоль обрыва, куда поворачивает, где можно спуститься ниже и выйти на выступы, с которых бывают старые гнезда и с которых открывается вид на восточную часть. — Покажешь?

— Покажу, — сказал Нгуро. — Но медленно. Мои ноги помнят дорогу, но предпочитают о ней не вспоминать.

— Цу'тей, — сказала Нейтири, не оборачиваясь.

— Что? — Он был рядом — оказывается, подошёл, пока она смотрела на небо.

— Ты остаёшься здесь. На этой стороне.

— Почему?

— Потому что если пойдёшь со мной — икраны увидят двух людей. Они не любят групп. — Она посмотрела на него. — Один человек — интересно. Два — угроза.

Цу'тей смотрел на неё. В его взгляде шла работа — та, которую Нейтири научилась читать за годы: он проверял аргумент. Не «кто говорит», а «правда ли это».

— Это правда? — спросил он у Нгуро.

— Это правда, — сказал Нгуро. — Молодые самцы особенно. Им нужно видеть один взгляд, один запах, одно намерение. Группа — это сигнал охоты. Один человек — может быть что угодно.

Цу'тей кивнул. Коротко, как всегда.

— Хорошо, — сказал он. — Я здесь.

— Спасибо, — сказала Нейтири.

Он посмотрел на неё — быстро, немного удивлённо. Она не часто говорила «спасибо» ему. Это было взаимно.

— Не падай, — сказал он.

— Никогда не падаю намеренно, — сказала Нейтири. — Только случайно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала успокаивать.

Она пошла за Нгуро — вдоль края, туда, где начиналась восточная тропа.

--

Часть третья: Восточные скалы

Тропа шла вниз — не обрывом, а серпантином, по выступам, которые когда-то, в другие времена, были дорогой для охотников. Нейтири шла аккуратно — не потому что боялась высоты, а потому что уважала её. Нгуро шёл медленнее — как и обещал — но шёл хорошо: тело, которое сорок лет ходило по сложным местам, не забывает, даже если ноги протестуют.

Выступы выходили на небольшую площадку — там, где скала образовывала что-то вроде балкона над пропастью, открытого с трёх сторон, с видом прямо на восточные гнездовья.

Нейтири вышла на площадку и остановилась.

Отсюда было видно всё.

Три скалы — большая и две поменьше — висели в воздухе метрах в пятидесяти от неё и примерно на том же уровне. Между ними — воздух, насыщенный биолюминесцентной пылью, которая здесь, на высоте, собиралась в полосы и клубилась медленно, как дым без источника. Под ними — облака, белые, густые, и сквозь них — ничего, пропасть.

На большой скале сидело шесть икранов.

И один — летел.

Нейтири увидела его сразу.

Чёрно-синий — цвет был особенным, не просто тёмным синим, а тем оттенком, который бывает у ночного неба за секунду до рассвета, когда темнота ещё есть, но свет уже начинается. Красные отметины под крыльями — яркие, почти светящиеся, не орнамент, а предупреждение: я здесь, я быстрый, я не ваш. Он шёл в восходящем потоке от ущелья — именно там, где сказал Нгуро — и скорость у него была такой, что Нейтири несколько секунд просто смотрела, забыв думать о чём-то ещё.

Он делал круг — широкий, с наклоном, почти вертикальным на вершине дуги. Это был не полёт с целью, не охота, не территориальный облёт. Это было... другое. Она не сразу нашла слово. Потом нашла.

Радость.

Он летел ради самого полёта.

— Вот он, — сказал Нгуро тихо, рядом.

— Вижу.

— Красивый.

— Да. — Нейтири не отрывала взгляда. — Он знает, что красивый?

— Икраны не думают о красоте. — Нгуро. — Они думают о скорости, высоте, территории, еде. Красота — это наш способ видеть то, что работает хорошо.

— Он работает хорошо.

— Очень.

Нейтири смотрела, как он заходит на второй круг — ещё быстрее, ещё круче, как будто проверяет, сколько можно. Как будто ему интересно, где предел.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Он похож на меня.

Нгуро посмотрел на неё. Потом — на икрана.

— Да, — сказал он. — Немного похож.

— Тогда мы поймём друг друга.

— Или не поймёте совсем. — Нгуро. — Похожие характеры — это либо очень хорошо, либо очень плохо. Середины нет.

— Я выбираю хорошо.

— Он выбирает отдельно от тебя.

— Знаю. — Нейтири выпрямилась — полностью, спину прямо, плечи назад, голову вверх. — Именно поэтому сейчас всё решается.

— Как ты будешь привлекать его внимание?

— Никак, — сказала Нейтири. — Буду стоять.

— Просто стоять?

— Да.

— И?

— И смотреть. И позволить ему решить — интересно ему или нет.

Нгуро молчал.

— Это правильно? — спросила она.

— Не знаю правильного способа, — честно сказал Нгуро. — Я знаю способ, который сработал у меня. Знаю способы, которые слышал от других. Но твой — я не слышал. Это может означать, что он неправильный. Или что ты первая, кто так пробует.

— Мне подходит второе.

— Знаю. — Нгуро отошёл назад — к стене скалы, подальше от края, туда, где его не было видно с воздуха. — Иди. Я здесь.

Нейтири вышла на самый край площадки.

--

Встала.

Смотрела на икрана.

Он не обращал на неё внимания — ещё не видел или решил пока не видеть, что тоже было возможно. Делал свои круги, снижался, снова набирал высоту в потоке, разворачивался — широко, с тем качеством движения, которое у прирождённых летунов: не думают о полёте, просто летят.

Нейтири стояла.

Ветер на этой высоте был настоящим — не лёгким лесным дуновением, а полноценным горным ветром, который трогал её косы, охлаждал кожу, пах камнем и высотой и чем-то, что было выше всего остального — разреженным воздухом, тем слоем, куда люди почти не поднимаются, а икраны живут постоянно.

Она не двигалась.

Не звала.

Не делала жестов.

Просто — стояла на краю и смотрела на него.

И через Эйву — не намеренно, просто потому что Эйва была везде, в скалах и в воздухе и в самих икранах, потому что Эйва — это всё живое — она чувствовала его. Не как зверя, не как опасность, не как цель. Как — существо. Отдельное, со своим внутренним ритмом, со своим характером, который читался даже на расстоянии: нетерпеливый, любопытный, не злой — просто не терпящий того, что ему не нравится, и не скрывающий этого.

Что-то похожее на улыбку прошло по её лицу.

Потом икран изменил траекторию.

Это было едва заметно — не разворот, не снижение, просто чуть иной угол следующего витка. Чуть ближе к площадке, где стояла она. Ещё один круг — ещё ближе. Он не смотрел на неё — или смотрел, и она не могла это определить с такого расстояния.

Она продолжала стоять.

Третий круг — и он был уже близко. Метров двадцать, может — пятнадцать. Она видела красные отметины отчётливо — они были не просто яркими, они были сложными: не полосы, а что-то вроде узора, своего, как у каждого На'ви свои полосы. Она видела глаза — жёлтые, светлые, смотрящие на неё.

Смотрящие прямо на неё.

Он видел её.

И не ушёл.

Четвёртый круг — и он снизился, прошёл совсем близко, и его крыло — огромное, в несколько метров — прошло над ней с тем звуком, который бывает только у больших крыльев: не хлопок, не свист, а что-то плотное, как удар воздуха.

Нейтири не пригнулась.

Стояла.

Смотрела на него — когда он уходил, когда делал следующий разворот, когда возвращался. Их взгляды встретились ещё раз — и на этот раз она что-то почувствовала: не через Эйву, напрямую, просто как чувствуют, когда существо напротив тебя решает что-то важное.

Он снизился на площадку.

Не на неё. На край, метрах в пяти. Сел — неловко, с тем острым разворотом крыльев, который бывает при быстрой посадке, когда скорость высокая. Сложил крылья. Посмотрел на неё.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Икран был большим — больше, чем казался в воздухе. Длина тела — метров восемь, крылья в размахе — пятнадцать, может больше. Голова — похожая на что-то древнее, острая, с двумя парами глаз. Чёрно-синяя кожа вблизи была не однотонной — в ней были оттенки, переходы, и в тени она была почти фиолетовой, а на свету — той самой цвет ночного рассвета.

Он смотрел на неё и издал звук — не рёв, не крик, что-то среднее: низкое, вопросительное.

— Привет, — сказала Нейтири. Тихо. На языке Оматикайя — не потому что он понимал слова, а потому что интонация была важнее слов. — Ты очень быстрый.

Икран переступил — нервно, не привыкший стоять долго.

— Я знаю, — сказала она. — Ты не привык стоять. Ты привык лететь. — Она сделала шаг — медленно, один шаг. — Я тоже.

Он не улетел.

— Я слышала про тебя. — Ещё шаг. — Говорят, ты сбросил троих. Я не знаю, были ли они плохими или просто не твоими. Скорее всего — не твоими.

Три метра между ними.

Икран смотрел на неё — обеими парами глаз, что означало максимальное внимание, полное сканирование. Его хвост двигался медленно — не агрессивно, оценивающе.

— Я не буду тебе врать, — сказала Нейтири. — Мне страшно. — Она сделала ещё шаг. — Но я остаюсь. Потому что ты — мой. Я знаю это. И ты, думаю, тоже знаешь.

Два метра.

Икран вдруг оскалился — неожиданно, резко, с тем звуком, который бывает у существ, предупреждающих: я ещё не решил. Нейтири остановилась. Сердце — быстро, очень быстро, но она уже знала это чувство: бояться и оставаться — это не значит не чувствовать страх. Это значит чувствовать и всё равно.

— Хорошо, — сказала она. — Ты предупреждаешь. Это честно. — Она не двинулась. — Я тоже честная. Я не уйду.

Икран смотрел.

Долгая секунда — такая длинная, что в ней умещалось много: ветер, запах высоты, пульс крови в ушах, небо вокруг, пропасть внизу.

Потом он закрыл пасть.

И наклонил голову.

Нейтири выдохнула — один раз — и шагнула вперёд.

Часть четвёртая: Цэ'хэйлу

Соединение с икраном — это не то же самое, что соединение с Древом Душ.

С Древом — это огромное, медленное, глубокое. Как опускаться в тёплую воду, которая принимает тебя постепенно. С икраном — удар. Не болезненный — но мгновенный, без предисловий, без постепенности.

Нейтири прикоснулась цэ'хэйлу к его нервному пучку — тому месту у основания черепа, где соединение возможно — и мир исчез.

На долю секунды.

Потом вернулся — другим.

Это было сложно описать потом, когда Сильванин спрашивала. Нейтири пробовала: «Как вдруг оказаться в двух телах одновременно». Но это было неточно, потому что она не потеряла своё тело — она просто приобрела ещё одно понимание пространства, ещё одно чувство баланса, ещё один способ видеть мир.

Икран видел иначе.

Не хуже, не лучше — иначе. Четыре глаза давали объём, который она никогда не ощущала: пространство было трёхмерным не как концепция, а как реальность, которую чувствуешь всем телом. Она видела скалу под собой и небо над и горизонт по кругу — одновременно, без поворота головы. Она чувствовала воздух — не как температуру, а как текстуру, как живую среду, которую можно читать: вот поток идёт снизу, он тёплый и сильный; вот справа — холоднее, там нисходящий; вот впереди — турбулентность от скалы, там осторожно.

И она чувствовала — его.

Не мысли — икраны не думают словами. Но характер — да. То самое нетерпение, та любовь к скорости, то любопытство, которое она видела в его полёте. И что-то ещё — что-то, что она не ожидала: под нетерпением, под скоростью, под диким — одиночество. Не болезненное, не жалующееся. Просто — факт: он был один, и это было его нормой, но не его выбором.

Она это почувствовала — и он почувствовал, что она почувствовала.

И это было началом.

Потом — он дёрнулся. Резко, с той силой, о которой предупреждали: первое соединение — это всегда борьба, потому что два характера, два ритма, два способа быть в мире встречаются впервые, и это не мгновенная гармония, это — столкновение. Нейтири почувствовала, как он пытается разорвать соединение — не со злостью, с паникой: что-то чужое внутри, этого не было никогда.

— Тихо, — сказала она — не вслух, изнутри, тем местом, которым говорят с Эйвой. — Я здесь. Я не уйду. Ты не один.

Он дёрнулся снова — сильнее.

Нейтири держалась. Не силой — она не могла удержать его силой, он был во много раз тяжелее. Она держалась тем, чем удерживают не физическое: присутствием. Она была здесь — полностью, без остатка, без страха, который говорит «нет», — только с тем страхом, который говорит «и всё равно».

— Я слышу тебя, — говорила она. — Ты быстрый и ты один и ты устал от «один». Я тоже слышу Эйву так громко, что иногда больно. Мы похожи. — Пауза — внутренняя, не секунда, а мгновение. — Я твоя. Ты мой. Это навсегда. Я знаю, что ты не привык к навсегда. Но я тоже.

Третий рывок — слабее.

Четвёртый — совсем слабый.

И потом — что-то изменилось в качестве соединения: оно перестало быть борьбой и стало — разговором. Не словами — двумя ритмами, которые нашли общий такт. Не одинаковые — общий. Как два голоса в песне, которые поют по-разному, но вместе.

Нейтири стояла на краю скалы с закрытыми глазами и чувствовала это — то, для чего у неё не было слов и не будет никогда, потому что некоторые вещи живут только в опыте и умирают при переводе.

Цэ'вилу.

Второе дыхание.

Потом она открыла глаза.

И он смотрел на неё — теми жёлтыми, светлыми глазами, которые теперь видели её не как «странный вертикальный предмет на скале», а как — своё.

— Тсейя, — сказала она. — Синяя Молния.

Он издал звук — короткий, резкий, не агрессивный.

Согласие.

Нгуро смотрел на всё это от стены скалы.

Он стоял и не двигался с того момента, как она вышла на край. Наблюдал, как она ждала, как икран снизился, как она шла к нему — медленно, шаг за шагом — как прикоснулась цэ'хэйлу.

Когда она открыла глаза и посмотрела на него — он кивнул.

Один раз.

Она ответила тем же.

Этого было достаточно.

Часть пятая: Первый полёт

Цу'тей услышал, ещё прежде чем увидел.

Он стоял с Сильванин на верхней площадке — там, где они остались ждать — и смотрел на восточную сторону гор. Сильванин стояла рядом, с закрытыми глазами — она чувствовала через Тирей, которая в этот момент летела неподалёку и была её глазами там, где Сильванин не могла быть.

Потом Цу'тей услышал.

Тот звук — который бывает при быстром взлёте крупного икрана: плотный удар воздуха, похожий на гром, только короткий. Потом — другой звук, уже ритмичный, уже полётный.

Он поднял голову.

И увидел.

Тсейя шёл вертикально — прямо вверх, с той скоростью, которая на глаз казалась невозможной для существа такого размера. На его спине — Нейтири, и она держалась — не как человек, который боится упасть, а как человек, который уже понял: держаться — это не цепляться, это доверять.

Тсейя прошёл вертикаль, перевернулся на вершине дуги — и пошёл вниз, в пике, стремительно, с тем свистом, который бывает у очень быстрого движения в воздухе.

Цу'тей невольно сделал шаг к краю.

— Стой, — сказала Сильванин, не открывая глаз. — Она в порядке.

— Это безумие, — сказал Цу'тей. — Первый полёт — и сразу пике?

— Это Нейтири, — сказала Сильванин. — И это её икран. — Они подходят друг другу.

Цу'тей смотрел.

Тсейя вышел из пике — резко, с той перегрузкой, которая на земле ощущалась бы в ногах — и пошёл в горизонталь, набирая ещё скорость. Через несколько секунд они были уже далеко — к северным скалам, огибая их с той точностью, которая говорила: он знает эти горы наизусть.

— Быстро, — сказал Цу'тей.

— Очень, — согласилась Сильванин.

— Он самый быстрый на этих горах?

— По словам охотников — да.

— Она выбрала самого трудного.

— Она выбирает самое трудное всегда, — сказала Сильванин. — Ты это знаешь.

Цу'тей молчал.

— Цу'тей, — сказала Сильванин.

— Что?

— Что ты думаешь, когда смотришь на неё?

Долгая пауза.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Я твоя невеста. — Сильванин наконец открыла глаза и посмотрела на него. — И её сестра. Это делает это моим делом по двум причинам.

Цу'тей смотрел туда, где Тсейя делал ещё один круг — далёкий теперь, маленький на фоне скал.

— Она раздражающая, — сказал он.

— Это не то, что я спросила.

— Она упрямая. Она всегда права и всегда знает, что права, и это... — Он замолчал.

— И это что?

— И это — достойно уважения, — сказал он. Коротко. Как будто это стоило усилий — произнести. — Довольна?

— Это не всё, — сказала Сильванин.

— Сильванин.

— Я знаю.

— Ты знаешь — что?

— Что это не всё. — Она снова смотрела на небо. — Но это достаточно для сейчас.

Цу'тей ничего не ответил.

Смотрел на небо, где Нейтири летела на самом быстром икране в горах.

И выражение на его лице было таким, которого Сильванин раньше не видела.

На высоте всё было другим.

Нейтири знала это умом — Сильванин рассказывала, Нгуро рассказывал, она сама видела сотни полётов снизу. Но знать умом — это не то же самое, что быть здесь. Здесь, на Тсейя, в воздухе между скалами Аллелуйя — она это знала по-настоящему.

Земля была где-то внизу, далеко. Облака были ниже. Она была — между ними, в той зоне, где нет ни земли, ни неба, только воздух и скорость.

Тсейя был скоростью.

Она чувствовала это через цэ'вилу — не как пассажир, а как участник. Когда он набирал скорость — она чувствовала это в груди, как вдох. Когда разворачивался — в теле, как поворот, мягкий и точный. Когда уходил в пике — желудок делал то, что желудки делают в пике, и она засмеялась — вслух, в ветер, который унёс смех немедленно.

Он услышал — не звук, ощущение.

И сделал то, чего она не ожидала: разогнался.

Ещё быстрее. Как будто её смех сказал ему: можно больше, можно ещё — и он принял это как разрешение и как вызов одновременно.

— О! — сказала Нейтири — это не было словом, это был звук.

Тсейя шёл теперь так, что воздух давил на неё физически — не больно, но ощутимо, как плотная стена, которую проходишь насквозь. Скалы мелькали по сторонам — близко, очень близко, и она понимала, что не должна думать о том, насколько близко, потому что он знает, где они, и доверять ему значит не думать о расстоянии.

Она не думала.

Она летела.

Первый раз в жизни — по-настоящему. Не по корням Дом-Древа, не по лесным тропам — по небу, без земли под ногами, без ничего, только воздух и скорость и Тсейя под ней, живой и быстрый и — её.

Они вышли на открытое пространство — там, где горы расступались и был виден весь западный горизонт: лес внизу, зелёный и синеватый, уходящий до края видимого мира. Дом-Древо — маленькое отсюда, видное только потому что она знала, куда смотреть: тёмная масса над лесом, огромная даже на таком расстоянии. Небо над горизонтом — тем особым цветом, который бывает только с высоты и только над Пандорой: не синим и не зелёным, а тем, что между, с прозрачностью, которую не бывает снизу.

И кольца Полифема — видные здесь отчётливо, серебристо-белые, разрезающие горизонт.

Нейтири остановила дыхание.

Не потому что нечем дышать — воздух здесь был прозрачным и холодным. Просто — потому что некоторые виды требуют тишины даже внутри.

Тсейя замедлился — сам, без её команды. Почувствовал, что ей нужно остановиться.

Они парили — медленно, широким кругом, используя восходящий поток, без усилий, просто — были в небе.

Нейтири смотрела на мир.

Её мир. Её лес. Её Дом-Древо — маленькое и огромное одновременно. Её горы, её небо, её — всё, что она знала с рождения и никогда не видела вот так, сверху, целиком.

— Вот оно, — сказала она тихо.

Тсейя сделал звук — не вопросительный. Просто — ответный.

— Знаю, — сказала она. — Ты это видишь каждый день. Покажи мне ещё?

Он набрал скорость.

Часть шестая: Возвращение

Они приземлились у Дом-Древа, когда день уже клонился к вечеру.

Приземлились — это было сказано мягко. Тсейя делал посадку так, как делает всё остальное: быстро и без лишних компромиссов. Нейтири успела пригнуться ровно в ту секунду, когда надо было пригнуться, и это тоже было частью цэ'вилу: она начинала понимать его на долю секунды раньше, чем он делал.

Тсейя сложил крылья. Переступил. Издал тот звук, который она уже начинала различать: это было «я здесь, я в порядке, можно отпустить».

Она съехала с него — ноги коснулись земли, и земля после нескольких часов воздуха ощущалась как что-то неожиданно плотное и неподвижное. Ноги чуть подогнулись — рефлекторно, тело ещё помнило ритм полёта.

Тсейя смотрел на неё.

— Хорошо, — сказала она ему. — Иди.

Он издал звук. Потом — развернулся, разбежался — короткий разбег, четыре шага — и ушёл в небо. Вертикально. Как всегда.

Нейтири смотрела, пока он не скрылся за кронами.

— Он уходит? — спросил голос.

Конто. Который каким-то образом оказался здесь — у южного корня, с видом нави, который ждал и делал вид, что случайно проходил мимо.

— Горы его дом, — сказала Нейтири. — Он вернётся, когда позову.

— Ты уверена?

— Да.

— Но—

— Конто, — сказала Нейтири, — это цэ'вилу. Я уверена.

Конто смотрел туда, где исчез Тсейя.

— Быстрый, — сказал он.

— Очень.

— Самый быстрый, что я видел.

— Я знаю, — сказала Нейтири. И в её голосе было то, чего раньше не было — что-то, что трудно назвать гордостью, потому что гордость — это про себя. Это было про них обоих. Про то, что они нашли друг друга. — Это мой.

Конто посмотрел на неё.

— Ты светишься, — сказал он.

— Это биолюминесценция, — сказала Нейтири. — Она у всех.

— Нейтири. Ты светишься иначе. — Он говорил серьёзно, без обычной своей лёгкости. — Я вижу разницу.

Нейтири посмотрела на свои руки.

Может быть, он был прав. Она не знала, как выглядит снаружи. Изнутри — да, что-то изменилось. Не только цэ'вилу, не только первый полёт. Что-то, что давно должно было встать на место, и сегодня встало.

— Идём, — сказала она. — Нгуро голодный.

— Нгуро всегда голодный.

— Именно. Значит, нечего ждать.

Они пошли.

Ужин был у общего огня.

Нейтири сидела рядом с Сильванин — они всегда сидели рядом, это было частью ритуала вечера, такого же привычного, как дыхание. Нгуро был напротив — с едой и тем выражением человека, который сделал всё что мог и теперь может есть с чистой совестью. Цу'тей сидел дальше — не с ними, но и не на другом конце костра, что было, по меркам Цу'тея, почти рядом.

— Расскажи про первый полёт, — сказала Лируэ — она тоже была здесь, и Тая, и несколько других, кто вырос вместе с ними и кому было интересно.

— Быстро, — сказала Нейтири.

— Это всё?

— Это главное.

— Нейтири! — Лируэ засмеялась. — Мы ждали весь день!

— Ладно. — Нейтири подумала. — Сначала страшно. Потом — слишком быстро для страха. Потом — больше ничего, кроме неба.

— Небо какое?

— Другое. — Нейтири искала слово. — Снизу небо — это потолок. Сверху — ты внутри него. Это не потолок. Это... — Она покачала головой. — Нет слова.

— Попробуй.

— Это то место, — сказала она медленно, — где ты понимаешь, что мир больше, чем ты думал. Не как идея. Как факт. Под тобой — весь лес. И Дом-Древо — маленькое. И горы — маленькие. И понимаешь: всё, что ты знаешь — это часть. Маленькая часть.

Тишина у огня.

— Это грустно? — спросила Тая.

— Нет. — Нейтири. — Это — правильно. Когда знаешь, что ты маленькая часть большого — ты не меньше. Ты лучше понимаешь, где ты.

Конто тихо сказал:

— Это звучит как Нгуро.

Нгуро, не поднимая взгляда от еды:

— Это звучит лучше, чем Нгуро.

— Ты согласен с ней?

— Я её учил. Было бы странно не соглашаться.

— Значит, это твои слова?

— Нет, — сказал Нгуро. — Это её слова. Я учил её думать, а не что думать. — Это разные вещи.

— Всё разные вещи, — сказал Конто.

— Именно, — согласился Нгуро.

— Это раздражает.

— Привыкнешь.

— За сколько?

— За жизнь, — сказал Нгуро. — Примерно.

Конто посмотрел на него.

— А если жизнь короткая?

— Тогда, — сказал Нгуро без паузы, — раньше раздражаться перестанешь. Тоже неплохо.

Смех у костра — тот тёплый смех, который бывает поздним вечером у огня, когда день был трудным, но хорошим, и усталость приятная, и рядом свои.

Нейтири смотрела на огонь и думала о небе.

О том, что завтра она позовёт Тсейя.

О том, что теперь у неё есть небо.

О том, что лес внизу, когда смотришь сверху, выглядит целым — без шрамов, без расчищенных участков, без датчиков. Просто лес, зелёный и живой, от горизонта до горизонта.

Может быть, думала она, именно поэтому икраны не воюют.

Может быть, с высоты — мир слишком красивый, чтобы тратить его на это.

Но они воевали — она это знала. Защищали небо. Защищали гнёзда. Защищали своих.

Значит, думала она, красота — это не причина не защищать. Красота — это причина, почему стоит.

Рядом Сильванин тихо сказала:

— О чём думаешь?

— О небе.

— Понравилось?

— Да, — сказала Нейтири. — Очень.

— Ты вернёшься завтра?

— Да.

— И послезавтра?

— Да.

— И всегда?

Нейтири посмотрела на сестру.

— Всегда, — сказала она.

Сильванин кивнула. Ничего больше не нужно было говорить.

Огонь горел.

Пандора ночью пела свои обычные песни.

И где-то в горах Аллелуйя — в восточных скалах, там, где сильнее всего восходящий поток — чёрно-синий икран с красными отметинами под крыльями сидел на краю и смотрел на звёзды.

Или — нет.

Скорее всего, он летел.

Потому что он был из тех, кто всегда летит.

Эпилог главы

Записано Нгуро, охотником клана Оматикайя, в ту же ночь, через Эйву:

«Я видел много Икранимойя.

Первая — моя собственная. Потом — когда сопровождал других.

Каждый раз — по-разному. Некоторые выбирают икрана быстро, с первой попытки. Некоторые — долго, несколько часов, пока не найдут своего. Некоторые не находят в первый день.

Нейтири стояла на краю скалы и ждала.

Просто ждала. Не звала. Не делала жестов. Не пыталась привлечь — стояла и смотрела на него, и это было всё.

Он прилетел сам.

Потом я видел цэ'хэйлу — я не видел его, конечно, но видел её лицо. Это иногда лучше, чем видеть само соединение: лицо человека, когда всё происходит — это честнее. Там нет контроля. Там всё как есть.

Она держалась.

Я думал — момент, когда она держалась, — это был лучший момент дня.

Потом я видел первый полёт и понял: нет. Лучший — это когда она засмеялась в воздухе.

Такой смех бывает один раз в жизни. Первый раз — когда понимаешь, что мир даёт тебе именно то, что ты есть.

Я не забуду этот звук.

— Нгуро»