Незаслуженное тепло (джен)

Д-16 никогда не стремился к политике. Для него, простого шахтёра с окраин Каона, политика выглядела, как массивный кусок непробиваемой породы, наполненной скраплетами. Но рабские условия труда не оставили других опций — и он, осознавая возможные риски, всё же собрал профсоюз.

Это стало первой контрольной точкой, определившей его будущее — и будущее всего Кибертрона. Но в тот момент он мыслил совсем другими, более камерными масштабами. Ибо, за исключением самих смен, ему приходилось трудиться над речами, следить, чтоб участники профсоюза не подвергались травле — и в целом, вести себя в крайней степени ответственно и рационально.

Политика всё ещё отвращала его. Но куда сильнее отвращали действия Совета и автоботов, поддерживающих его. Он ненавидел их всех: каждого поголовно, кого знал, кого ни разу не встречал, о ком слышал. Ненавидел — и хотел, чтобы они покрылись коррозией и разложились в Море ржавчины! За каждого погибшего собрата, за каждую угнетённую искру, за каждого — включая себя. Уязвлённое чувство справедливости и ненависть горели в нём вечным огнём, побуждая взбираться всё выше, становиться известным в широких и крайне недовольных его действиями кругах…

Вспоминая об этом сейчас, Мегатрон замечал, что ничего не изменилось. Четыре миллиона лет войны не сдвинули общество ни на вун.

Совет снова собрался.

Автоботы снова установили свою власть.

Простые кибертронцы снова работали до скрипа шестерней.

Он, Мегатрон, снова был бесправным винтиком, исполняющим свою функцию для ненавистного режима.

От прежних времён отличались лишь две детали. Во-первых, у него больше не было сил на новую войну. Даже с отключёнными болевыми рецепторами он ощущал давление собственного корпуса на внутренние системы. Старые ранения и контузии плохо сочетались с конструкционно неподходящим альтмодом, особенно учитывая, что он пренебрегал трансформацией. А во-вторых, у него появилась неожиданная ответственность.

Он отвернулся от панорамного окна, забавно маскирующего тюремную суть апартаментов, и уставился на принесённую Бамблби люльку. Спарклинг безмятежно дремал в ней, изредка лепеча что-то себе под нос. Это существо оказалось на удивление тихим; Мегатрон ожидал, что будет слушать истерики на протяжении пары декациклов и успел морально подготовиться к ним, но спарклинг напоминал о себе, лишь когда хотел энергон. В остальное время окружающий мир его, кажется, вообще не заботил. И Мегатрон прекрасно его понимал.

Никогда прежде он не видел себя в роли опекуна. И до сих пор, спустя пару орнов, не верил до конца в реальность происходящего. Старскрим бы, услышав это, громко рассмеялся своим пронзительным писклявым голосом. Хорошо, что его здесь не было. И Мегатрон надеялся, что он не узнает об этой… неловкой ситуации.

Дверь открылась с привычными громкими щелчками, но теперь они раздражали больше прежнего; Мегатрон невольно думал о том, что они могут разбудить юную искру. Дёрнувшись от звука, он подошёл к люльке и проверил подопечного. Спарклинг всё так же тихо гудел воздушным клапаном, не реагируя на раздражители.

Прайм замер на пороге с коробкой, крепко прижатой руками к груди, и выглядел уставшим. Хотя Мегатрон и не помнил, когда он в последний раз сиял свежестью и бодростью. Заставил себя не помнить.

— Спрашивай, прежде чем являться, — глухо проворчал он, качнув люльку. — Если уж спихнул на меня опеку — уважай потребности спарклинга.

Прайм тяжело вздохнул и прошёл к обеденному столу. И с нескрываемой радостью заметил, что кубиков энергона стало меньше: сильно меньше того, что требовалось для кормления найдёныша. Он поставил коробку так тихо, как только мог, скинул крышку и принялся раскладывать на столе содержимое.

— Я ничего не «спихивал» на тебя, — заметил он, выуживая непонятный диск с иголкой. — Но… я буду предупреждать. Чтобы не тревожить юную искру, — он согласно кивнул и попытался улыбнуться. Мегатрон лишь надменно хмыкнул.

— Что это за устройства?

— Игрушки. Для него, — Оптимус указал взглядом на люльку. — Наши друзья прониклись земными идеями и сделали их…

— Наши друзья? Земными идеями? — Мегатрон не знал, от чего из этого ему более тошно.

— Я не углублялся в эту тему, но Бамблби и Тракс говорили, что игрушки способствуют развитию. По крайней мере, по мнению людей.

— И с каких пор мы слушаем людей?

Оптимус нахмурился и выпрямился, отвлёкшись от коробки. Истощение от последних ротаций, вызванное обострением на двух последних участках фронта, стёрло с его лица маску мудрости и покоя. А Мегатрон, увидев искреннюю усталость, даже немного просиял. Таким Оптимус нравился ему куда больше.

— Мегатрон. Скажи мне, ты знаешь, как заботиться о спарклингах?

— Рэтчет прислал инструкции. Про эти вещи, — он кивнул на игрушки, — там ни слова. Только про кормление, покой и обучение.

— И ты впрямь думаешь, что этого достаточно? Мы сами играем в игры, так чем спарклинг отличается от нас? К тому же, Бамблби сказал…

— Прайм, при всём уважении, если ты ещё раз упомянешь Землю, я ударю тебя в лицо.

Оптимус хотел продолжить, но понял, что Мегатрон не шутит; Мегатрон вообще никогда не умел шутить несерьёзно. Поэтому Оптимус, недовольно пробурчав, молча вернулся к разбору коробки.

Но молчание закончилось быстрее, чем Мегатрон успел ему порадоваться.

— Ты знаешь… Нам не обязательно и дальше быть врагами. Мы уже проходили этот этап.

— Нет. Тогда всё было иначе.

Оптимус улыбнулся.

— Не ты ли назвал меня «последним ботом на всём Кибертроне, которого пожалеешь»?

— Это было ребячество, — Мегатрон еле сдержал ухмылку, когда вспомнил былые времена. Всё было проще, чище. И ненависть, пусть и зрела, была не столь всеобъемлющей. — И я тогда изменил своё мнение, — он нахмурился, уставившись на Прайма. — Не взывай к ностальгии, Праймуса ради. Ты выше этого.

— Хорошо, не буду, — Оптимус выставил ладонь, стараясь улыбнуться. Получилось не очень. — Но нам и правда пора перестать враждовать. Мы подаём плохой пример…

— Не начинай! — Мегатрон наконец повернулся к нему всем корпусом, и от его поля разошлись волнами нервные импульсы. — Не смей говорить это. Мы должны были уйти в изгнание — это был бы хороший пример! Но ты, — он выпрямился, на миг вернув себе надменность десептикона, — захотел власти.

— Я хочу не власти. Я хочу исправить сотворённый нами хаос. Но мы должны сделать это вместе, — Оптимус хотел говорить тихо и спокойно, однако вокодер, как и манипуляторы, не переставая дрожал. К этому разговору он был не готов. И не знал, будет ли готов когда-то. — Ладно, — он прогнал горячий от напряжения контуров воздух и отодвинул коробку. — Забудь. Заботься о спарклинге, как считаешь нужным. Я… не могу помочь, если ты сам этого не желаешь.

— А я и не говорил, что мне нужна помощь, — Мегатрон отвернулся, чувствуя, как кипит процессор.

Оптимус не стал упоминать, что Рэтчет передал ему данные из медкарты Мегатрона. Не стал говорить, что и без этих данных видел угасание его искры. Решил, что вообще не стоит ничего говорить — но и уходить не стал. Впервые за декацикл у него появилась возможность поговорить — или посидеть рядом — без нужды срочно бежать по делам. И за предоставленное время он собирался выяснить, что у Мегатрона на искре.

Но тот больше ничего не сказал. Спарклинг вскоре проснулся, и Мегатрон аккуратно сгрёб его в ладонь — это существо всё так же оставалось поразительно маленьким и беззащитным. Мегатрон и не видел прежде кибертронца с таким хрупким крошечным корпусом.

Он сел за стол, стараясь не обращать внимания на Прайма, и взял перламутровый кубик энергона. Спарклинг сразу потянулся к нему, как турболис, почуявший пищу. Маленькие манипуляторы в ещё не до конца сформированной оболочке поднялись за кубиком и обхватили грани, как только он приблизился к несмышлёному лицу.

Оптимус не верил оптике: Мегатрон даже не осознавал, что улыбался. Точнее, его уголки губ выгнулись в чём-то, отдалённо напоминающем робкую усмешку. Оптимусу было непривычно видеть его таким… неопасным. Не маниакальным и не угнетённым — а сосредоточенным и довольным. Процессор невольно замкнуло, а память сохранила этот момент быстрее, чем Оптимус успел подумать об этом. Ему Мегатрон так не улыбался уже очень, очень давно.

Однако, он помнил, что так было не всегда. Он помнил себя ещё юным, всего пары сотен циклов от ковки, архивистом. Помнил, как его ещё могло удивлять устройство их мира, как он испытывал к нему неприязнь — а может, и саму ненависть.

Он помнил, как пришёл на одно из организованных Д-16 собраний профсоюза, чтобы вписать это событие в очередную базу данных для архива. Помнил толкучку в низком, едва ли не подсобном помещении. И помнил, как его с ходу захватила речь: словно простой шахтёр мог заглянуть ему в душу и воплотить в слова мысли, которые прежде даже не могли оформиться в стройную форму.

— Мы батрачим по три, а то и четыре смены подряд, без выходных и отпуска! А наши лидеры в этот момент пируют в своих башнях и подписывают законы, которые лишают нас энергона! — Д-16 активно жестикулировал, выступая перед публикой не хуже артиста. — Мы должны указать им, где они не правы!

Орион Пакс был уверен, что услышит сейчас один из призывов к терактам. Ему говорили об агрессивной риторике шахтёров — и он приготовился как записывать услышанное, так и вызвать полицию. А толпа, давящая со всех сторон и согласно орущая лозунги, лишь усиливала тревогу.

— Я предлагаю составить петицию. Мы должны показать этим зазнавшимся ублюдкам, что тоже имеем права!

На миг образовалась тишина. Кто-то прокашлялся от пыли, кто-то озадаченно переглянулся с коллегами. Орион завис с датападом, поняв, что уже начал описывать призывы к терактам. Заранее. И не понимал, почему.

Возможно, влияние наставников в архиве и правда оказалось слишком… безраздельным. От резко накатившего стыда, казалось, заискрила проводка, и Орион поскорее стёр запись — полностью, чтобы составить в новом, не таком обличающем тоне.

— Петиция? Разве мы не собирались заявить о себе громче? — раздалось из толпы, и Д-16 сразу же повернулся к спросившему с лёгкой пренебрежительной улыбкой.

— Нет, это неэффективно. Мы поговорим с системой… — он скосил взгляд, и Орион поймал его на себе, — на её языке.

Понять двусмысленно было невозможно. Д-16 заметил чужака — высокопоставленного, по их меркам, чужака — и собирался воспользоваться этой новой переменной. Когда выступление закончилось, а шахтёры и несколько идейных ботов разошлись, освободив негласного предводителя от разговоров, он не преминул уделить внимание Ориону.

Орион ждал этого разговора и успел набросать несколько путей развития диалога, заранее подготовив аргументационную базу. Хотя когда Д-16 приблизился, неожиданно оказавшись чуть ли не в два раза больше по всем направлениям, заготовки на миг спрятались поглубже в процессор вместе с уверенностью.

— Ты же из служащих при Совете? Твой блестящий металл и встревоженное поле выдают тебя, — его голос вне выступлений оказался холодным и отстранённым. Орион едва подавил позыв спрятать голову в корпус.

— Из архива. Да. Я пришёл записать твоё… ваше выступление.

— Забей на формальности, — Д-16 сморщился и пригнулся к Ориону. — Мне плевать, чем ты занимаешься. Таких, как ты тут не ждут.

Орион ошалел от такой наглости.

— Позвольте! Вы только что говорили про права — и теперь вот так высказываетесь о том, кто отличается от вас?

— Ты и такие, как ты — последние боты на всём Кибертроне, которых бы я пожалел, — Д-16 фыркнул и выпрямился. — Но раз уж ты приехал и всё ещё не вызвал полицию, может, мы сможем поговорить. Только не здесь.

Какая-то частичка искры твердила Ориону, что идти за шахтёром — ужасная идея. Но остальная, бо́льшая часть, стремилась услышать его предложение. В то время Орион даже не задумывался, что Д-16 мог попросту убить его. Или, как минимум, измордовать на всю оставшуюся жизнь.

Они вышли на крышу того же здания: оно тонуло среди высоток, которые невольно давили на процессор массивными геометрическими формами. Агрессивные яркие огни вывесок и окон в Каоне сильно контрастировали со строгой золотистой палитрой Иакона; Орион прибыл сюда пару орнов назад и всё ещё не привык к этому.

Д-16 тяжело осел на вентиляционный короб и скрестил манипуляторы. Он выглядел, как начальник, готовый отчитать подчинённого.

— Тебя же послал Совет? Чтобы узнать, когда мы планируем теракт?

Вопрос в лоб, мимо всяких приличий, выбил Ориона из колеи.

— Мне приказали… следить за настроением рабочих и докладывать, — смягчил он.

— И что ты доложишь?

— Пока ничего. Пока вы… не опасны.

Д-16 подпер челюсть ладонью и задумчиво уставился мимо архивиста. Орион понятия не имел, о чём тот думает, но стоять перед незнакомцем, как провинившийся, ему не нравилось. Тяжело вздохнув, он отошёл к краю крыши, чтобы отвлечься на виды города.

— А ты сам? — вдруг спросил Д-16, посмотрев на иаконца. Тот удивлённо повернулся. — Что ты думаешь о действиях Совета?

— Вы правы, — без промедления ответил Орион и сам удивился, как легко выдал правду. — Изменения необходимы. И я не ожидал, что вы предложите действовать через петицию, а не силу.

Д-16 как-то недобро усмехнулся, но Орион слишком сосредоточился на своих мыслях, чтобы заметить это.

— Нас слишком мало. Не будет шансов против Совета, даже тут, в Каоне. Поэтому для начала мы попробуем решить всё мирно.

— Для начала?.. — Орион скуксился.

Увидев реакцию, Д-16 вскинул надбровную дугу и вздохнул. Этого бота требовалось проверить, прежде чем хоть немного подпускать к делам.

— Скажи, ты действительно хочешь поменять систему? Потому что мне интересно… — он соскочил с короба, приземлившись с тяжёлым металлическим лязгом. Он добрался до архивиста за пару широких шагов и уставился на него с нескрываемым вызовом. — Зачем это нужно такому, как ты? Блестящей, — он стукнул по корпусу Ориона, и тот невольно дёрнулся, — новенькой модели, созданной для работы с данными в стенах архива. Что могло побудить тебя на согласие со мной?

Орион и правда был «блестящей новенькой моделью», выкованной для простой, требующей усидчивости и спокойствия архивной деятельности. Однако это не означало, что его всё устраивало.

— Я… не поддерживаю угнетение. Все мы должны быть равны перед законом, — он отошёл на пару шагов, оказавшись близко к парапету. Поле Д-16 давило на его собственное, словно пытаясь поглотить.

— Ты уже сделал что-то по этому поводу? — Д-16 шагнул ближе, не выпуская архивиста из зоны воздействия. Дальше был только край крыши. — Или горазд только глоссой трепать? — он сощурил яркую алую оптику, глядя Ориону прямо в искру.

Та пугающе вибрировала, как примагниченная. Орион никогда не испытывал такого: необъяснимой смеси недоверия и страха, идущих из процессора, и тяги, идущей из искры. Но это совершенно точно было ненормально, и он бы с радостью сбежал, придавленный чужим полем. Однако ноги не давали сдвинуться с места.

— Я… ну… — он хотел было начать оправдываться и искать отговорки — он умело пользовался этим на работе. Но в последний момент понял, что ничем Д-16 не обязан. — Я не знаю, что делать. Подумал, что если попрошу направить меня сюда, если увижу процесс изнутри — наконец пойму порядок действий. Может, составлю какой-то план… Петиция — хорошая идея. Может, я смогу протолкнуть её наверх.

Д-16 пристально изучал архивиста, пока тот торопливо изъяснялся. Ему не было никакого доверия, потому что он привык: боты или врут, или глупы. А этот подходил под обе категории разом.

— Имя.

— А?

— Скажи своё имя. Или номер.

— Орион Пакс, — выдал он быстрее мысли, лишь после задумавшись о том, как опасно называть его каонцу. Особенно после их щепетильного разговора.

— Орион Пакс… — повторил Д-16, и его интонация отозвалась в Орионе дрожью, словно он перепил сверхзаряженного. — Хорошее имя. Я иногда забываю, что не всем выдают серийные номера.

Ориону становилось всё некомфортнее с каждым нанокликом, проведённым рядом с Д-16. Он машинально сделал ещё шаг назад — совсем забыв, что крыша кончилась. И успел только удивлённо ахнуть, когда шахтёр подловил его, неприятно врезавшись пальцами в лобовое стекло. Створка скрипнула и чуть приоткрылась от тяжести, когда Д-16 рванул его на себя и резко отпустил. Орион едва удержался, чтоб не свалиться лицом в пол, и ошеломлённо раскрыл оптику. А Д-16, не выдержав, гулко посмеялся.

Теперь он мог поверить, что архивист просто глупый. Но это даже забавляло: в его окружении уже давно не было таких кадров. Не пряча улыбки, он снова стукнул его по корпусу — туда, где металл загнулся от усилия.

— Приведи себя в порядок, Пакс. И если хочешь «понять порядок действий», буду ждать тебя на собрании через три орна. На том же месте.

— Меня никто не называет Паксом, — Орион скуксился, но было очевидно, что это игра. На его лице зарождалась неловкая улыбка. — Для всех я Орион.

— А мне какое дело? Пакс звучит не так официально.

Орион замер в замешательстве. Отсутствующие манеры Д-16 шли вразрез с привычными паттернами общения — но он понял, что это… было даже интересно. И хотя от шахтёра всё так же исходило давящее поле, он постарался не акцентировать на нём внимание.

Сейчас Мегатрон выглядел совершенно иначе. Погружаясь в флешбэки, Оптимус каждый раз ловил себя на том, как сильно их преобразила — или извратила — война. Конечно, миллионы лет жизни тоже оставили свои отпечатки, но это было совсем не то же, что миллионы лет бесконечного противостояния. Сами их искры, казалось, изменили свои вибрации — хотя их ещё тянуло друг к другу так, что Оптимус с трудом молчал об этом.

— Если ты принёс, что хотел — уходи.

Он вынырнул из мыслей и уставился на Мегатрона. Тот уже накормил спарклинга и теперь качал его в ладони, буравя Оптимуса оптикой.

— У меня есть немного времени…

— Проведи его с Элитой. Или своими друзьями. Или где-нибудь ещё, но подальше от меня, — Мегатрон скривился и отвернулся к мурлыкающему под нос спарклингу.

Нет, это было невозможно вынести. И Мегатрон прекрасно понимал, как грубо звучат его слова. Оптимус вскочил из-за стола, едва не роняя стул. Измождённое прежде лицо исказила обида пополам с болью, которые не могли спрятаться под привычной маской.

— Что? Знаменитое терпение Прайма дало трещину? — позлорадствовал Мегатрон, встав, чтобы уложить юную искру.

И правда. Если бы он не упомянул это, Оптимус бы высказал всё, что думал об отношении к себе, о необходимости кооперироваться, о банальных манерах, о… Обо всём, на что Мегатрон смотрел свысока с момента активации! Но после пророненной издёвки Оптимус лишь нехотя выдавил из воздуховодов горячие потоки, заставляя себя успокоиться. Оно того не стоило — этот конфликт того не стоил. Мегатрон и так соблюдал условия мира, скрепя сервы, и вряд ли бы смог стерпеть, начни они перепалку.

— Нет, — с трудом прошипел он, хотя трубы уже накалились, едва сдерживая выхлопы. — Но ты… должен обдумать своё поведение. Такое неуважение…

— Уйди, Прайм. Оставь пустые нотации. Я не твой приятель-автобот, чтоб слушать их, — уложив спарклинга, Мегатрон повернулся к Оптимусу с усталостью в оптике. — Не усугубляй наше положение своей «праведностью».

— Праведностью… Хорошо.

Нахмурившись, Прайм выпрямился и обвёл Мегатрона изучающим взглядом. Хотелось сказать так много — но не было никаких сил и желания на очередной конфликт. Не после бессонных ночей, проведённых в попытках погасить боестолкновения на оставшихся участках фронта. Оптимус так надеялся спокойно посидеть рядом, как до войны, но, очевидно, Мегатрона это заботило в последнюю очередь.

— Следи за спарклингом, — сказал он вместо цифрового урагана предъявлений, гудящих в процессоре, прежде чем развернуться к выходу.

— А ты за собой, — огрызнулся Мегатрон, глядя исподлобья.

Когда дверь с щелчком захлопнулась, Мегатрон осел на стул и закрыл лицо ладонью. Каждая новая встреча с Праймом становилась всё тяжелее, словно его корпус переламывало в челюстях дриллера. Искра непослушно билась в груди, и он не понимал, почему потерял способность заглушать её пульс. Возможно, ему следовало нагружать процессор сильнее — чтобы гасить мыслями шквал ненужных идей и переживаний.

Уважение. Слова Прайма об уважении бесконечно проигрывались заново, как забагованные данные.

Уважение. К тому, по чьей воле Мегатрон оказался узником. По чьей воле он был вынужден следовать приказам автоботов. К тому, у кого не осталось понятия чести, исходя из лицемерной политики.

Уважение. За что? За новый, демилитаризованный альтмод, постепенно разрушающий системы изнутри? За попытки стереть достоинство предводителя десептиконов?

Нет, уважать это было невозможно. Всё, что Мегатрон уважал в Оптимусе, тот же и похоронил, стоило закончиться войне. Потому что вести дела в «новом формате» было проще. Безопаснее. По-десептиконски оптимизированнее. Но Оптимус не считал себя десептиконом — и Мегатрон не считал его десептиконом. С точки зрения автоботов, Прайм нарушал свои же моральные законы.

Когда дверь захлопнулась, Оптимус остался стоять к ней спиной. Охраны не было — он отпустил и Клиффа, и Пауэрглайда, сославшись на то, что в случае чего сам справится с Мегатроном. Хотя ему просто не хотелось переживать о лишних сенсорах.

Трубы ныли от перегрева — и он наконец позволил себе задымить, крепко сжимая кулаки и денты. От напряжения, он чувствовал, вот-вот закоротит проводку. Он так редко позволял себе расслабиться — и именно сегодня, когда ему выпала возможность отдохнуть, он почему-то решил, что Мегатрон составит приятную компанию.

— Шлакова жестянка… — прошипел Оптимус на тяжёлом выдохе, уже не в силах сдерживаться. Усталость давила на эмоциональный центр, вытаскивая негодование против воли.

Лишь когда серый трубный дым рассеялся, он понял, что пора идти. У него было ещё немного времени, чтобы посидеть с Элитой и подзарядиться — раз уж не получилось достучаться до Мегатрона и в этот раз. Но искру грела упрямая, абсолютно нелогичная надежда на то, что однажды они всё же сумеют найти общий язык.