Blue days (гет)

— Это что? — спросил Луи, впервые за субботу выползший из своей берлоги для того, чтобы натащить в неё провианта и не вылезать из колды примерно до четырёх утра понедельника. 

Кухонный стол ломился от трехлитровых бутылок с пестрой газировкой, коробок с пиццей, суши и золотистых банок пива, запеленутых в шеренги полиэтиленом. Гастон как раз хвастался всем этим добром в истории, когда Луи вошёл, так что ему пришлось отскочить в сторону, чтобы не угодить в кадр. 

Маман оставила его «за старшего», когда укатывала в свою Италию на уик-энд вместе с Кончини, и это должны были быть лучшие выходные за последние два месяца, но его брат, как всегда, собирался все испортить.

— Тебе запретили устраивать тут всякое дерьмо, — напомнил Луи, но без особого энтузиазма. Если Гастон хотел творить херню — он творил херню, и не то, чтобы ему потом прилетало за это. 

Их мать считала, что в их возрасте нужно весело проводить время, и хотя она была немного недовольна тем, что в прошлый раз ей пришлось разбираться с «весельем» Гастона лично, все что она сделала — это прочитала им обоим лекцию о вреде наркотиков и пользе контрацепции и сказала Луи «приглядеть за братом», чтобы найти козла отпущения в том случае, если все снова выйдет из-под контроля. 

— Тебя это трахать не должно, — проворковал Гастон, с философским видом застывший перед буфетом, в котором Кончини хранил крепкий алкоголь и к которому — смешно сказать — запрещено было прикасаться без разрешения.

— Я д-даже не буду п-притворяться, что не сдам тебя, — буднично предупредил Луи, глотая предательскую слюну. От запаха пиццы можно было заплакать, но его только вчера выписали после очередного обострения, и хотя он был бы рад обойтись ещё пару недель без школы, платить за эти импровизированные каникулы воспалением всех возможных внутренностей ему больше не хотелось. Так что он стоически открыл холодильник и достал оттуда контейнер с малоприятной на вкус (если у этой дряни вообще был вкус) субстанцией, которую его гастроэнтеролог называл едой. 

— Да срать я хотел, знаешь, — Гастон с лёгким жизнерадостным звоном захлопнул дверцу буфета и заботливо водрузил на стол бутылки Хеннесси и Реми Мартена. 

Луи щелкнул кнопкой чайника, закинул свои недохарчи в микроволновку и прислонился к кухонному шкафу, глядя на брата, который фуфырился между делом в камеру своего телефона. Над волосами, обычно в хаосе вьющимися во все стороны, он явно бился в ванной не меньше получаса, потому что сейчас они были гладко зачёсаны назад — в пародии на марвеловского Локи, судя по черно-зелёному костюму, который он на себя напялил. 

Клоун. 

— Твои придурки б-будут?

— Че за тупой вопрос — будут, конечно, — фыркнул Гастон. — Так что советую тебе сдристнуть из дома раньше, чем они придут. 

Это было бы разумно. Но Луи так поступать не собирался. 

— Р-размечтался, — бросил он и резко заткнул пищащую микроволновку. — Я останусь здесь для того, чтобы б-бесить тебя. 

— Тогда старайся лучше, — усмехнулся Гастон, в очередной раз поправляя прическу. — Пока что я просто ловлю с тебя немного кринжа, и это скорее забавляет, чем бесит. 

Луи не успел хорошенько обдумать эту мысль, но в один момент ему показалось, что баланда в его тарелке отлично подойдёт к маскараду его брата, а в следующий ему заложило уши от пронзительно визжащего мата, которым разродился Гастон, когда по его волосам и одежде потекло пюре из спаржи. 

— Сука, я тебя угандошу! 

Он успел увернуться от первого удара и даже умудрился дать Гастону в ухо, но тот уже два года превосходил его по физическим параметрам, так что драки с братом обычно заканчивались для Луи разбитой рожей и выволочкой от матери. 

Очередная атака Гастона привела его котелок к столкновению с углом холодильника — не очень острым, но удар был достаточно сильным, чтобы у Луи потемнело в глазах. Следом он получил в живот и понял, что самое время ливать. 

Ворот толстовки врезался ему в горло, когда Гастон ухватился за его капюшон, но Луи все же удалось вывернуться и сбежать из кухни. В столовой он предусмотрительно уронил позади себя несколько стульев, а в гостиной швырнул в брата пультом от телевизора и даже попал, судя по озлобленному ору, так что ему удалось скрыться и юркнуть к себе прежде, чем Гастон догнал его и опрокинул на пол — что означало бы верное поражение, потому что сбросить с себя эту крысу-переростка было крайне непросто, даже для кого-то, кто весил бы больше шестидесяти килограмм. А Луи, к тому же, пришлось расстаться с довольно значительным количеством собственной массы в этом месяце — во имя психической свободы — и он был, мягко говоря, не в лучшей форме. 

Ещё несколько минут они насиловали дверь в его комнату с обеих сторон — Луи подпирал её всем телом и сжимал ручку до боли в запястьях, а Гастон долбился из коридора, извергая из себя потоки не особенно изобретательных ругательств со звуком, напоминающим вопящую овцу, потому что его голос, все ещё не избавившийся от подростковой ломки, подскакивал на пол-октавы выше обычного, когда у него горела жопа. 

А потом в холле раздался звонок, и веселье закончилось. 

— Считай, что тебе повезло, мудачила, — припечатал Гастон, со всей силы пиная дверь напоследок. — Только выйди — я тебя зарою. 

С этим он утопал вниз, и как только его сердитые шаги добрались до последней ступеньки лестницы, Луи отпустил дверную ручку и, трясясь от беззвучного хохота, сполз на пол. 

Ради этого стоило жить. 

* * *

Переступая порог шикарно особняка в одном из самых помпезных пригородов Парижа, Мари-Мадлен точно знала, что у нее не было ни одной разумной причины прийти сюда. 

Во-первых, она не праздновала Хэллоуин. И если бы бабушка Сюзанна увидела сейчас свою внучку в этой комнате, полной пьяных орущих подростков, разодетых в вырвизглазные наряды не слишком благочестивого свойства, у нее случился бы припадок. 

Во-вторых, последний раз Мари-Мадлен употребляла алкоголь в четыре года, в виде одеколона своего дяди — а чтобы вынести местную музыку в течение целого вечера нужно было как минимум наполовину состоять из пива. Или чего-то покрепче. 

В-третьих…

— Марион перетрахалась со всей школой, даже с уборщиком. 

— Вы видели её задницу? Она точно пластику делала. 

— Тайланд это реально кринж. 

— Я думала, они не такие бедные. 

— Его отец ездит на работу на метро. 

— Жеееесть. 

— Вы кстати слышали, что батя Лавалетта бухой подрался с кем-то на улице? 

— Рил? И че ему было? 

— Да ниче, ахах. 

— Девочкиии, что я вам сейчас расскажу… Короче, Шевретта развела Гастона на бабки. Набрехала его мамке, что беременна! 

— Лоооол. Ну и шлюха. 

Ладно, это было почти забавно. Мари-Мадлен даже улыбнулась — хотя и не без подспудного желания сделать фейспалм — и невольно покосилась на Гастона, который на спор с Шале уделывался в щи под бодренький ремикс. 

Был ли он в курсе, если об этой истории уже говорила вся школа? 

Даже если и да, вряд ли его интересовало то, что болтали у него за спиной — Гастон явно был парнем без комплексов. Он уже лишился верхней половины своего костюма, и судя по тому, что Шале обгонял его почти на целую банку пива, рисковал прощеголять в труселях до конца вечера. 

Мари-Мадлен решила, что такое зрелище её нервы сегодня не выдержат, и с неловкой улыбкой извинившись перед «девочками», стала пробираться к лестнице, которая вела на второй этаж — потому что именно там полчаса назад исчезла сволочь, притащившая её сюда. 

На самом деле, она не осуждала Леона за то, что он был экстравертом — по крайней мере, старалась (в конце концов, их тоже создал Бог). Но иногда ей хотелось произвести над ним некое насилие (разумеется, дружеское).

Для начала, то, что они вообще были здесь, а не сидели у него дома, поедая выпечку мадам Бутийе под старые ужастики, было более чем полностью виной Леона. Он целую неделю канючил о том, что его не отпустят на эту дурацкую вечеринку, если Мари-Мадлен туда не пойдет (потому что в глазах его родителей Мари-Мадлен была гарантом пристойности мероприятия).

«Только полчасика, и мы уйдем, если тебе не понравится!» 

Почему она до сих пор доверяла людям? 

Они торчали тут уже часа два, если не больше, а Леон ныкался от нее по всему дому, как пятилетний избалованный ребенок, который не хочет уходить из магазина с игрушками. 

Бродя по второму этажу, Мари-Мадлен мысленно молилась о том, чтобы не обнаружить его в одном из укромных уголков с какой-нибудь дрянью за щекой — местные развлечения наверняка не ограничивались алкоголем. Но в основном комнаты были либо пусты, либо заперты (в остальных случаях изнутри раздавались такие звуки, что заглядывать совсем не хотелось). 

Последняя дверь была открыта, и Мари-Мадлен готова была поспорить, что эта комната принадлежала Луи. Из-за царившего здесь бардака она напоминала огромный чулан с хламом: одежда (преимущественно черная) валялась вперемешку с грязными тарелками и упаковками из-под еды на всех возможных поверхностях — в той же куче школьные учебники, наушники, комиксы и смятая в небрежные комки изрисованная бумага. В углу, по соседству с одиноким кроссовком, пылилась гитара, а его не менее одинокий собрат валялся на противоположном конце комнаты, запинутый под кровать. Электронное пианино было завалено нотами — в тетрадях, папках и на листах А4 — и укрыто сверху толстовкой с логотипом какой-то группы. 

Замерев посреди этого бедлама, Мари-Мадлен внезапно представила, как Луи ежедневно просыпается на этой кровати посреди сбитого постельного белья, роется в горах неглаженой одежды и сидит перед монитором, скрючившись в креветку в окружении пустых пакетов из-под чипсов и банок газировки. Ничего удивительного, что у него были проблемы с желудком. 

Если бы Мари-Мадлен была его матерью, она следила бы лучше за тем, что он ест (и, возможно, заставила бы его прибраться). К счастью, она не была членом его семьи и вообще никак не была с ним связана, поэтому ей стоило убраться отсюда, пока он сам здесь не появился, но что-то — дурацкое чувство, которое на самом деле было частью её мотивации прийти сюда — заставило её остаться. 

Не то, чтобы она очень уж хотела увидеть человека, который так очевидно послал её к черту. Но две недели назад она нашла на своей парте две пачки носовых платков, и хотя Луи, кажется, прогулял абсолютно все уроки с тех пор, как они виделись в последний раз, вряд ли это могло быть презентом от зубной феи. 

Он так и не появился в школе, и Мари-Мадлен уже начала было думать, что его наконец-то отчислили, но когда она пришла к месье Люиню узнать, жив ли он вообще, куратор известил её о том, что её горе-напарник загремел в больницу и в ближайшее время в школе не появится. И ей должно было быть без разницы вообще-то, но что-то не давало ей покоя. Наверное, с ней что-то было не так. 

— Т-ты? — услышала она у себя за спиной и резко обернулась. Луи стоял на пороге комнаты примерно в том виде, в каком она ожидала его увидеть. То есть в трениках с отвисшими коленками и необъятном выстиранном свитшоте. Волосы, кажется, он не расчесывал все эти две недели. 

— И тебе привет, — бросила Мари-Мадлен небрежно. 

— Теперь ты м-меня с-сталкеришь? — вместо ответного «привет» спросил Луи и оглядел её с ног до головы.

Мари-Мадлен фыркнула. 

— Делать мне больше нечего. Я пришла на вечеринку твоего брата. 

— Ммм, — изрек он и швырнул на стол бутылку воды. — Т-только это м-моя комната. 

— Да, я догадалась, — сказала Мари-Мадлен, машинально засовывая руки в карманы юбки. — Но вообще-то я искала Леона Бутийе, а не тебя. Ты его не видел? 

— К-кто это? — поморщился Луи, плюхаясь в свое геймерское кресло, мерцающее в полутьме подсветкой. 

— Один мой друг. Он пришел сюда э-э-э… в костюме пива. 

Луи поперхнулся водой. 

— Н-нет, я его не в-видел, — вытерев рот рукавом, он бросил на Мари-Мадлен еще один взгляд и вдруг сказал: — Зач-четные колготки, к-кстати. Любишь м-мелодрамы? 

Мари-Мадлен опустила глаза на свои ноги. На ней был последний образ Лу Кларк из «До встречи с тобой» — он тоже был отчасти причиной, по которой она все же решилась посетить это дурацкое мероприятие. Ей очень хотелось выгулять этот наряд. 

— Вроде того, — ответила она, слегка смутившись.

— Я почему-то так и п-подумал, — сказал Луи и внезапно улыбнулся. 

Мари-Мадлен покосилась на него, стараясь не выглядеть шокированной. Она успела насмотреться на усмешки, закатывания глаз, презрительные хмыканья и брезгливые гримасы, но улыбался в её присутствии он определено впервые. Не говоря уже о том, что это, кажется, был еще и комплимент. Как мило. 

— Н-не осуждаю. Если что, — добавил Луи, делая еще один глоток из бутылки. 

— Эм. Спасибо? — пробормотала Мари-Мадлен, не совсем понимая, как реагировать на этот внезапный приступ доброжелательности. 

Луи завинтил крышку бутылки, неловко кашлянул и поджал под себя ногу. На несколько мгновений воцарилось неуклюжее молчание, сопровождаемое битом с первого этажа. 

Наверное, ей следовало уйти, но теперь это ощущалось как капитуляция (хотя, конечно, это было очень глупо). Почему её вообще волновало, как это будет выглядеть в его глазах? Он ей даже не нравился. С независимым видом поправив волосы, Мари-Мадлен направилась к выходу — но напоследок все-таки спросила. 

— Это ведь ты оставил мне те платки? 

Пришла его очередь чувствовать себя смущенным. Вместо ответа он издал утвердительное «мгм» и поджал под себя вторую ногу. Но потом как будто собрался с духом и выпалил: 

— В-вообще-то… я с-собирался из-звиниться. По-нормальному. Я п-просто… н-не успел. 

Ого.

— Я, ну… я п-перегнул немного, — продолжил он, заикаясь сильнее, чем обычно. — П-просто у м-меня д-дерьмовый был д-день… хотя, это п-полная херня, конечно. В общем, з-забей. Я п-просто идиот

Мари-Мадлен застыла, глядя на него как на восьмое чудо света. Не то, чтобы она совсем не могла представить себе такого развития событий, но… что ж, это было неожиданно. 

— Да уж, — только и выдала она, не зная, что еще ему сказать. 

Луи открутил крышку бутылки и закрутил её снова. 

— В общем… из-звини, — сказал он еще раз. — Л-ладно? 

И потом вдруг протянул ей руку. 

— Даже так? — подняла брови Мари-Мадлен. 

— Ну… т-типа, — пробормотал он, и поскольку она продолжила стоять, призывно встряхнул ладонью. 

— Месье Люинь сказал, что ты лежал в больнице, — недоверчиво сказала Мари-Мадлен, все же пожимая его руку. — У тебя сотрясение было что ли?

Луи поморщился. 

— Н-нет. Тебе л-лучше не знать, что это б-было. 

— Лаадно, — слегка нервно усмехнулась Мари-Мадлен, наблюдая за тем, как он вытирает ладонь о штаны и прячет её под бедро. 

— К-когда я не п-прав, я из-звиняюсь. В-вообще-то, — сообщил он с некоторой претензией. 

— И часто такое случается? 

Он неопределенно мотнул головой. Если бы он расчесал волосы, это даже могло бы выглядеть драматично. 

— Не т-то, чтобы я много с кем имел дело. Д-до тебя. И н-не то, чтобы мне б-было дело. 

— Ничего себе, — хмыкнула Мари-Мадлен, скрещивая руки на груди. — Ну, это почти что признание в любви. 

— В-все, как ты любишь, — в тон ей ответил Луи. 

— Надеюсь, в конце обойдется без свадьбы, — отшутилась Мари-Мадлен, невольно чувствуя, как напряжение спадает. 

— Я с-скорее выберу эвтаназию, — усмехнулся он и сделал очередной глоток из бутылки. — Так что н-не дождешься. 

— Ты действительно смотрел этот фильм, — скрывая веселое удивление, сказала Мари-Мадлен. 

— Я м-много всякой х-херни смотрю. 

Она не стала закатывать глаза. 

— Ладно, теперь я действительно пойду. Ты возвращаешься в школу в понедельник? 

— Да, — сделав скорбное выражение, ответил Луи. — А ты что, с-соскучилась? 

— По твоей унылой физиономии? Вот еще, — в свою очередь, поморщилась Мари-Мадлен. — Но мы все еще делаем проект вместе. 

— С-серьезно? 

— Представь себе. Я пришлю тебе файл, чтобы ты хотя бы знал, о чем идет речь. Защита будет в конце следующей недели. 

— П-постой, ты п-правда укажешь м-мое имя? Я же нихера не д-делал. 

— Мне несложно. А у тебя будет много проблем помимо, когда ты выйдешь. Ты очень много пропустил. 

Он посмотрел на нее таким скептичным взглядом, как будто она пыталась убедить его в истинности теории плоскоземельщиков — не меньше. 

— З-зачем ты это делаешь? 

— Делаю что? — не поняла Мари-Мадлен. 

— П-помогаешь мне и так д-далее… ты реально д-думаешь попасть в рай за это или т-типа того? 

Она слегка замешкалась с ответом. Вообще-то, она и сама задавала себе этот вопрос. И рай, конечно, имел значение, но он был скорее следствием, чем причиной. На самом деле, Мари-Мадлен знала, в чем было дело, но ей не хотелось признавать, что проблема была в ней или её семье — в этом тоже было что-то от позорной капитуляции. Наверное, примерно также чувствовал себя Луи в тот день на школьной парковке, когда она впервые увидела его мать, и хотя он вел себя не слишком вежливо, она могла понять — почему. Наверное, это и был ответ. 

— Я не знаю, — соврала она в конце концов. — Не знаю, почему. Но мне действительно не все равно. Можешь считать, что я просто странная. 

Некоторое время он молча смотрел на нее, как будто ждал, что она все-таки скажет что-нибудь более вразумительное, но потом вдруг улыбнулся одной стороной рта и бросил: 

— Х-хорошо. Я, в общем, т-так и думал. 

Она тоже (почти против воли) улыбнулась. И откуда это чувство облегчения, интересно? Ведь он ей даже не нравился. 

— Ну, тогда до понедельника? — сказала Мари-Мадлен, приоткрывая дверь. 

— Ага, — с нарочитой безучастностью кивнул Луи, и она сделала вид, что не заметила, как он проводил её взглядом.