Ург’аш и духи перепутья (джен)

-

Часть первая: «Портал, который пах не розами, или Почему путешествия во времени — это всегда плохая идея, особенно если их организуют гоблины, а финансирует лично вождь»

-

Если вам когда-нибудь приходилось проходить через портал, который вёл не просто в другое место, а в другое время, — во-первых, мне вас искренне жаль. Во-вторых, вы знаете: это не путешествие. Это издевательство над всеми органами чувств одновременно, плюс бонусом — над здравым смыслом, который в обычной жизни хотя бы делает вид, что существует. Обычный портал, тот, что из Азерота в Запределье, помните? хотя бы честно предупреждает: «Сейчас тебя вывернет наизнанку, но потом отпустит, и ты даже сможешь идти, хотя и неуверенной походкой». Временной портал не предупреждает. Он действует исподтишка, как гоблинский торговец, который продаёт тебе «абсолютно надёжный амулет от всех болезней», а потом выясняется, что амулет работает, но болезни он не лечит — он их коллекционирует. Сначала всё вроде нормально — ну, подумаешь, немного кружится голова и пахнет палёной шерстью, как будто ты сунул голову в печь, где только что сожгли овцу. А потом ты выходишь с другой стороны и понимаешь, что твой завтрак, который ты съел сегодня, оказался в твоём желудке позавчера, а желудок этого не оценил и теперь пишет жалобу в высшие инстанции.

Угги вывалился из портала первым — это уже становилось традицией, и традиция ему категорически не нравилась. Если бы существовал чемпионат по неудобному выходу из магических порталов, Угги занял бы первое место с формулировкой «за выдающийся вклад в исследование твёрдости земли лицом». Он приземлился на четвереньки, и его желудок, совершив кульбит, который сделал бы честь акробату из Цирка Запределья, был там такой, с дрессированными скорпидами и гоблином-конферансье, который шутил так плоско, что даже скорпиды закатывали глаза, попытался покинуть тело через горло. Угги усилием воли затолкал его обратно. Желудок обиженно булькнул и затаился.

— Жив? — спросил Регар, выходя из портала следом с таким видом, будто только что прогулялся по парку в воскресное утро, встретил пару знакомых и приобрёл свежую булочку у разносчика.

— Не уверен, — прохрипел Угги, ощупывая себя на предмет отсутствующих частей тела. Всё было на месте, но гарантии это не давало. Временные порталы, как известно, славятся тем, что ты можешь выйти из них с ухом на затылке или, скажем, с хвостом, который ты отрастил в процессе, Угги до сих пор помнил тот случай с волчьей формой и фантомным хвостом, который вилял каждый раз, когда он нервничал, а нервничал он тогда постоянно, и Бабка Зула хохотала так, что у неё трубка выпала. — Спросите меня через минуту. Если я не отвечу — значит, умер. Если отвечу, но невпопад — значит, умер, но не до конца. Если отвечу стихами — значит, всё совсем плохо и нужен целитель.

— Стихи — это необратимый симптом, — согласился Регар. — Если начнёшь рифмовать «кровь» и «любовь» — я тебя прибью из милосердия.

— «Кровь» рифмуется с «морковь», — заметил Угги.

— Вот видишь. Ты уже на грани. — Регар протянул ему руку и рывком поставил на ноги.

Из портала тем временем вывалился Зин'джи. В отличие от Угги, который хотя бы попытался приземлиться на четвереньки, Зин'джи приземлился лицом в траву и некоторое время лежал неподвижно, издавая звуки, похожие на стон раненого кодо, которого к тому же обидели словесно. Трава здесь была жёсткой, красноватой и, как вскоре выяснилось, кусачей — местный вид флоры, определенно не любил, когда на него падают синие тролли из другого измерения. Клешня Судьбы, выпавший из заплечного мешка хозяина при столкновении с реальностью, сидел на спине Зин'джи и деловито ощупывал клешнёй его затылок — проверял, жив ли, и если да, то насколько это поправимо. Выражение его стебельчатых глаз было философским: «Я же говорил, что не надо было завтракать перед порталом. Но кто меня слушает? Никто. Я просто краб. Моё мнение не учитывается. Я здесь только для того, чтобы страдать и иногда героически спасать положение».

— Я видел своё прошлое, — глухо сообщил Зин'джи в траву, не делая попытки подняться. Трава вокруг его лица возмущённо шевелилась. — Оно было глупым. Особенно та часть, где я согласился на это задание. И та часть, где я родился. И та часть, где я научился говорить. Всё было глупым. Я — ходячее недоразумение с луком.

— Это не прошлое, — отозвалась Аларис, которая вышла из портала последней и почти единственная сохранила вертикальное положение. Эльфы крови вообще отличаются повышенной устойчивостью к магическим воздействиям — то ли из-за многовековой практики, то ли из-за врождённого высокомерия, которое не позволяет им падать лицом в грязь, потому что грязь недостойна касаться их лица. Даже в экстремальных обстоятельствах. Даже когда мир переворачивается. Эльфийское достоинство — страшная сила. — Это побочный эффект темпоральной дезориентации. Ты не видел прошлое. Ты видел, как твой мозг пытается осмыслить то, что не предназначено для осмысления. Это как пытаться прочитать книгу, написанную на языке, которого не существует. Мозг в панике придумывает субтитры. Обычно — глупые.

— Мой мозг не пытается, — пробормотал тролль, всё ещё лицом в траву. — Он сдался. Поднял белый флаг. Написал заявление об уходе. Собрал вещи. Уехал в отпуск в Адлер. Без обратного билета.

— Это заметно, — сухо сказала Аларис, поправляя очки. — Ты разговариваешь с травой.

— Трава — благодарный слушатель. Она не перебивает. И не умничает.

Клешня на его спине переступил с ноги на ногу, что на крабьем языке означало: «Может, ты всё-таки встанешь? На нас люди смотрят. Ну, орки. Ну, неважно. В общем, смотрят».

Они стояли — или лежали, в случае Зин'джи, который, кажется, решил слиться с местной экосистемой, — на красной, выжженной земле. Земля была тёплой, даже горячей, и от неё исходил слабый запах серы, смешанный с чем-то похожим на корицу. Небо над ними было не голубым, не серым, а каким-то странным, с оранжевым отливом, как будто где-то за горизонтом бушевал пожар, который никто не удосужился потушить за последние несколько тысяч лет. Облака — редкие, перистые — висели в вышине, подсвеченные алым, и напоминали царапины на поверхности реальности.

Воздух вонял гарью, магией и чем-то ещё — чем-то, что Угги не мог идентифицировать. Позже он узнает, что это запах времени, которое пошло не так. У времени, как выяснилось, тоже есть запах. Неприятный. Как у старого сыра, который забыли в погребе и вспомнили через пару столетий.

Это был Дренор. Не тот Дренор, который они знали — разорванный на куски, превращённый в Запределье, с парящими островами и фиолетовым небом. Это был Дренор до катастрофы. До того, как орки выпили кровь Маннорота. До того, как мир был разорван на части магией порталов. До того, как Нер'зул в своём безумии открыл врата, которые нельзя было открывать. Здесь, в этой версии реальности, история пошла по другому пути. Гаррош Адский Крик, сбежавший из-под стражи с помощью таинственного союзника, который, как позже выяснилось, был бронзовым драконом-отступником, потому что у нас не может быть простого сюжета без драконов, это было бы слишком легко, отправился в прошлое и изменил его. Он предупредил своего отца, Громмаша, о том, что ждёт орков, если они примут дар демонов. Показал ему видения будущего — того будущего, где орки стали рабами, пушечным мясом Легиона, где их кожа стала зелёной от Скверны, а души — чёрными от содеянного.

Громмаш, надо отдать ему должное, поверил. Или, может быть, просто был достаточно умён, чтобы понять: если кто-то приходит из будущего и говорит «не пей эту зелёную жидкость, она плохая», — стоит хотя бы задуматься. В результате, когда Маннорот предложил оркам свою кровь, Громмаш сказал «нет». Не «спасибо, мы подумаем», не «может быть, позже», а твёрдое, решительное «нет», подкреплённое ударом топора. Кровь Маннорота пролилась на землю, но орки её не выпили.

Так родилась Железная Орда.

— Железная Орда, — произнёс Регар, оглядывая горизонт с видом человека, который уже устал от всего, что видит, хотя видел пока только горизонт. — Так они себя называют. Громмаш объединил кланы, но не для войны с дренеями, как в нашей истории, а для чего-то большего. Мы пока не знаем, для чего именно. Но разведчики докладывают, что они строят машины. Огромные. Опасные. С зубами.

— Машины? — переспросила Аларис с профессиональным интересом, который у неё всегда появлялся при упоминании чего-то, что можно изучить. — Какие именно?

— Такие, которые могут разрушать миры, — мрачно ответил Регар. — Гаррош принёс с собой технологии из нашего времени. Здесь, в прошлом, они кажутся чудом. Чудом, которое может раздавить тебя в лепёшку.

— Чудо с пушками и зубами, — пробормотал Зин'джи, наконец поднимаясь с земли и отряхиваясь. Травинки, вцепившиеся в его одежду, не хотели отпускать — видимо, решили эмигрировать. — Отличная комбинация.

Где-то вдалеке, на горизонте, что-то громыхнуло. Не гром — звук был более металлическим, более... зловещим. Как будто гигантский молот ударил по гигантской наковальне, а потом извинился и ударил ещё раз, для верности. Земля под ногами чуть заметно дрогнула, и где-то в горах осыпался небольшой камнепад. Даже Клешня, который обычно игнорировал всё, что не касалось еды, опасности или его шарфа, настороженно приподнял клешню.

— Это ещё что? — спросил Зин'джи.

— Скорее всего, один из их заводов, — ответил Регар. — Железная Орда не просто воюет. Она производит. Оружие, броню, осадные машины. Гаррош принёс с собой не только предупреждение о демонах, но и чертежи. Чертежи того, что орки создали в нашем времени. Здесь это — технология будущего. Представь, что ты — орк, который всю жизнь ковал мечи и топоры, и вдруг тебе показывают, как построить танк.

— Танк? — Зин'джи побледнел. — У них есть танки?

— Будут. Если мы не остановим их.

— Отлично. Просто замечательно. Я подписывался на путешествие в прошлое, чтобы спасти мир, а не чтобы меня раздавил танк, построенный по чертежам из будущего. В перечне рисков этого не было. Я проверял.

— В перечне рисков был пункт «прочее», — напомнила Аларис. — «Прочее» — это всегда самое страшное.

— Я думал, «прочее» — это дождь. Или некачественная еда. Или...

— «Прочее» — это всё, что ты не можешь себе представить, — перебила она. — А ты, Зин'джи, обладаешь очень ограниченным воображением.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Они двинулись вперёд, и с каждым шагом пейзаж становился всё более суровым. Красные скалы громоздились вокруг, как окаменевшие гиганты, застигнутые врасплох какой-то древней катастрофой. Их склоны были испещрены трещинами, из которых сочился пар — не простой, а с зеленоватым отливом, пахнущий серой и чем-то сладковатым. Редкие деревья, больше похожие на обгоревшие скелеты, цеплялись корнями за камни, и их листья — жёсткие, острые, как ножи, — шелестели на ветру с металлическим звуком. Вдалеке паслись стада каких-то животных, похожих на таллбуков, только крупнее, с более длинными рогами и, кажется, с очень недовольным выражением морд. При приближении путников они поднимали головы и смотрели с таким видом, будто прикидывали, стоит ли тратить энергию на то, чтобы забодать этих странных существ, или лучше просто уйти.

— Это элементали? — спросил Угги, указывая на одно из животных. — От них веет магией.

— Нет, — ответил Регар. — Просто местная фауна. Здесь всё немного... другое. Более дикое. Более первобытное. Этот мир никогда не знал Скверны. Никогда не был разорван. Он цельный. И его обитатели — тоже цельные. Не проклятые. Не сломленные.

— И очень недовольные, — добавил Зин'джи. — Вон тот, с большими рогами, посмотрел на меня так, будто я ему должен деньги.

— Ты всем должен деньги, — заметила Аларис.

— Это не повод так смотреть!

Небо, как уже было сказано, отливало оранжевым. Угги подумал, что если бы он был художником, он бы назвал этот оттенок «предчувствие беды». Если бы он был поэтом, он бы написал поэму о закате, который никогда не кончается. Но он не был ни художником, ни поэтом. Он был шаманом. А шаманы предпочитают факты. Факты, впрочем, были неутешительными.

Факт первый: они в прошлом, в мире, который никогда не знал демонов, но уже узнал Гарроша.

Факт второй: здесь есть орки, которые не знают, что такое Скверна, но уже знают, что такое Железная Орда.

Факт третий: среди этих орков — его отец. Живой. Настоящий. Не рыцарь смерти, не дух, не видение. Живой орк из плоти и крови, который понятия не имеет, что где-то там, в другой реальности, у него есть сын, который сейчас идёт по этой самой земле и пытается не думать о том, как странно устроена вселенная.

От этой мысли у Угги перехватывало дыхание. Он пытался не думать об этом. Не получалось. Мысль об отце была как заноза — маленькая, но невероятно раздражающая, и она сидела где-то глубоко и напоминала о себе каждый раз, когда он делал вдох.

— Ты в порядке? — спросила Аларис, заметив его состояние. Она всегда замечала. Это было одно из её самых раздражающих и одновременно самых ценных качеств. Даже когда он сам не замечал, что с ним что-то не так. Особенно когда он сам не замечал.

— В порядке, — ответил он, и оба знали, что это неправда. — Просто... странно.

— Странно — это нормально, — она пожала плечами. — Мы в прошлом. Здесь всё странно. Даже воздух странный. Пахнет, как в пещере, где сто лет никто не убирался. — Она помолчала. — Ты думаешь о нём.

Это был не вопрос. Утверждение. Она всегда знала, о чём он думает. Наверное, это и есть любовь — когда кто-то знает твои мысли раньше, чем ты сам их сформулируешь.

— Да, — признался он. — Я даже не знаю, как он выглядит. Ну, в смысле, вживую. Я видел его дух. Видел его в видениях. Освободил его из ледяной тюрьмы. Но это другое. Там он был... мёртвым. Или духом. А здесь он живой. И я не знаю, как к нему подойти. Что сказать. «Здравствуйте, я ваш сын из параллельной реальности»? Это даже для шамана звучит дико.

— Для шамана — возможно, — согласилась она. — Для мага — нет. Мы, маги, вообще привыкли к странностям. Параллельные реальности, временные петли, двойники из зеркальных миров — это всё стандартный курс на третьем году обучения. Правда, большинство студентов думают, что это теория, а не практика.

— А что, если он не захочет меня знать? Что, если он посмотрит на меня и скажет: «Ты не мой сын. Мой сын — вон тот младенец, который ещё даже не родился»?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, — она посмотрела на него серьёзно. — А неизвестность — она хуже. Она грызёт. Как краб. Только хуже, потому что краба можно отвлечь рыбой, а неизвестность рыбу не ест. Я проверяла. В переносном смысле.

Клешня, услышав слово «рыба», немедленно высунулся из мешка и завертел стебельчатыми глазами, как перископ подводной лодки. Шарф его — новый, на этот раз зелёный, с узором из маленьких скрещённых костей, — развевался на ветру, придавая крабу вид крошечного пирата.

— Нет у меня рыбы, — сказал Зин'джи устало, не дожидаясь вопроса. — Ты съел её вчера. Или завтра. В зависимости от того, как работает время в этом мире. Может быть, ты её ещё не съел. Может быть, ты её только съешь. В любом случае, сейчас у меня её нет.

Клешня издал щелчок, который явно означал, что время — не оправдание, а пустые отговорки, и что ответственный крабовладелец должен иметь запас рыбы на все случаи жизни, включая темпоральные парадоксы.

— Он говорит, что ты плохой хозяин, — перевёл Угги.

— Я знаю, что он говорит, — вздохнул тролль. — Я его пятнадцать лет знаю. Он это говорит каждый раз, когда кончается рыба. И когда не кончается — тоже говорит, на всякий случай.

Они шли ещё несколько часов. Солнце — здесь оно было каким-то более красным, чем в Азероте, словно кто-то подкрутил настройки реальности, — начало клониться к закату, и тени от скал вытянулись, как длинные чёрные пальцы. Воздух стал прохладнее, и откуда-то потянуло дымом — не враждебным, не пожаром, а обычным, костровым, какой бывает в деревнях по вечерам. А потом на горизонте показались очертания лагеря.

Это был не лагерь Железной Орды — нет, знамя над ним было другим. Красное полотнище с чёрным символом — не оскаленная пасть, а молот и топор, скрещённые в знаке единства. Знамя Орды. Их Орды. Экспедиционного корпуса, который отправился в прошлое, чтобы остановить Гарроша.

— Пришли, — сказал Регар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Здесь нас ждут. И, надеюсь, здесь есть еда. И вода. И, возможно, что-нибудь горячее.

— И рыба, — добавил Клешня через Зин'джи.

— И рыба, — согласился Регар. — Особенно рыба. Потому что если краб не получит рыбу, он начнёт есть нас. Я знаю этот взгляд. Он уже прикидывает, с кого начать.

Лагерь оказался небольшим, но хорошо укреплённым — не крепость, но и не стоянка. Частокол из заострённых брёвен, потемневших от времени и непогоды. Сторожевые вышки, на которых дежурили часовые с луками. Шатры, расположенные с военной точностью — рядами, с чёткими проходами между ними. И, что самое главное, — знакомые лица. Орки, тролли, таурены, даже несколько гоблинов. Эти, как всегда, что-то мастерили в углу, и оттуда доносились подозрительные звуки: шипение, звон и периодические ругательства на гоблинском. Все, кто вызвался участвовать в этой безумной экспедиции. Все, кто поверил, что можно изменить прошлое, чтобы спасти будущее.

Угги заметил среди них несколько ветеранов Нордскола — орков с обветренными лицами и шрамами, которые могут рассказать целые истории. Они сидели у костра, о чём-то негромко переговаривались и передавали друг другу флягу с чем-то, что явно было крепче воды. Увидев Регара, они кивнули с уважением — не подобострастным, а тем особым уважением, которое ветераны оказывают только тем, кто доказал свою ценность в бою.

— Регар Земляная Ярость, — к ним подошёл орк в форме капитана. Он был молод — может быть, чуть старше Угги, — но двигался с уверенностью человека, который уже видел достаточно, чтобы не бояться, но ещё недостаточно, чтобы устать. На его плече красовалась нашивка разведчика. — Рад видеть вас. Мы получили сообщение о вашем прибытии. Правда, сообщение было... неполным.

— Что значит «неполным»? — нахмурился Регар.

— Ну, гоблинский передатчик, — капитан пожал плечами. — Он передал: «Регар точка Земляная точка Ярость точка прибывает точка скоро точка готовьте точка...» А дальше — помехи. Мы не знали, к чему готовиться. Готовили всё. Еду, оружие, медикаменты. Один солдат даже приготовил речь.

— Речь? — переспросил Зин'джи.

— Он думал, что вы — важная персона. Типа, генерал. Или принц. Или говорящий дракон. Мы не стали его разубеждать. Ему было приятно.

— И где он сейчас?

— Пишет новую речь. На случай, если прибудет кто-то ещё более важный.

— Пусть пишет, — усмехнулся Регар. — Речи всегда пригодятся. Особенно если их произносить не придётся. Докладывайте обстановку.

Капитан вытянулся по стойке смирно.

— Ситуация сложная. Железная Орда контролирует большую часть континента. Их войска хорошо обучены, хорошо вооружены и фанатично преданы Громмашу. Они строят заводы, которые производят оружие в промышленных масштабах. Их осадные машины могут пробивать стены крепостей, как бумагу. Их солдаты не боятся смерти — они верят, что Громмаш ведёт их к великому будущему. Мы пытаемся наладить контакты с местными — дренеями, араккоа, ещё кое-кем. Но пока безуспешно. Дренеи не доверяют нам, потому что мы — орки. Араккоа не доверяют нам, потому что мы — снова орки. А местные племена огров не доверяют нам, потому что у них вообще паранойя.

— А что насчёт мирных орков? — спросил Угги, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тех, кто не в Железной Орде?

Капитан помолчал. Потом кивнул.

— Есть такие. Немного. Те, кто не захотел идти за Громмашем. Те, кто не поверил его обещаниям. Или те, кто просто устал от войны. Они скрываются в мелких деревнях, в горах, в лесах. Железная Орда считает их предателями. За ними охотятся. Мы пытаемся выйти с ними на связь, предложить защиту. Но это опасно. Для них — в первую очередь. Если Железная Орда узнает, что они с нами общаются, их деревни сожгут.

Угги слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Мирные орки. Те, кто не захотел воевать. Те, кто выбрал жизнь, а не славу. Возможно, среди них — его отец. В этой реальности Ург'аш Старший не погиб у Колючего Холма. Он не был шаманом, не был воином. Он был кузнецом. Мирным кузнецом, который ковал подковы и плуги, а не мечи и топоры. Он жил. Растил семью. Работал. Смотрел на закат. И, возможно, даже не подозревал, что где-то там, в другой реальности, его сын идёт по его следам.

— Мне нужен список, — сказал Угги, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Список мирных орков. Всех, кто живёт в этом регионе.

Капитан посмотрел на него с удивлением.

— Зачем?

— Это личное, — ответил за Угги Регар. — Очень личное.

Капитан перевёл взгляд с Регара на Угги, потом обратно. Что-то в лице Угги, видимо, подсказало ему, что дальнейшие расспросы нежелательны. Он кивнул и ушёл.

Список принесли через час. Он был написан на грубой бумаге, неровным почерком разведчика — видимо, составлялся по памяти или со слов местных жителей. Несколько имён. Несколько деревень. И среди них — одно, которое заставило сердце Угги замереть, а потом забиться с утроенной силой.

«Ург'аш. Кузнец. Деревня Тенистой Долины. Женат. Двое детей. Не замечен в связях с Железной Ордой. Не проявляет агрессии. Предположительно — лоялен».

— Двое детей, — прошептал Угги. — У него двое детей.

Аларис, стоящая рядом, мягко коснулась его локтя.

— В этой реальности, — сказала она тихо. — Здесь он не твой отец. То есть, он твой отец, но... не совсем. У него другая жизнь. Другая семья. Другая судьба. Он — другая версия. Тот же человек, но другие обстоятельства. Как книга, переписанная другим автором.

— Я знаю. — Он сглотнул. — Но я должен его увидеть. Хотя бы издалека. Хотя бы раз.

— Хорошо, — она кивнула. — Я с тобой.

— Я тоже с тобой, — подал голос Зин'джи, который всё это время молчал, что было на него совершенно не похоже. — Ну, в смысле, если ты не против. Я могу постоять в сторонке. Или подержать краба. Или... что там делают в таких ситуациях? Моральная поддержка — это же тоже поддержка?

— Моральная поддержка — это когда ты молча стоишь рядом и не задаёшь глупых вопросов, — сказала Аларис.

— Тогда я — эксперт по моральной поддержке! — обрадовался тролль. — Я могу молчать! У меня большой опыт! Особенно когда меня просят заткнуться!

— Вот и примени свой опыт, — посоветовала она. — Прямо сейчас.

Зин'джи открыл было рот, чтобы возразить, но поймал взгляд Аларис, понял, что это тот самый момент, когда лучше действительно заткнуться, и закрыл рот. Клешня на его плече одобрительно щёлкнул: «Учишься».

-

Часть вторая: «Тенистая Долина и её обитатели, или Как я встретил отца, который не знает, что он мой отец, и чуть не получил по голове кузнечным молотом (спойлер: молот был очень тяжёлым)»

-

Тенистая Долина находилась в двух днях пути от лагеря — двух днях по пересечённой местности, под палящим солнцем и с постоянной оглядкой на патрули Железной Орды. Дорога вилась между красных скал, то поднимаясь на холмы, то ныряя в овраги, на дне которых журчали ручьи с водой странного, зеленоватого оттенка. Местные растения — колючие, цепкие, с листьями, похожими на ножи, — то и дело норовили задеть путников, и к концу первого дня одежда всех была покрыта порезами, а настроение — лёгким раздражением.

Они шли вчетвером: Угги, Аларис, Зин'джи и Клешня. Регар остался в лагере. Угги знал, что старый шаман не хотел отпускать их одних, но так было нужно. Это было его, Угги, путешествие. Его паломничество. Его встреча с прошлым, которое никогда не было его прошлым, но всё равно каким-то образом принадлежало ему.

— Ты знаешь, что ты скажешь ему? — спросила Аларис, когда они остановились на привал у небольшого ручья. Вода в ручье была холодной и на удивление чистой, и все по очереди напились, кроме Зин'джи, который сначала попытался напоить краба, а потом уже себя.

— Нет, — честно ответил Угги. — Я пытался придумать. Прокручивал в голове разные варианты. «Здравствуйте, я шаман из другого мира, не могли бы вы подковать моего коня?» — слишком глупо. «Здравствуйте, я ваш сын из параллельной реальности» — слишком... прямо. «Здравствуйте, я просто проходил мимо и решил зайти» — слишком подозрительно. В этой деревне чужаки не появляются месяцами.

— Просто скажи правду, — предложил Зин'джи, который сидел на камне и пытался вытащить колючку из пальца. Колючка не поддавалась. — Ну, или почти правду. Что ты путешественник. Что ты слышал о нём. Что ты хотел бы с ним поговорить. О кузнечном деле. О жизни. О... ну, не знаю, о погоде. Погода — безопасная тема. Никто ещё не начинал войну из-за погоды. Ну, почти никто.

— Погода в Дреноре — это не тема для разговора, — возразила Аларис. — Здесь всегда жарко. Иногда — очень жарко. Иногда — идёт дождь из пепла. Это не располагает к светской беседе.

— Тогда о кузнечном деле! — не унимался тролль. — Ты же шаман. Ты работаешь с элементалями земли. С металлом. Ты можешь спросить его о закалке стали. О том, как правильно ковать. Это будет естественно!

— Я ничего не знаю о кузнечном деле, — признался Угги. — Я умею призывать элементалей и швыряться молниями. Это не совсем то же самое.

— Ну так спроси! Люди любят, когда их спрашивают о том, в чём они разбираются. Это называется «проявить интерес». Мне вот, например, нравится, когда кто-то спрашивает меня о крабах. Хотя никто никогда не спрашивает.

— А что ты можешь рассказать о крабах? — спросила Аларис.

— О! — Зин'джи просиял. — Крабы — это удивительные создания! Они...

— Я передумала.

Тенистая Долина открылась им на исходе второго дня. Солнце уже клонилось к закату, и небо полыхало всеми оттенками оранжевого и алого — зрелище, которое Угги находил одновременно красивым и тревожным. Слишком много красного. Слишком похоже на кровь.

Деревня была маленькой — несколько десятков домов, построенных из грубого камня и дерева. Кузница на окраине, из трубы которой поднимался дым. Общинный колодец в центре. И, как водится в любой уважающей себя деревне, таверна. Называлась она «Приют усталого кодо», и вывеска над входом изображала кодо, который действительно выглядел очень усталым — вероятно, от количества выпитого посетителями и от того, что его изображение висело здесь уже, судя по облупившейся краске, не первый десяток лет.

— Я подожду здесь, — сказал Зин'джи, кивая на таверну. — Моральная поддержка на расстоянии. И, возможно, разведка. Узнаю, что тут подают. Может, есть рыба для Клешни.

Клешня одобрительно щёлкнул.

— Только не напивайся, — предупредила Аларис.

— Я?! — возмутился тролль. — Я никогда не напиваюсь! Я просто... дегустирую. В культурных целях. Для расширения кругозора.

— В прошлый раз, когда ты расширял кругозор, ты пытался научить Клешню играть в шахматы и проиграл.

— Он жульничал! У него восемь ног! Он двигал фигуры быстрее, чем я успевал заметить!

Клешня издал щелчок, который можно было перевести как «не жульничал, а тактически превосходил, это разные вещи».

Зин'джи скрылся в таверне, а Угги и Аларис направились к кузнице. Сердце Угги колотилось где-то в горле, и каждый шаг давался с трудом. Амулет матери на груди стал тёплым — она всегда была с ним, даже здесь, даже сейчас.

Кузницу они нашли по звуку. Мерные, ритмичные удары молота о наковальню — этот звук ни с чем не спутаешь. Динь-динь-динь. Небольшой перерывчик. Снова динь-динь-динь. В этом ритме было что-то гипнотическое, что-то, что заставляло сердце биться в такт. Угги остановился у двери. Заглянул внутрь.

И замер.

За наковальней стоял орк. Высокий, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе — мускулистыми, покрытыми шрамами от ожогов и порезов. Его лицо было покрыто копотью, а чёрные волосы, стянутые в небрежный хвост, были тронуты сединой на висках. Одет он был просто — кожаный фартук поверх грубой рубахи, штаны, заправленные в сапоги. Никаких доспехов. Никакого оружия. Только молот в руке и наковальня перед ним.

Ург'аш Старший. Его отец. Живой.

Угги стоял в дверях и не знал, что делать. В горле стоял ком размером с кулак. В голове было пусто. Все слова, которые он репетировал по дороге, испарились, как вода на раскалённом металле. Осталось только это: его отец, живой, дышащий, стоящий в двух шагах и не подозревающий о том, что на него смотрит сын.

Отец — нет, кузнец, он пока ещё просто кузнец, Угги должен напоминать себе об этом, — поднял голову. Заметил незнакомца. Отложил молот на наковальню, и металл звякнул. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже ещё одну полосу сажи.

— Чего надо? — спросил он без враждебности, но с настороженностью. Чужаки в Тенистой Долине были редкостью, а чужаки, которые молча стоят в дверях и смотрят на тебя так, будто увидели призрака, — редкостью вдвойне.

— Я... — Угги запнулся. Все репетиции пошли прахом. — Я путешественник. Шаман. Издалека. Я слышал... я слышал, здесь хорошая кузница.

Кузнец хмыркнул. Оглядел Угги с ног до головы — оценивающе, спокойно.

— Слышал, значит. От кого?

— От... — Угги лихорадочно соображал, — ...от одного знакомого. Он сказал, что вы лучший кузнец в округе.

— Лучший? — кузнец усмехнулся, и в его усмешке было что-то такое знакомое, что у Угги сжалось сердце. — В округе всего две кузницы. Моя и старика Грома. У Грома одна нога, он слеп на левый глаз, и правая рука у него почти не гнётся после того случая с молотом и неудачной поковкой. Так что «лучший» — это не комплимент. Это констатация факта. Как сказать, что вода мокрая.

Угги невольно улыбнулся. У его отца — того, которого он знал по видениям и рассказам Регара, — был тот же суховатый юмор. Или, может быть, это была наследственная черта, передающаяся через поколения и реальности.

— Мне нужно... починить оружие, — он вытащил свой меч. Тот самый, купленный когда-то в Оргриммаре у Гром'кара, с гравировкой «Для защиты, не для дурака». За годы странствий меч изрядно поистрепался: лезвие затупилось, на нём появились зазубрины, а рукоять, когда-то обмотанная новой кожей, протёрлась до дерева.

Кузнец взял меч. Повертел в руках — бережно, как берут ребёнка. Провёл пальцем по лезвию. Присвистнул.

— Хорошая работа. Оргриммарская сталь. Старая, но добротная. Видишь этот узор на лезвии? Это слои. Кузнец, который это делал, знал своё дело. Не просто ковал — вкладывал душу. — Он поднёс меч к свету. — Гравировка... «Для защиты, не для дурака». Ха. Умный кузнец. С чувством юмора. Кто делал?

— Кузнец по имени Гром'кар. Из Оргриммара.

— Гром'кар? — кузнец нахмурился. — Не знаю такого. Он, наверное, из-за моря?

— Вроде того, — Угги не стал уточнять, что «за морем» — это в другой реальности, в другом времени и в мире, который ещё не знал Гарроша.

— Ладно. Починю, — кузнец кивнул. — Приходи завтра к полудню. Будет готово. Заточу, выправлю зазубрины, сменю рукоять. Сделаю как новенький. Почти.

— Спасибо, — Угги помялся, не зная, как продолжить разговор. — Можно... можно я посижу здесь? Посмотрю, как вы работаете? Я всегда интересовался кузнечным делом. Никогда не было времени научиться.

Кузнец посмотрел на него долгим взглядом. Угги показалось, что в его глазах мелькнуло что-то — узнавание? Нет, не узнавание. Скорее, смутное ощущение дежавю, которое бывает, когда встречаешь человека, которого никогда не видел, но который почему-то кажется знакомым. Может быть, дело было в форме ушей — Аларис была права, уши у них действительно были одинаковые. Может быть, в чём-то ещё. В том, как Угги стоял. В том, как смотрел.

— Сиди, — коротко сказал кузнец. — Только не мешай. И не трогай ничего. Особенно вон тот ящик. Там кислотные составы для травления металла. Если прольёшь — останешься без пальцев. А пальцы, как я понимаю, тебе нужны.

— Я шаман. Мне пальцы нужны для заклинаний.

— Тогда тем более не трогай. Шаман без пальцев — это не шаман, а просто орк, который не может колдовать. Таких и без тебя хватает.

Угги сел на грубо сколоченную скамью у стены — дерево было тёплым, нагретым от близости горна, — и стал смотреть. Кузнец вернулся к работе. Он взял щипцами кусок металла из огня — раскалённый добела, пышущий жаром, — положил на наковальню и начал ковать. Молот мерно опускался — динь-динь-динь. Искры летели во все стороны, как стая огненных светлячков, и гасли на каменном полу. Металл пел под ударами — низкий, глубокий звук, который отдавался в груди. Это было завораживающе.

В углу кузницы, на небольшом деревянном столике, покрытом слоем пыли, в кузнице всегда пыльно, это неизбежно, стояла рамка с рисунком. Угги пригляделся. Рисунок был сделан углём, но с большим мастерством — видно было каждую чёрточку, каждую тень. На рисунке была орчиха — молодая, красивая, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в две косы, и с улыбкой, которая делала её лицо удивительно тёплым. Рядом с ней стояли двое детей — мальчик и девочка. Мальчику было, наверное, лет семь-восемь, девочке — около пяти. Они улыбались. Все трое улыбались. Семейный портрет. Счастливая семья.

Угги почувствовал, как сердце сжалось. Это была его семья. Семья его отца. В этой реальности. Жена. Дети. Дом. Всё, чего у его отца никогда не было в той реальности, где родился он, Угги.

— Это ваша семья? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кузнец поднял голову от наковальни. Посмотрел на рисунок. Улыбнулся — тепло, по-домашнему, и от этой улыбки у Угги защипало в глазах.

— Моя, — сказал кузнец с гордостью. — Жена, Гарта. Дети — Ург'аш-младший и Зара. Назвал дочь в честь сестры жены. Сына — в честь себя. Семейная традиция. У нас в роду всех старших сыновей называют Ург'ашами. Говорят, это приносит удачу.

Ург'аш-младший. У него есть сын. В этой реальности. Сын, который носит его имя. Который живёт с ним. Которого он растит. Который не знает, что такое война, что такое Скверна, что такое смерть от рук кентавров у Колючего Холма.

— Хорошие имена, — выдавил Угги.

— Старые. Семейные. — Кузнец вытер пот со лба, размазав сажу ещё сильнее. — А у тебя есть семья, шаман?

Угги помолчал. Потом сказал — осторожно, взвешивая каждое слово:

— Была. Родители погибли. Давно. В битве.

— Сочувствую. — Кузнец отложил молот, посмотрел на Угги с искренним сочувствием. — Я тоже потерял близких. Брата. На войне. Давно, ещё до того, как Громмаш объединил кланы. Война забирает лучших. Всегда. Не спрашивает, забирает — и всё. А мы остаёмся. Живём. Работаем. Растим детей. Это, наверное, и есть наша месть смерти. Продолжать.

— Да. Продолжать.

Они помолчали. Тишина была не неловкой — скорее, задумчивой. Как будто каждый думал о своём, но при этом они были вместе. Угги смотрел на отца, и ему хотелось сказать так много. Хотелось рассказать ему о матери. О Бабке Зуле. О Нордсколе и Запределье. О том, как он, Угги, освободил его душу из ледяной тюрьмы. О том, как он сражался с Гаррошем. О пророчестве. О ключе.

Но он молчал. Потому что эти слова — они были бы лишними. Этому Ург'ашу не нужно было знать о том, что его версия в другой реальности погиб. Ему нужно было просто жить. Ковать. Растить детей. Смотреть на закат.

— Знаешь, — вдруг сказал кузнец, нарушая молчание, — у меня странное чувство. Будто я тебя знаю. Не встречал — именно знаю. Как старого друга. Или родственника. Но у меня нет родственников за морем. Все мои родственники — здесь. В этой долине. Или в соседней. Или вон там, за холмом.

— Может быть, в прошлой жизни? — предположил Угги.

— Может быть. — Кузнец пожал плечами. — Я не очень верю в прошлые жизни. Но кто знает. В этом мире много странного. Особенно в последнее время. Громмаш со своей Железной Ордой. Портал, который они построили. Говорят, он ведёт в другой мир. В будущее. Или прошлое. Никто толком не знает. Говорят, оттуда приходят странные люди. Орки, но не совсем. С оружием, которого здесь никто не видел. С магией, которую здесь никто не знает.

— Я слышал об этом.

— А ещё я слышал, что есть те, кто хочет остановить Громмаша. Пришельцы из другого мира. Говорят, они сражаются против Железной Орды. — Кузнец помолчал. — Это ведь ты, верно?

Угги замер. Сердце пропустило удар.

— Почему вы так думаете?

— У тебя оружие из Оргриммара, — кузнец усмехнулся. — А Оргриммара здесь нет. Я знаю все города в округе. Все деревни. Все кузницы. Нет никакого Оргриммара. И кузнеца Гром'кара нет. И стали такой нет — она слишком хороша для здешних мест.

Он посмотрел на Угги в упор. В его глазах не было враждебности — только спокойное любопытство.

— Так что? Ты из другого мира?

Угги вздохнул. Врать дальше было глупо.

— Да.

— И ты сражаешься против Железной Орды?

— Да.

— Тогда ты на правильной стороне. — Кузнец взял молот, снова повертел в руках. — Я не воин. Я кузнец. Я кую подковы и плуги. Иногда — мечи. Но я никогда не кую оружие, которое может уничтожить мир. Потому что мир — это всё, что у нас есть. Если его не станет — где будут жить наши дети? — Он кивнул на рисунок. — Мои дети. Моя жена. Мои соседи. Весь этот маленький мир, который я построил вокруг себя. Я не хочу, чтобы он исчез.

— Я тоже не хочу, — сказал Угги.

— Тогда останови их. Останови Железную Орду. Останови Громмаша. Останови того, кто пришёл из будущего и принёс с собой войну. — Кузнец посмотрел на Угги, и в его глазах была та же решимость, которую Угги видел в видениях. — Я не знаю, кто ты. Но я чувствую — ты хороший орк. Ты сражаешься за то, что правильно. А это — самое главное.

Угги кивнул. В горле стоял ком.

— Я остановлю их, — пообещал он. — Обещаю.

И он знал, что выполнит это обещание. Чего бы это ни стоило.

-

Часть третья: «Ночной разговор, или О том, что объединяет отцов и сыновей во всех реальностях, и почему иногда молчание говорит больше, чем слова»

-

Ночью они остались в деревне. Точнее, Угги остался, а Аларис, проявив несвойственный ей такт, сказала, что пойдёт проверить Зин'джи — «пока он не расширил кругозор до состояния полной невменяемости». Угги подозревал, что она просто хотела дать ему время побыть одному. Или, точнее, не одному, а с отцом. Наедине. Без свидетелей.

Кузнец пригласил его на ужин. Его жена, Гарта, оказалась женщиной с громким голосом и добрым сердцем — она немедленно усадила Угги за стол и поставила перед ним тарелку с тушёным мясом, от которого шёл такой аромат, что желудок Угги, всё ещё не оправившийся после портала, немедленно забыл все свои обиды и заурчал.

— Ешь, — скомандовала Гарта. — Ты худой. Шаманы все худые? Или только ты?

— Наверное, все, — ответил Угги, не зная, что сказать.

— Плохо. Шаман должен быть сильным. Духи не любят слабых. Духи любят, чтобы им было с кем поговорить на равных. — Она пододвинула к нему ещё тарелку с хлебом. — Ешь давай. А то обижусь.

Угги ел. Мясо было восхитительным — нежным, сочным, приправленным какими-то местными травами. Хлеб был грубым, но свежим. На столе стоял кувшин с водой, и вода была холодной и чистой.

Дети — маленький Ург'аш, Угги старался не вздрагивать каждый раз, когда слышал это имя и Зара — сидели напротив и смотрели на гостя с нескрываемым любопытством. Девочка, Зара, была копией матери — те же чёрные волосы, та же улыбка. Мальчик, Ург'аш-младший, был похож на отца — те же глаза, та же форма лица. И, как подумал Угги, те же уши.

— Ты правда шаман? — спросил мальчик, не выдержав. — Ты можешь говорить с духами?

— Могу, — ответил Угги.

— И что они говорят?

— Разное. Иногда — советы. Иногда — жалуются на погоду. Иногда — просто хотят, чтобы их выслушали. Духи — они как люди. Им нужно внимание.

— А ты можешь вызвать духа прямо сейчас?

— Ург'аш! — одёрнула его мать. — Не приставай к гостю!

— Ничего страшного, — Угги улыбнулся. Он поднял руку, сосредоточился. Через мгновение на его ладони зажёгся маленький огонёк — крошечный, с ноготь, но яркий. Он танцевал, переливался, и в его свете лица сидящих за столом стали какими-то... волшебными.

Дети ахнули. Кузнец одобрительно кивнул. Гарта всплеснула руками.

— Это дух огня, — пояснил Угги. — Он говорит, что у вас очень вкусный ужин. И что хлеб особенно хорош.

— Дух огня разбирается в хлебе? — недоверчиво спросил мальчик.

— Духи разбираются во всём, — ответил Угги. — Они проводят вечность, наблюдая за миром. У них было время научиться.

Позже, когда дети ушли спать, а Гарта убирала со стола, Угги и кузнец сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Звёзды в Дреноре были другими — не теми, что в Азероте. Созвездия складывались в незнакомые фигуры. Но луна была той же самой. Или, по крайней мере, очень похожей.

— Знаешь, — сказал кузнец, — я рад, что ты пришёл.

— Правда?

— Правда. Я старею. Дети растут. А я всё думаю: что я им оставлю? Дом? Кузницу? Это всё вещи. А вещи ломаются. Гниют. Исчезают. Я хочу оставить им что-то другое. Что-то, что не сломается.

— Что именно?

— Не знаю. Может быть, пример. Может быть, память. Может быть, просто ощущение, что их отец был хорошим человеком. — Он помолчал. — Ты, наверное, тоже думаешь об этом? О том, что оставишь после себя?

— Иногда, — признался Угги. — У меня нет детей. Но есть друзья. Есть люди, которых я хочу защитить. И есть мир, который я хочу сохранить.

— Это много. Очень много. — Кузнец посмотрел на него. — Твой отец гордился бы тобой.

Угги почувствовал, как сердце сжалось.

— Вы думаете?

— Я знаю. — Кузнец кивнул. — Отцы всегда гордятся своими сыновьями. Даже если не говорят об этом. Особенно если не говорят.

Они замолчали. Где-то вдалеке завыл волк — или не волк, а какое-то местное животное. Звёзды мерцали. Луна плыла по небу.

— Спасибо, — сказал Угги.

— За что?

— За разговор. За ужин. За то, что... что вы есть.

Кузнец ничего не ответил. Просто кивнул. Но в его глазах было что-то, что сказало Угги больше любых слов.

-

Часть четвёртая: «Нападение Железной Орды, или Как Клешня чуть не стал героем (опять), а я понял, что семья — это не только кровь, но и те, кто готов за тебя умереть (и кто готов тащить тебя из горящего здания, несмотря на то, что ты весишь как хороший кодо)»

-

На следующий день всё изменилось.

Угги проснулся на рассвете — он ночевал в доме кузнеца, на лавке у очага. Первое, что он почувствовал, был запах. Не свежего хлеба, не утренней росы. Запах дыма. И крики.

Он вскочил, схватил меч, кузнец вчера вернул его — заточенный, с новой рукоятью, «держи, шаман, пусть служит тебе лучше, чем раньше», выбежал на улицу.

Тенистая Долина горела.

Дома пылали. Чёрный, маслянистый дым поднимался к небу, заслоняя солнце. По улице бежали люди — женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки. Слышались крики, плач, рёв. И поверх всего этого — металлический лязг и грохот, который Угги уже слышал раньше. Осадные машины Железной Орды.

— Они напали! — к нему подбежала Гарта, прижимая к себе детей. — Они напали на рассвете! Мой муж... он побежал к кузнице! Сказал, что там что-то важное!

Угги бросился к кузнице. По пути он увидел Аларис — она уже была на ногах, с посохом в руках, и метала огненные шары в наступающих солдат Железной Орды. Солдаты были в тяжёлой броне, с закрытыми шлемами, и выглядели как ожившие статуи. Зин'джи, заняв позицию у колодца, стрелял из лука, и его стрелы находили цели, но врагов было слишком много.

— Угги! — крикнула Аларис. — Они со стороны кузницы! Там их главный отряд!

Кузница горела. Крыша была пробита — видимо, снарядом осадной машины. Из пролома валил дым, чёрный и густой. Дверь была распахнута, и внутри что-то горело.

Угги бросился внутрь, не думая об опасности. Дым резал глаза. Жар опалял кожу. Где-то трещали балки, готовые обрушиться в любой момент.

Отец лежал на полу, придавленный упавшей балкой. Рядом с ним валялся рисунок — тот самый, семейный портрет. Он вернулся за рисунком.

— Держитесь! — Угги схватился за балку. Мышцы взвыли от напряжения. — Камнедробыч! Помоги!

Элементаль земли вынырнул из пола — огромный, грубо сложенный из камней и глины, с глазами-угольками. Он подхватил балку своими каменными ручищами и отшвырнул её в сторону, как пушинку. Угги подхватил отца на руки — он был тяжёлым, очень тяжёлым, — и потащил к выходу. Камнедробыч прикрывал их, заслоняя от падающих обломков.

Снаружи их уже ждали. Аларис, увидев Угги с ношей, немедленно переключилась на исцеление. Её руки засветились голубым, и она склонилась над кузнецом.

— Жить будет, — сказала она через минуту. — Без сознания, пара переломов, ожоги. Но жить будет. Крепкий орк.

Гарта, подбежавшая с детьми, разрыдалась — но это были слёзы облегчения.

— Вы спасли его! — повторяла она. — Вы спасли моего мужа!

Угги стоял, тяжело дыша. Его руки были обожжены, но он не чувствовал боли. Он смотрел на отца — живого, дышащего, — и чувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Кто вы? — спросила Гарта, глядя на него. — Кто вы такой?

Угги помолчал. Потом сказал:

— Меня зовут Ург'аш. Я шаман. Издалека.

— Ург'аш? — она удивилась. — Как нашего сына.

— Да. Странное совпадение.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом на мужа. Потом снова на Угги. Что-то в её глазах изменилось. Она не знала правды. Но она что-то почувствовала. Что-то, что не требовало слов.

— Спасибо вам, Ург'аш, — сказала она наконец. — За то, что спасли его. За то, что спасли нашу семью.

— Не за что. — Он помолчал. — Семья — это важно.

— Да. — Она кивнула. — Очень важно.

Позже, когда бой закончился, Железная Орда отступила, потеряв несколько машин и десяток солдат, а пожар потушили, Угги сидел на крыльце дома кузнеца и смотрел, как Аларис бинтует ему руки. Её движения были точными и бережными — сказывались годы практики.

— Ты опять геройствовал, — сказала она. — Бросился в горящее здание. Один. Без поддержки.

— Со мной был Камнедробыч.

— Камнедробыч не считается. Он элементаль. Ему огонь не страшен. А ты — орк. Из плоти и крови. Которая горит.

— Но я же не сгорел.

— Потому что я тебя исцелила! — она натянула бинт сильнее, чем нужно. Он поморщился. — Если бы не я, ты бы сейчас лежал рядом с ним.

— Но ты была рядом.

Она замолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:

— Всегда буду.

Он посмотрел на неё. На её рыжие волосы, растрёпанные после боя. На глаза за стёклами очков, в которых отражался закат. На тонкую линию губ.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я иду вперёд.

-

Часть пятая: «Прощание с отцом, который никогда не был моим отцом, но всё равно им был, или О том, как я получил наследство, которое нельзя потрогать руками»

-

Через несколько дней, когда Тенистая Долина начала отстраиваться, а кузнец — поправляться, Угги понял, что пора уходить. Экспедиционный корпус готовился к финальному удару по Цитадели Адского Пламени. Его место было там — среди друзей, среди соратников.

Он пришёл попрощаться. Кузнец сидел на крыльце своего дома — рука на перевязи, голова забинтована, но в глазах — жизнь. Рядом сидела Гарта. Дети играли во дворе — мальчик и девочка, которые не знали, что их отец чуть не погиб, и что странный шаман, появившийся из ниоткуда и уходящий в никуда, — их брат. В некотором смысле.

— Уходишь? — спросил кузнец.

— Ухожу. Моя война ещё не закончена.

— У шаманов всегда так. Одна битва сменяет другую.

— Да.

Кузнец помолчал. Потом сказал:

— Я всё думал. Почему ты спас меня. Не просто так. Не потому что ты герой. Что-то другое.

Угги посмотрел на него. На его лицо — такое знакомое, такое родное. И сказал то, что не решался сказать раньше:

— Потому что когда-то давно, в другом месте и в другое время, один орк пожертвовал собой, чтобы спасти мир. И его сын вырос и стал шаманом. И поклялся, что больше никогда не потеряет свою семью.

Кузнец долго смотрел на него. В его глазах что-то мелькнуло — понимание? Догадка? Или, может быть, просто принятие того, что мир устроен сложнее, чем он думал.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, — сказал он наконец. — Но, наверное, это был хороший орк.

— Очень хороший.

— И его сын, наверное, хороший.

— Старается.

Кузнец встал. Протянул руку — здоровую, правую. Угги пожал её. Рукопожатие было крепким, мозолистым — рукопожатие кузнеца, который всю жизнь держал молот.

— Удачи тебе, шаман. В твоих битвах.

— И вам. В вашей жизни.

Кузнец вдруг полез в карман и достал что-то. Небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу.

— Вот, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты это взял.

Угги развернул тряпицу. Внутри был оберег — маленький, грубоватый, но сделанный с душой. Кусочек металла в форме волка, застывшего в прыжке.

— Я сделал его для сына, — сказал кузнец. — Для маленького Ург'аша. Но у меня есть ещё один. А этот... этот я хочу отдать тебе. Не знаю почему. Просто чувствую, что так надо.

Угги сжал оберег в руке. Металл был тёплым — может быть, от рук кузнеца. А может быть, от чего-то ещё.

— Спасибо, — сказал он. — Я буду хранить его.

— Знаю, что будешь. — Кузнец кивнул. — И ещё. Я не знаю, кто ты на самом деле. Может быть, ты просто шаман из-за моря. Может быть, что-то большее. Но я хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь вернуться сюда. В этот дом. К этому очагу. Я не могу объяснить почему, но... ты теперь часть семьи.

Угги почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями, и кивнул. Потому что слова были не нужны.

Он развернулся и пошёл прочь. У ворот деревни его ждали друзья. Аларис, Зин'джи, Клешня. И Регар, который пришёл встретить их.

— Готов? — спросила Аларис.

— Готов, — ответил Угги, сжимая в руке оберег. — Теперь — точно готов.

И они пошли. Впереди была битва. Последняя битва. Но теперь Угги знал, за что он сражается. Не просто за мир. Не просто за друзей. За семью. За ту семью, которая была у него в этой реальности — и в любой другой.

И где-то там, в Тенистой Долине, кузнец стоял на крыльце и смотрел им вслед. И, может быть, он что-то понял. А может быть, нет. Но в его груди, там, где бьётся сердце отца, что-то дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, что останется с ним навсегда.