Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Я лежал на мостовой, пытаясь унять дрожь. Перья слиплись от грязи и крови. Краем сознания я отметил странную деталь, которая сейчас показалась абсурдной: к Лирате никто так и не подошел с предложением помощи. Ни один целитель не бросился к ней со стороны храма. Даже король... Малефис стоял на своем возвышении, его фигура излучала ледяное спокойствие. Он даже не посмотрел в сторону дочери. Его взгляд скользил по рядам гвардии, раздавая беззвучные приказы капитанам оцепления и проверке периметра. Рана собственного ребенка интересовала его меньше, чем сохранность ритуального оружия.

Лирата будто и не заметила это равнодушие. Или проигнорировала. Отдернув окровавленную ладонь от раны — кровь хлынула сильнее, пачкая белый шелк рукава, — она медленно повернула голову, обводя площадь взглядом. Её лицо было бледнее мела, только алые руны пылали лихорадочным огнем. Болт всё еще торчал из её плеча, глубоко засев в мышце.

Её зрачки расширились, фокусируясь. Она нашла мой взгляд. Я смотрел на неё снизу вверх, лежа грязным, побитым коршуном посреди площади.

Она увидела меня. Увидела мое состояние. В её белых глазах ужас плеснулся ярче, чем когда болт летел ей в грудь. Губы дрогнули, рот приоткрылся в беззвучном вскрике. Забыв про торчащее древко, забыв про гвардейцев и отца, она сделала резкий шаг ко мне. Затем перешла на бег. Быстрый, рваный шаг хромающего хищника, которому больно наступать на собственную лапу, но он обязан добраться до детеныша

Я чувствовал себя жалким. Когда она подбежала ко мне и взяла на руки, я инстинктивно вздрогнул — не от страха, а от рефлекторного желания защититься.

Я ожидал чего угодно: приказа встать, холодного презрения или просто того, что она отбросит меня в сторону. Но удивление выбило из меня остатки воздуха, когда её тонкие пальцы коснулись моего крыла.

Она начала шептать. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Заклятие было незнакомым моему слуху — оно звучало не как приказ темной магии, а скорее как колыбельная, сплетенная из шелеста ветра и треска льда. Я дернулся, когда кости с сухим, отчетливым хрустом начали вставать на места. Сустав плеча встал в пазуху так резко, что по телу прошла судорога. Кровь словно втягивалась обратно в плоть под давлением невидимых бинтов. Боль исчезла мгновенно, сменившись странным покоем.

Через несколько секунд я уже был полностью исцелен. Перья снова стали гладкими, когти острыми. Я моргнул, фокусируя янтарные глаза на лице девушки. Она глупо, счастливо улыбалась, глядя на меня сверху вниз, и продолжала шептать что-то успокаивающее, убаюкивающее. Говорила, что всё хорошо, спрашивала, в порядке ли я, осторожно поглаживая перья на груди здоровой рукой.

Но я не мог перестать смотреть. Мой взгляд намертво прилип к торчащему из её правого плеча арбалетному болту. Древко смотрело назад, окровавленное оперение едва заметно дрожало в такт её дыханию. И чем дольше я смотрел, тем страшнее мне становилось. Она, казалось, его и вовсе не замечает. Словно это часть её доспеха. Или обычная заноза.

Когда Лирата наконец проследила за направлением моего взгляда — видимо, почувствовав тяжесть моих глаз, — она чуть усмехнулась. Уголок её рта дернулся вверх, но веселья в этом не было ни грамма. Грустно, так тихо, чтобы никто не услышал кроме меня сквозь шум толпы, она прошептала:

— Прости... Мне жаль, что я была столь невнимательна.

Услышав это «мне жаль», я дернулся в её руках, как от удара плетью. О чем она сожалеет? Что у неё нет глаз на затылке? Что она отвлеклась на этот кровавый ритуал вместо того, чтобы сканировать тени? Что охрана дворца допустила лазутчиков на столь важное мероприятие? Её извинение ударило больнее, чем падение с высоты. Оно обесценивало всё. Для неё это была просто досадная оплошность. Неловкость.

Я был разбит. Физически истощенный магическим откатом и морально раздавленный этим абсурдом. Видя мое состояние — вероятно, приняв птичье напряжение за шок от боли — девушка нахмурилась. В её глазах промелькнуло беспокойство. Она подняла меня на руки выше, перехватывая поудобнее, прижимая к своей груди поверх залитого кровью платья. Осторожно, будто я был сделан из тончайшего фарфора и мог рассыпаться прямо у неё на глазах.

Я не сопротивлялся. Сил не было даже на то, чтобы каркнуть.

Она встала во весь рост. Окинула оживленную площадь равнодушным взглядом Жрицы — толпа внизу уже начинала расходиться, обсуждая финал ритуала, совершенно проигнорировав факт нападения. Затем Лирата молча развернулась и ушла внутрь дворца, неся мое птичье тело так, словно это самое дорогое сокровище в её жизни.

А я всё смотрел на её плечо. Смотрел на то, как тяжелая темная капля срывается с древка болта и падает на белый мрамор пола, расплываясь идеальным кругом. И пытался понять, почему же мне так плохо. Почему внутри всё скручивает узлом ненависти и отчаяния.

Я ведь ничего не сделал, верно? Ничего. Болт предназначался ей. Магия сожгла человека ради неё. Так почему же чувство такое, будто я её предал?

Она шла через коридоры дворца быстрым, рваным шагом. Я чувствовал каждый её вздох, видел боковым зрением то и дело бросаемые на меня встревоженные взгляды. Белые глаза искали в моих золотых омутах признаки боли или паники.

Я не реагировал. Мои когти безвольно лежали на сгибе её локтя. Все мои мысли были заняты вязким, удушливым самоанализом, который стремительно перетекал в самобичевание. Граница между этими двумя состояниями была столь тонка, что различить их для меня сейчас не представлялось возможным. Мой разум превратился в сломанный клинок: он всё еще пытался анализировать ситуацию — «Ритуал Жрицы требует эмоциональной отдачи... Боль солдата питает гвардию...» — но поверх этого слоя логики нарастала корка ледяной ненависти к самому себе.

Отстраненно, словно наблюдая за кем-то другим со стороны, я отметил, как мы вернулись в её покои. Услышал испуганный вздох Мирры в дверях, резкий окрик Лираты, приказывающий служанке немедленно убраться прочь и закрыть дверь с той стороны. Звук задвигаемого засова прозвучал как удар гильотины.

Девушка осторожно положила меня на край огромной кровати. Совершенно не беспокоясь о том, что мои перья, пропитанные грязью площади и её же кровью, испортят дорогой темно-бордовый шелк простыней. Она села рядом, склонившись надо мной. Её дыхание было тяжелым, прерывистым из-за раны в плече, которую она всё так же игнорировала.

Услышал её шепот. Судя по ощущениям легкой вибрации воздуха, она пыталась диагностировать мое состояние, сканируя птичье тело слабым потоком магии. Но физически я был в порядке. Кости срослись, крыло функционировало. Лишь чуть жгла рабская метка под кожей спины — привычный зуд проклятия. Я мог бы исцелить её в ответ, просто направив немного своего внутреннего огня, чтобы успокоить контур контракта...

Но я этого не делал.

Почему? Вопрос возник сам собой, холодный и ясный посреди хаоса мыслей. А почему я должен был? Приказа же не было. Она до сих пор мне ничего не приказывала напрямую, верно? Ни слова с момента падения.

Краем сознания я отмечал, что она пытается со мной говорить. Голос дрожит от усталости и страха. Спрашивает, как я себя чувствую, просит отозваться, касается клюва пальцем. Я никак не реагировал. Птица внутри меня свернулась клубком, отказываясь выдавать хоть каплю эмоций. Это было пассивное сопротивление. Последняя грань моего «я», которая ещё могла сказать «нет».

И тогда... до моего человеческого разума наконец добрался её крик. Срывающийся, полный неподдельного ужаса:

— Ответь же мне, Эш!

Я вздрогнул всем телом. Волна трансформации накрыла меня внезапно, почти с облегчением. Золотая вспышка света стерла облик птицы. Магма хлынула по венам, формируя человеческий силуэт прямо на краю кровати.

Я наблюдал за этим процессом словно издалека, отделившись от собственного тела. И понимал страшную, омерзительную правду: эта волна физического удовольствия от того, что она наконец-то начала приказывать, была ненормальной. Я должен был злиться. Должен был сопротивляться этой насильственной смене формы. Но не мог. Тело хотело подчиняться больше, чем жаждало свободы.

Правда обрушилась на меня бетонной плитой: я не хотел быть свободным. Не сейчас. Свобода означала ответственность, боль выбора как там, на площади. Бездействие означало пустоту. Сейчас я не хотел ничего. Вообще ничего. И это абсолютное равнодушие к собственной судьбе уже даже не пугало. Оно казалось единственно верным выходом.

Когда моё тело окончательно обрело гуманоидную форму элементаля — тяжелую, покрытую потрескавшейся лавой кожу, — губы сами собой приоткрылись. Челюсть двигалась механически, без участия воли. Из горла вырвался низкий, рычащий звук, складываясь в идеальную формулу:

— Со мной всё в порядке, хозяйка.

Эти слова легли на язык легко. Как никогда просто было произнести их вслух, не чувствуя привычного сопротивления связок или жжения в горле.

Я знал, что мне должно быть отвратительно называть так эту соплячку. Существо младше и слабее меня во много раз. Ту, чьё тело я мог бы разорвать одним усилием воли, если бы захотел.

Но мне было всё равно. И сейчас я понимал это как никогда ясно. Пустота внутри была абсолютной. Словно кто-то вычерпал из меня всю магму до самого дна, оставив лишь холодный обсидиановый панцирь.

Я видел, как расширились её глаза — сначала в непонимании, затем в чистом, животном страхе. Чего она боялась? Того, что покорный пёс вдруг перестал вилять хвостом? Я не могу причинить ей вреда. Стоит ей только пожелать, стоит приказу сорваться с губ — и я сделаю всё. Идеально. Безупречно. Лишь так, как она захочет. Она может чего-то хотеть. А я... а я нет. В этом вакууме желаний был покой. И это осознание пугало даже меня самого, но сил испугаться по-настоящему уже не осталось.

Поток моих мыслей вновь прервал звук её голоса. Тихий, дрожащий:

— Я же вижу, что нет.

И вновь — отсутствие приказа. Вопросительное утверждение. Что мне на это ответить? Нужно ли отвечать? Рабская метка молчала, никак не реагируя, а значит, ответа не требовалось. Вот и весь выбор: говорить или молчать. Я выбрал тишину. Просто смотрел на неё сверху вниз своими золотыми глазами, в которых больше не отражалось ничего, кроме бликов камина.

Я видел, как её рука поднялась и потянулась к моей «коже». Не опасаясь жара, который должен был исходить от элементаля. Я погасил внутреннее пламя без малейшего сопротивления. Лишь краем сознания отметил физическое ощущение дискомфорта: лицо неприятно стянуло, когда жидкая лава застыла сухим, шершавым камнем, сковывая мимику.

Её прикосновение... Холодная ладошка коснулась моей щеки. Отозвалось эхом где-то в грудине — там, где у людей находится сердце, а у меня пульсировал сгусток первородного огня. Но это был лишь физический отклик плоти на контраст температур. Эмоционально — ничего. Ни злости, ни тепла. Пустота.

Но то, что она сказала после, заставило меня вздрогнуть и впервые за долгое время посмотреть ей прямо в глаза осмысленно.

— Ты не обязан меня защищать.

Поймав мой взгляд, уже не пустой и остекленевший, а наполненный тяжелым, вязким непониманием, она продолжила говорить. Её голос больше не дрожал — он звучал тихо, но твердо, как сталь под бархатом.

— Ты не обязан. Если ты чего-то не хочешь, ты не должен этого делать. Это ведь правильно, так? Я знаю... я видела, что ты не хотел меня спасать там, на площади.

Услышав это из её уст, произнесенное вслух с пугающей обыденностью, я дернулся назад, отстраняясь от её руки. Резко, почти грубо. Словно меня ударили плетью по открытой ране. Мои когти со скрежетом впились в резное изголовье кровати, кроша темное дерево.

Я смотрел на неё сверху вниз, нависая над ней всей массой своего проклятого тела, и абсолютно не понимал происходящего. Если она знает, если видит мое предательство насквозь, то почему реагирует так спокойно? Почему в её глазах нет гнева или страха перед взбунтовавшимся оружием?

Думать было физически сложно. Мысли ворочались в голове тяжелыми камнями, цепляясь друг за друга острыми краями. Но вопрос вырвался сам собой, прежде чем разум успел выстроить защиту:

— Тогда... почему?

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Я сам не знал, что именно имел в виду этим оборванным вопросом. «Почему ты меня исцелила?» «Почему не злишься?» «Почему всё еще смотришь на меня так?» Или же: «Почему мне так больно от твоего спокойствия?» Я даже не знал, зачем вообще открыл рот. Приказа говорить не было...

— Приказа не было... — добавил я следом, тут же осекшись. Слова прозвучали жалко. Будто оправдываясь перед ней. Или перед самим собой. Пытаясь вернуть мир в понятную черно-белую систему координат контракта.

Её слова выдернули меня со дна того колодца апатии, куда я загнал себя сам. Плотина равнодушия рухнула. Боль вернулась мгновенно, обрушившись ледяным водопадом. Я снова чувствовал презрение к себе, ощущал себя слабым, сломленным идиотом, который ищет поводок, когда его отпустили на волю.

Я не хотел чувствовать. Я не хотел выбирать. Выбор принес лишь падение с высоты и хруст костей. Бездействие обещало покой. Но следом пришла мысль — странная, холодная, но пугающая своей безупречной логикой. Она вонзилась в сознание раскаленной иглой.

Если я знаю, чего я не хочу... значит, есть то, чего я хочу?

Я смотрел на неё и одновременно внутрь себя, пытаясь разобраться в хаосе вновь обрушившихся чувств. Гнев на собственную слабость боролся с липким страхом свободы. Желание исчезнуть сталкивалось с желанием коснуться её плеча и проверить, насколько глубоко засел тот болт.

Лирата же смотрела на меня в ответ. Не снизу вверх, хотя я возвышался над ней. Мягким, понимающим и бесконечно грустным взглядом, который резал мою проклятую душу на части эффективнее любого заговоренного клинка. В этом взгляде не было ни капли той тьмы, которую я видел на плацу. Только свет. И усталость.

Она чуть наклонила голову набок, изучая моё лицо, словно видела его впервые. А затем задала вопрос, который уничтожил последние остатки моей защиты:

— Тебе и правда нужен мой приказ?

Слова вырвались из моего горла быстрее, чем разум успел осмыслить их или проанализировать последствия. Это был не ответ архимага и даже не рычание элементаля. Это был крик отчаяния, мольба о пощаде у края пропасти.

— Да!

Собственный голос ударил по барабанным перепонкам. Я сам испугался этого звука. Этого признания. Неужели это то, чего я действительно хочу? Добровольно накинуть себе петлю на шею после того, как она почти что дала мне ключ от клетки?

Но я уже не успел задуматься над этим. Время словно замедлилось, растягивая мгновение агонии в вечность.

Я лишь увидел, как потемнел её взгляд. Как белки глаз перестали быть пустыми провалами, наполнившись тяжелым свинцом разочарования. Уголок её губ дрогнул вниз — мимолетная трещина на фарфоровой маске. Я с содроганием увидел в её глазах ту самую эмоцию, которой боялся больше смерти: жалость. И понимание того, что я только что предал саму возможность своего освобождения ради теплого хомута.

В этот миг мне хотелось обернуть время вспять. Сжечь себя изнутри до состояния первородной лавы. Вновь оказаться там, на площади. Но больше не выбирать. Больше не сомневаться. Принять этот треклятый болт в собственную грудь вместо неё. Выжечь тех ублюдков дотла просто потому, что я так решил, а не потому, что меня дернуло за ниточку проклятие.

Но было поздно. Выбор сделан. Я мог лишь стоять истуканом, смотреть на последствия своих собственных решений и пытаться их исправить словами, которые теперь казались пылью на языке.

Однако прежде чем я успел выдавить из себя хоть звук — извинение, любую ложь, чтобы вернуть всё назад, — Лирата уже встала.

Движение было плавным, почти змеиным. Она поднялась с кровати одним текучим движением раненой хищницы. Отстранилась от меня, разрывая наше маленькое пространство. Забирая, казалось, с собой всё тепло, что было в этой комнате, во дворце, во всем этом проклятом мире. Оставляя меня в абсолютном, звенящем холоде одиночества.

Я не успел даже дернуться в её сторону. Тело отказывалось подчиняться панике — метка молчала, ведь приказа «подойди» не последовало. А без него я превратился в соляной столп.

Она сделала шаг к двери. Обернулась через плечо. И сказала голосом, который я слышал ранее. Голосом Верховной Жрицы Крови. Холодным, режущим стеклом тоном, которым она говорила с отцом, с гвардейцами, с кем угодно... но никогда — со мной.

— Просто будь собой, Эш. Пожалуйста.

Мой разум пропустил удар. Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное, но тело уже сработало быстрее: развернулось деревянно, механически, провожая её взглядом. Звякнула задвижка умывальни. Щелчок замка прозвучал как удар крышки гроба.

И только тогда лед внутри меня начал трескаться.

Моя воля рассыпалась в прах вместе с остатками самообладания. Я так и остался сидеть на краю огромной кровати — сгорбленная фигура из застывшего камня и потухшей лавы. Смотрел прямо перед собой, абсолютно неподвижный, и понимал страшную вещь.

Мне разрешили чувствовать боль.

Это был приказ хозяйки. Самый первый настоящий приказ, который не требовал убивать, защищать или менять форму. Он требовал быть.

И я стал.

Ад броши показался мне детской игрой. Там была агония плоти — чистая, понятная, выжигавшая нервы до состояния пепла. Здесь же... Каждая клетка моего тела вспыхнула осознанием. Боль пришла не снаружи — она вырвалась изнутри. Эмоциональная, острая, ядовитая. Боль предательства самого себя. Унижение от собственной слабости. Липкий ужас от того, что свобода оказалась пыткой. Презрение к тому, кто скулил у ног девчонки, прося поводок.

Я переживал личный апокалипсис. Мой внутренний огонь, всегда служивший защитой, теперь жрал меня заживо за то, что я посмел усомниться в своей природе. Лава под кожей начала стремительно остывать, лишенная подпитки моей волей. Камень крошился. Броня элементаля осыпалась серым пеплом на шелковые простыни, обнажая исковерканную магмой человеческую плоть.

Силы оставили меня разом. Сидеть ровно стало невозможно — позвоночник отказался держать вес рухнувшего мира. Я упал на колени на холодный мрамор пола, тяжело опершись руками о ковер. Меня скрутило жестокой судорогой, выворачивая внутренности, хотя физического яда в крови не было. Это рвало душу.

Я не мог кричать. Горло свело спазмом. Весь ворох эмоций — ярость, стыд, отчаяние, благодарность и черная пустота — обрушился на меня лавиной разом, погребая под собой остатки рассудка. Время перестало существовать. Были только тьма и звук собственного сорванного дыхания.

В какой-то момент — секунду или вечность спустя — слух уловил движение.

Щелк.

Задвижка умывальни отошла в сторону.

Тело среагировало раньше мозга. Я дернулся всем телом, словно меня пронзили арбалетным болтом, инстинктивно пытаясь принять хоть какую-то позу покорности. Но ноги подкосились окончательно. В итоге я просто тяжело привалился спиной к резному основанию кровати, сидя при этом на полу, среди кучек остывшего пепла. Поднял голову.

Из полумрака умывальни вышла она.

Белый грим Жрицы исчез, смытый водой. Черты лица снова стали мягкими, почти детскими, если бы не кровавые потеки на шее и плече, которые она небрежно прикрыла обрывком ткани. Часть тяжелого доспеха валялась на полу ванной. Она выглядела смертельно уставшей и совершенно обычной.

Её глаза нашли меня. Распахнулись в неверии и мгновенном испуге. Она явно ожидала увидеть либо истукана, либо монстра, готового броситься. Вместо этого она увидела разбитого человека на коленях.

И в этот миг, глядя на её лицо, освещенное теплым светом камина, я почувствовал нечто такое, чего не знал более пятисот лет. Что-то оборвалось внутри с тихим хрустальным звоном, вымывая всю грязь, весь пепел и всю ненависть. Лавовое озеро в груди замерзло, превращаясь в прозрачное стекло.

Мое сознание, балансирующее на грани распада, вдруг прояснилось с пугающей, звенящей ясностью. Одно-единственное чувство удержало меня от окончательного падения в безумие. Оно заполнило вакуум, оставшийся после смерти раба. Глядя на неё, стоящую в дверном проеме, я понял это так же четко, как знал структуру заклинаний.

Я влюбился.

Не как раб любит хозяйку. Не как пес любит руку, кормящую его. Как калека любит солнце, которого ему нельзя касаться. Безнадежно, абсолютно и навсегда.

Лирата застыла, словно наткнувшись на невидимую стену. Её рука метнулась ко рту, приоткрытому в изумлении и неверии. На мгновение с её лица слетела вся маска Верховной Жрицы — осталась лишь растерянная белая девочка, которая случайно обожгла руку о свечу и теперь не понимает, почему та так сильно болит.

Мой разум, только что раздробленный вдребезги, начал медленно, со скрипом собираться обратно воедино. Лавина эмоций схлынула, оставив после себя звенящую пустоту и кристальную ясность безумия. Я видел всё: как дрожат её пальцы, как расширяются зрачки, поглощая остатки белого цвета радужки.

Я увидел это в её глазах — она не ожидала такой реакции. Она думала, что «будь собой» для меня означает просто стать прежним. Принять форму элементаля, вздохнуть полной магмы грудью. Она не рассчитывала увидеть... это. Человеческую сломленность. И уж точно не ожидала увидеть ту абсолютную, выжженную дотла преданность, которую я сейчас излучал каждым дюймом своей серой кожи.

Она сделала крошечный шаг вперед. Движение было неуверенным, почти робким — совершенно невозможным для той, кто ранее отправила человека на смерть одним кивком. Но затем она замерла на месте, опустив руку. Пальцы безвольно разжались. В её взгляде промелькнул страх — тот самый, который я видел у солдата на площади перед тем, как он принял удар. Страх перед непонятным чудом.

Я почувствовал укол разочарования. Холодной иглой под ребра. Почему она остановилась? Разве я так пугаю её? Мысли путались, пытаясь проанализировать логику альбиноски, но времени на это не осталось.

Слух уловил другой звук. Чуждый этой комнате, где секунду назад была только тишина и наше общее дыхание.

Шаги. Тяжелые, уверенные шаги по мрамору коридора. Совсем рядом со входной дверью. А затем — сухой, резкий щелчок отпираемого замка снаружи.

Моя реакция была молниеносной. Инстинкты архимага сработали быстрее, чем успела оформиться паника брошенного любовника. Секунда — и мир сузился до точки входа. Когти впились в ворс ковра. Мышцы ног напряглись, готовые бросить тело наперерез угрозе. Трансформация прошла болезненно-быстро: кожа снова покрылась лавой, гася уязвимое человеческое тепло. Золото глаз вспыхнуло ярче.

Дверь открывается.

И я уже вновь птичьими глазами вижу того, кто посмел нарушить наше единение. Того, чья аура пахнет холодным расчетом и сталью.

В её покои вошел Ксавьер ван Мор.