Лето нам всё простит (джен)

Новенький, тщательно выглаженный костюм, галстук, как удавка. Брошены дома круглые очки, и потрачены часы, чтобы надеть щипавшие глаза линзы, без которых он не добрался бы и до автобусной остановки. Давил на нервы стойкий аромат парфюма, витавший вокруг и успевший вызвать мигрень: он вылил на себя полфлакона. Но всё должно было быть безупречно, когда карман пиджака оттягивала шкатулка с кольцом.

Зал напоминал пчелиный улей. Люди переговаривались, посмеивались, окружил диджея акулий круг организаторов, и крестились невдалеке преподаватели. Веня долго пялился на дрожавший циферблат наручных часов, пока к ладони второй намертво приклеилась обёртка цветочного букета, словно он был человеком-пауком. Шум постепенно нарастал, и Веня никак не мог сообразить: вокруг или в его воспалённом после бессонной ночи мозгу. Дышать с каждой минутой становилось всё труднее, поэтому он тщетно пытался ослабить ворот рубашки, пока нога его против воли начала отбивать нестройный ритм, пытаясь отвлечь внимание обезумевшего сознания.

Резко погас свет. Зал затих, словно диджей наконец нашёл инструкцию от пульта и покрутил колёсико, убавив звук. Цветные лучи прожекторов упали на сцену, приковав к ней взгляды зрителей.

Веня задержал дыхание. Все раздражители вдруг разом отошли на второй план и ловко испарились. В потоке света замерла, подобно высеченной из камня греческой богине, Лика. Она была неописуемо прекрасна, при том, что Вениамин почти не обратил внимания ни на костюм, ни на причёску. Он смотрел широко распахнутыми глазами, как заворожённый, и жадно ловил взглядом каждое плавное движение. Заплакали скрипки, и удивительно гибкая, как ивовая веточка, Лика вторила им, буквально переливая собственное тело из одной фигуры в другую. Окружающий мир, казалось, не существовал для неё. Только отчаянные завывания скрипок, так точно совпадавшие с настроением в её душе. Лика одним резким движением подалась вперёд, замерев на самом краю сцены, и протянула руки к зрителям, не то прося о помощи, не то зовя с собой туда, где страдания переживали, а не запирали внутри, чтобы разъедали душу. Веня не понял, когда успел вскочить с места. Увидел только собственные руки, направленные к Лике, а световой луч удачно осветил его фигуру, невольно сделав частью не просто представления, её жизни. Ударили барабаны.

Веня осознал себя вновь намертво прикованным к креслу, а взгляд уже приклеился к сцене, где в свете угрожающе-красного луча металась по сцене Лика, исполняя акробатический элемент за элементом. Совершенно случайно он заметил краем глаза оцепеневшего хореографа, седевшего на глазах от безрассудной выходки ученицы, но не смевшего прервать выступление. А Веня видел, что Лика искренне наслаждалась, привычно забыв в кураже про технику безопасности и законы физики. Никто не понял, в какой момент на сцене возник одинокий стул, на котором вышла фееричная стойка на руках. Вениамин забыл, как дышать, от восхищения, а седой хореограф — от окатившего ужаса. Лика создала настоящий хаос, даже не пытаясь подчинить его. Она слилась с ним, стала единым целым, наконец, впервые за долгое время, вновь обретя внутреннее равновесие. Беспорядок в жизни готовил из неё отбивную, морально ломал, не беря во внимание тот факт, что Лика не бесчувственный кусок мяса, а личность. Раньше его контролировала старшая сестра, но с каждым днём пропасть между ними становилась всё больше, и сумятица бессовестно отвоёвывала кусок за куском её личного пространства, пока Инга на другой стороне не слышала криков о помощи, заглушаемые ссорами с матерью. Лика металась, не находя себе утешения.

Музыка тактично напомнила о скоротечности бытия едва уловимым напевом флейты, привносившей мотив надежды, которую Лика заставляла себя не отрицать.

«Ещё немного! Прошу!» — взмолилась она, совершая очередной перекат.

Мелодия, понимая её как никто, пошла навстречу, и флейту поддержали хриплые звуки трубы, дав ей время на то, чтобы переместиться в край сцены для последнего рывка.

«Посмотрите на меня!»

Лика разбежалась.

«Заметьте!»

Она, казалось, взлетела, и Веня был уверен, что видел раскрывшиеся за ее спиной крылья. Его ангел.

«Помогите!»

Время словно замерло на несколько долгих мгновений, чтобы запечатлеть в сознании зрителей идеальный шпагат в прыжке. Она практически зависла в воздухе, вскинув руки, казалось, позабыв, что рождённый ползать летать не может. Лика парила, чувствуя, как колотится от восторга собственное сердце, и искренне желая продлить этот момент хотя бы на пару миллисекунд, когда она чувствовала себя пёрышком, не обречённым тяготами жизни. Лика приземлилась на самом краю сцены. До падения оставались миллиметры, носок скользнул за грань, а хореограф уже валялся у подножия, готовый спасать её от травм, но она не дрогнула. Выпрямилась, встав в финальную позу с гордо поднятой головой и твёрдой ногой, удерживаемой на уровне сцены, словно та не имела для неё конца.

Онемение зала прервал Веня, который первый вскочил с места в гробовой тишине и захлопал потными ладонями, в эйфории не меньшей, чем сама Лика, перестав следить за действиями и отдав свое тело в управление эмоциям, а не сознанию. Он невольно запустил цепную реакцию. Нестройными волнами поднялся зал, рукоплеща ей. Вениамин смотрел. Вениамин заметил. Вениамин бросился на помощь, едва закончилась церемония, да так и замер среди сновавших за кулисами танцоров.

Она, ещё окутанная своим облачным платьем, в котором несколько номеров назад кружилась в вальсе под руку с партнером-незнакомцем, игнорируемым Веней пару лет кряду, целовала его, приподнявшись на носочки. Букет выпал из ослабевших рук вместе с его сердцем, которое он сам бы с радостью вырвал из груди и выбросил за ненадобностью. Веня решил, что жизнь кончилась.

Просто прекратилась, выключилась, как свет, когда кто-то случайно задел локтем выключатель. Вениамин услышал, как тот оглушительно щёлкнул, перекрыв все существовавшие вокруг звуки, и вселенная его резко погрузилась в кромешную тьму, не освещаемую более нимбом его ангела, упорхнувшего к другому. Погасло солнце, пожухла трава, наползли тяжёлые, как коровы, свинцовые тучи, скрыв от него голубое небо. Веня продолжал существовать в прежнем режиме: ел, спал, смотрел футбол, может, хоккей или балет, закончил обучение, что с удивлением осознал на доли мгновений, когда в руках оказался диплом. Веня даже мимолётно почувствовал удовлетворение, пробившееся через стену глухого равнодушия, но оно не задержалось. Относительно живым он чувствовал себя только на работе, когда дети с больными зубами и не менее больными на одну часть тела родителями нагружали его проблемами своими, позволяя забыть о собственных. Веня знал, как чистить зубы, ставить пломбы, удалять нервы, но почему-то не знал, чем заполнить бездонную яму, образовавшуюся у него внутри.

Друг-психолог советовал отвлечься: найти хобби, которое будет приносить удовольствие, заняться спортом, завести животное или новые знакомства. И Вениамин честно пытался. Переболел ангиной после прогулок на лыжах, подвернул ногу во время пробежки, разбил нос, упав с велосипеда. Родители оказались пожизненно обеспечены вязанными носками, варежками, несколькими шапками и отвратительным в своей яркости пледом, который папа его преподнес в качестве подарка любимой тёще. Квартиру самого Вени заполонили деревянные животные: уточки, кошечки, собачки. Их стало так много, что он собрал их в мешок и притащил на работу, где стоматологи в течение нескольких месяцев раздаривали их детям по поводу и без. После этого инструменты отправились в дальний ящик к нескольким сплетённым из проволоки кольцам, веревочным браслетам и картине по номерам. Кот завелся у Вениамина без его желания и счастливо спал на кровати полгода, пока для бедолаги, подобранного с улицы, наконец, не нашлась постоянная хозяйка. Кот бесспорно разнообразил его жизнь, но тушка его оказалась слишком мелкой, чтобы в полной мере заполнить внутреннюю бездну. С девушками внезапно оказалось ещё тяжелее. Хвостатый, который изъяснялся только «мяу» и «бу-э-э», когда наедался листьями фикуса, казался ему понятнее любой из новых дам.

Открытие это настолько его потрясло, что Веня очнулся, задумавшись, насколько Лика отличалась от них. Было ли его сожаление о потерянном искренним или просто своеобразной отмазкой, оправданием его никчемности, страхом отношений. Друг-психолог выпил валерьянки, подарил ему упаковку ромашкового чая и посоветовал перейти с русской классики на детективы.

Лика буквально не шла у него из головы. Два года бесцветной жизни показались вечностью, но она закончилась так же резко, как и началась, оставив после себя лишь неприятное послевкусие. Вениамин смирился, решив, что лучше будет одинок, чем испортит жизнь ещё кому-нибудь. И сразу стало легче. Работа, посиделки с друзьями, короткие романы на несколько прогулок или ужинов. Он всё ещё помнил Лику, но это больше не мешало ему жить. Любовь его была счастлива, пусть и не с ним. Глупо, зато благородно. Агапэ.

— Она правда скучала? — хрипло выдавил Вениамин.

— Ты был единственным, кого она пригласила на выпускной концерт. Как сам думаешь?

— Она вас не звала?! — изумился он.

— Нет, — Инга грустно улыбнулась. — Со мной она тогда уже не общалась, Рада и шага лишнего без разрешения мамы не делала. Мы с папой, конечно, пришли, но на глаза не показывались. Она не хотела нас видеть, а мы не хотели пропускать такое важное событие в её жизни.

— Если я был ей нужен, почему она ни разу не написала мне?

— Ты Лику не знаешь?! — возмутилась Инга, и в голосе её прорезались язвительные нотки: — Она же самостоятельная и независимая, ни в ком не нуждается. Мне и то позвонила, когда на грани была.

Веня схватился за голову.

— Конечно, — раздраженно процедил он. — Как я мог забыть о вашей дурацкой черте характера. Сами с усами. Думал, ей без меня лучше будет.

— А она гадала, почему ты сбежал.Ты прости, что я наехала. Не подумала, что ты можешь не знать всей ситуации. Думала, Лика права, и с ребенком ты ей не интересен.

— Да хоть с ребенком, хоть с жеребёнком! — взвился Веня. — Люблю я её! Понимаешь? Поэтому мирился с тем, что она счастлива с другим. Но я не железный, и отсутствие её в моей жизни просто убивало. Мне пришлось исчезнуть, чтобы выжить.

— Не вини себя, — Инга сжала его плечо.

— Сначала перестань сама, — огрызнулся он, за что был обожжён взглядом, впрочем, не возымевшим эффекта. — Не зыркай. Твой фееричный побег из дома я застал. Истерику Лики по этому поводу — тоже. И я прекрасно вижу, как ты коришь себя.

— Сойдёмся на том, что мы оба повели себя по-свински. Но в отличие от меня, у тебя шанс есть. Лика приедет на выходных.

— Боюсь, она не прощает.

— Она себя и не простила, — поморщилась Инга, заметив, как побледнел от осенившей его догадки Веня, и подтвердила её. — Сестрица моя уверена, что была недостаточно хороша для тебя, а потом и вовсе появился Ромка, буквально поставивший крест на личной жизни. Хотя едва ли ей нужен кто-то кроме тебя.

— Но это не так.

— Так докажи, — припечатала она. — Исправь наши ошибки. Сделай Лику счастливой!

Веня долго всматривался в серьёзное лицо давней подруги, продолжая думать о том, что выросла она рано. Старшая из детей, Инга была практически лишена возможности веселиться до потери головы, совершать необдуманные поступки, и даже дурачества имели жёсткую грань, потому что хвостами за ней ходили младшие сестры, которые заглядывали ей в рот и повторяли каждое мимолётное действие. И за их оплошности отвечать перед матерью приходилось Инге, которая фишку просекла быстро, незаметно превратившись в няньку. Вениамин сомневался, что она заметила, как потеряла детство, а если бы и заметила, едва ли огорчилась. Инга любила сестёр.

Но это оставило свой отпечаток. Она привыкла считать себя взрослой, привыкла контролировать, замечать и исправлять ошибки других, игнорируя собственные, на которые у неё никогда не было времени. Сестры важнее. Инге был нужен собственный взрослый, рядом с которым она могла выпускать своего внутреннего ребенка.

— А если она не захочет меня видеть?

— Тогда ты хотя бы попытаешься. Этого уже достаточно.

Веня сглотнул. Он не был в этом уверен. Но другого шанса у него не будет.

— Я всё исправлю, — пообещал Вениамин, твердо намеревавшийся снять с её плеч хотя бы груз беспокойства за сестру.