Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

Парень с розовым ирокезом и отталкивающей кличкой Червь, как и положено истинному представителю панк-культуры, бесформенно лежал на полу вагона, закинув голову на чей-то давно не стиранный спальный мешок. Он со стоном поднялся только тогда, когда к самому горлу подкатил мерзкий, горячий позыв, а затуманенный алкоголем разум заставил вспомнить о существовании такого места, как туалет.

Он встал. Его сильно шатало из стороны в сторону. Вокруг было как-то неестественно тихо — весь вагон внезапно оказался погружён во тьму. Лишь за окнами изредка проносились блёклые огни редких населённых пунктов. Превозмогая раскалывающую боль в черепе, Червь попытался осознать, куда так резко делись все остальные пассажиры.

Вдали, у самого перехода между вагонами, он заметил тех самых девушек в пышных платьях «тёмных Лолит». Они о чём-то тихо шептались и, как он понял по их силуэтам, не сводили с него глаз. Панк глупо улыбнулся им во весь рот. Девушки в ответ как-то странно, хором захихикали. Напрочь позабыв о своих первоначальных биологических потребностях, панк нетвёрдой, вихляющейся походкой побрёл в сторону Лолит.

Внезапно толстый носок его тяжёлого ботинка с металлическим мысом обо что-то с глухим стуком ударился. Червь с трудом опустил тяжёлую голову и увидел лежащий на полу блокнот. Кряхтя, он согнулся в три погибели и поднял его. Открыл наугад.

На помятой странице был детально прорисован бледный мужчина в угольно-чёрных одеждах и с мерцающими звёздами вместо глаз.

— Хрень какая-то… — хрипло резюмировал Червь и небрежно перевернул страницу.

Следующий разворот оказался абсолютно чёрным, залитым плотной тушью. Но внезапно прямо посреди этой темноты начало проступать что-то слепяще-белое. Оно с тихим, омерзительным хрустом буквально прогрызало плотную бумагу изнутри. Тошнота с новой, непреодолимой силой подкатила к горлу панка, когда из свежей рваной дыры в листе лениво вылезла жирная, лоснящаяся белая личинка.

— Фу, бля!.. — брезгливо выругался Червь и с остервенением отбросил жуткий блокнот далеко в сторону.

Блокнот, брошенный Червем, не упал на грязный пол вагона с обычным бумажным шелестом. Он неестественно застыл в воздухе на долю секунды, словно зацепившись за невидимую липкую паутину, и только после этого тяжело рухнул вниз, раскрывшись на пустой белой странице.

Червь зажмурился и со всей силы тряхнул головой, отчаянно надеясь, что жирная белая тварь — лишь уродливый плод его затянувшегося алкогольного делирия. Но когда он снова открыл глаза, личинка не исчезла. Напротив, она начала мерно пульсировать, раздуваясь в размерах и издавая влажный, тошнотворный чавкающий звук. Из свежей дыры в бумаге потянулся тонкий, едва заметный фиолетовый дымок, пахнущий жжёной резиной и приторными засахаренными фиалками.

— Эй… девчонки… — сипло прохрипел Червь, пятясь назад и натыкаясь спиной на жёсткое сиденье. — Вы это… видите?

Лолиты больше не хихикали. Они застыли, уставившись на него огромными, стеклянными, абсолютно немигающими глазами. Их бледные лица в неверном, прерывистом свете мигающих ламп вагона казались безжизненными фарфоровыми масками. Панк в панике опустился на кресло рядом с ними и нервно выпалил:

— Чего вы так пялитесь?!

В ответ девицы лишь зловеще молчали. Внезапно в левом ухе Червя возник навязчивый, звенящий гул. Он испуганно прикоснулся к раковине, и его онемевшие пальцы нащупали внутри нечто слизкое, холодное и живое. Юноша резко отдёрнул руку — на ладони извивалась жирная, лоснящаяся личинка. Панк в ужасе поднял взгляд на Лолит, но те уже скалились в безумной улыбке, демонстрируя частокол длинных, жёлтых, острых как бритвенные лезвия зубов.

Выругавшись от сковывающего внутренности ужаса, Червь отпрянул и в одно мгновение вылетел из вагона, с грохотом захлопнув за собой дверь. Оказавшись в тесном холодном тамбуре, он обессиленно рухнул на пол, поджал колени к груди и начал лихорадочно раскачиваться из стороны в сторону, плача навзрыд, как брошенный ребёнок.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — в полной истерике повторял он, задыхаясь от слёз.

— Александр! — громом раздался властный, до боли знакомый голос прямо посреди пустого тамбура.

Червь резко осёкся и поднял зарёванное, перекошенное лицо. Этот голос из далёкого прошлого безошибочно принадлежал его матери.

— Александр, почему ты опять не звонишь? — продолжал требовательно нагнетать невидимый собеседник.

— Мама?.. — переспросил Червь, окончательно переставая понимать, что происходит вокруг.

Он дико огляделся, судорожно ища источник звука в полумраке. Прямо на грязном рифлёном полу, лениво шевеля плавниками, лежал огромный золотой карп. Но вместо рыбьей морды у монстра было искажённое яростью лицо его матери. Панк на негнущихся ногах приблизился и поднял карпа. В абсолютном ужасе и рабском, детском раболепии он уставился прямо в круглые глаза этого речного чудовища. Лицо матери полыхало неподдельным гневом.

— Какого чёрта ты не звонишь?! — истошно заорало существо, разевая скользкий рот. — Ты — полное НИЧТОЖЕСТВО! Рыба всегда гниёт с головы!

Морфей замер, его бледные пальцы всё ещё бережно покоились на краю скетчбука Леокадии. Чистое человеческое тепло, исходящее от девушки, казалось ему сейчас почти осязаемым, густым и сладким, как майский мёд. Он искренне хотел что-то ей ответить — что-то такое, что ни в коем случае не разрушило бы этот хрупкий момент ментальной близости. Но внезапно сам воздух в вагоне резко изменился.

Зрачки Короля Снов на мгновение расширились, практически полностью поглотив карию радужку. В самой сердцевине его бесконечного существа отозвалась резкая, вибрирующая боль — словно по натянутой струне золотой арфы с размаху ударили ржавым ножом.

Мэтью на его плече испуганно взъерошил чёрные перья и издал хриплый, приглушённый, но полный неподдельной тревоги звук.

— Хозяин… Чувствуете? Оно расползается по поезду.

В это же время в своём изолированном, тёмном кошмаре Александр Червь буквально захлёбывался собственным истошным криком. Он судорожно сжимал в руках скользкое, неистово бьющееся тело золотого карпа, и острая чешуя рыбы до крови впивалась в его ладони, оставляя на коже липкие, несмываемые следы.

Искажённое гневом лицо матери на рыбьем теле вытянулось, скользкий рот открылся неестественно, анатомически широко, обнажая несколько рядов мелких, игловидных зубов, как у глубоководной акулы.

— Ты даже не можешь позвонить собственной матери! — яростно хрипела монструозная рыба-мать, и из её круглых пустых глаз вместо слёз бурным потоком потекли густые, вязкие чёрные чернила.

Леокадия вздрогнула от внезапного крика проснувшегося панка. Приветливая улыбка медленно сползла с её лица, когда из самого конца вагона донёсся приглушённый грохот и истошный, полный животного ужаса вопль. Она испуганно посмотрела на своего странного попутчика, подсознательно ища у него поддержки, но увидела, как его лицо в одно мгновение вновь превратилось в абсолютно холодную, непроницаемую маску.

— Это всего лишь кошмар, — глухо произнёс Морфей.

Его голос больше не был тёплым. Он ощутимо вибрировал от сдерживаемой колоссальной силы.

Прямо в проходе вагона, тем временем, разворачивался настоящий хаос.

— Эй! Тихо-тихо. Всё хорошо, слышишь? — ласково, но безуспешно пыталась привести Червя в чувство полноватая лысая девушка, сплошь усыпанная пирсингом.

Панк судорожно поднялся на ноги, и в ту же секунду всё содержимое его желудка бурным потоком вырвалось наружу, ядовито забрызгивая всполошённых и вскрикнувших от неожиданности друзей. Потоки отборного мата и брезгливые крики отвращения мгновенно посыпались на виновника торжества со всех сторон.

— Тебе лучше не смотреть туда, — негромко сказал Сон Леокадии.

Его ровный голос каким-то мистическим образом перекрыл весь этот вагонная шум, визг и ругань. Он медленно протянул руку и аккуратно, самыми кончиками бледных пальцев коснулся плеча художницы, мягко, но настойчиво заставляя её развернуться обратно к себе.

— Что с ним? Ему плохо?! Нужно срочно позвать проводника или врача! — быстро и сбивчиво заговорила Леокадия, её голос заметно дрожал от паники. Она всё ещё пыталась испуганно выглянуть из-за его широкого плеча на корчащегося в проходе панка.

— Ему не нужен врач, — Морфей бросил короткий, тяжёлый взгляд мимо неё, в сторону хрипящего Червя.

Для Повелителя Сновидений всё происходящее было предельно очевидно: несчастный парень вовсе не просто отравился дешёвым вокзальным алкоголем. Прямо там, в его рвотных массах на полу, среди обычного человеческого мусора, омерзительно копошились те самые жирные белые личинки — порождения кошмаров, которые в этом вагоне сейчас был способен видеть только Сон.

Мэтью на плече Морфея яростно зашипел, взъерошив чёрные перья, и телепатически передал хозяину встревоженную мысль:

«Хозяин, это самая настоящая новая червоточина! Если мы не закроем эту трещину прямо сейчас, весь вагон через пару минут превратится в гребаный суп из кошмаров!»

Морфей высокомерно проигнорировал ворона, продолжая пристально, не мигая, смотреть в напуганные глаза Леокадии. Он физически чувствовал, как реальность вокруг них стремительно истончается, становясь хрупкой и податливой, словно размокшая под дождём бумага.

В мгновение ока он поднялся на ноги. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, на секунду переместился в конец вагона, изучая Червя. Тот сидел на сломанном кресле среди своих ошарашенных друзей — помятый, бледный, со стеклянным, абсолютно отсутствующим взглядом. Было очевидно, что несчастный панк всё ещё не может до конца отойти от пережитого ужаса.

Сон снова повернулся к притихшей Леокадии и кивнул в сторону двери тамбура — туда, где в своём удушливом видении Александр только что отчаянно боролся с чернильной химерой.

— Я скоро вернусь, — тихо сказал он девушке и уверенным шагом двинулся к выходу из вагона.

Морфей шёл по проходу, и сама пространственная реальность вокруг него, казалось, становилась всё более вязкой и густой. Возмущённый шум панков и брезгливые возгласы остальных пассажиров стремительно отдалялись, превращаясь в глухой, неразборчивый гул — словно Король Снов медленно уходил под воду. Полы его длинного чёрного пальто едва заметно развевались при каждом шаге, хотя в закрытом поезде не было и намёка на сквозняк.

Он толкнул и открыл тяжелую металлическую дверь. Здесь, в тесном тамбуре, воздух был совершенно другим — спёртым, тяжёлым, маслянистым, насквозь пропитанным резким запахом сырой рыбы и застарелого человеческого страха. Прямо на рифлёном полу всё ещё зловеще мерцал след от того самого «сломанного мусора», о котором ему недавно говорила Безумие: тонкий слой серого пепла, смешанный с его собственным звёздным песком, мерно пульсировал в такт биению сердца невидимого монстра.

Морфей остановился ровно в самом центре маленького, замкнутого пространства. Стены тамбура тут же начали неестественно изгибаться. Металл пошёл зыбкой рябью, и из узкой щели между автоматическими дверями начала медленно сочиться густая, вязкая жидкость, напоминающая чернила кальмара.

— Ты здесь, — негромко произнёс Повелитель Сновидений, обращаясь прямо к звенящей пустоте, которая на его глазах уже начала обретать свои первые, пугающие очертания.

Мэтью, вцепившись когтями в его плечо, нервно переступил с лапы на лапу.

— Хозяин, это не просто галлюцинация. Оно ест его память.

Сон медленно разжал кулак. На его ладони не было песка — только холодное сияние, которое начало разгораться, выхватывая из темноты очертания огромной, уродливой тени с человеческим лицом, притаившейся под потолком тамбура.

— Уходи в свои пределы, порождение Хаоса, — приказал он, и голос его прозвучал подобно грому в закрытом пространстве.

Тень зашипела, и лицо «матери» на миг проступило сквозь металлическую обшивку вагона, глядя на Морфея с бесконечной ненавистью.

Тем временем в основном вагоне Леокадия видела, как свет ламп начинает мигать и окрашиваться в болезненный, гнойно-желтый цвет.

Червь держался за голову руками. Из его рта вырывался навязчивый шепот:

— Кошмары в моей голове! Она страдает. Она хочет воды. Она хочет соли. Рыба гниёт с головы.

Лысая девушка смотрела на него с состраданием и отвращением в пересмешку.

— Всё хорошо, Червь! Всё закончилось. Мы скоро приедем —говорила она хриплым голосом, ласково поглаживая ему спину.

Леокадия вновь взглянула на мерцающие лампы. В их свети возникал некий едва заметный туман. В её ушах возник шум помех. Будто кучи жужжащих сквозь густую пелену мух. В звуке угадывались голоса. Они были разные, слова были разные не разборчивые и как будто на разных языках.

Она начала глубоко, размеренно дышать и считать про себя, отчаянно подозревая, что, возможно, всё это — просто очередная сильная паническая атака. Но, опустив испуганный взгляд на собственные руки, держащие счетбук и карандаш, Леокадия судорожно вздрогнула. По плотным листам бумаги стремительно расплывалась густая чёрная краска. Она ощутимо вибрировала, словно живая, и лениво стекала на пол. Вязкие угольные пятна уже вовсю заползали на её дрожащие пальцы и поднимались выше по кистям.

Девушку пронзил первобытный ужас. Резко зажмурив глаза, она принялась лихорадочно бормотать под нос, как заклинание: «Это просто сон. У меня всё под полным контролем». Леокадия заставила себя закрыть разум от паники и начала изо всех сил визуализировать, как пролитая краска послушно стекается обратно в бумагу, капля за каплей освобождая её бледные руки. Голова ото всей этой ментальной концентрации отозвалась сильной, пульсирующей болью. Когда художница наконец открыла глаза, всё вокруг было как обычно: абсолютно чистая кожа, а на листе блокнота — лишь статичный карандашный рисунок ворона.

В это же время железные стены тамбура ходили ходуном и вибрировали под тонкими пальцами Морфея, но это совершенно не была привычная техническая вибрация поезда. Холодный металл обшивки словно на глазах превращался в живую, влажную и теплую плоть. Чернильные тени под потолком сгущались всё плотнее, постепенно принимая гротескные очертания огромных плавников, которые медленно и бесшумно разрезали спёртый воздух. Морфей физически чувствовал, как крупицы его собственного волшебного песка, отравленные чужим безумием, отчаянно пытаются вырваться из-под его жесткого контроля.

В основном вагоне Леокадия продолжала сидеть абсолютно неподвижно, боясь сделать даже лишний вдох. Хотя её руки теперь снова были чисты, а рисунок Мэтью оставался неподвижным, гнетущее чувство абсолютной «неправильности» происходящего никуда не исчезло. Раздражающий звук жужжащих мух в её ушах стал намного громче, постепенно перерастая в низкий, вибрирующий гул, от которого начинали ныть зубы.

Беспокойные друзья Червя продолжали хаотично суетиться вокруг него, но все их испуганные движения теперь казались Леокадии неестественно замедленными, словно в кадрах старого довоенного кино. Лысая девушка, до этого мягко гладившая бредившего панка по спине, на секунду повернула голову в сторону художницы. Леокадия похолодела: ей отчётливо показалось, что на месте человеческих глаз у пассажирки — лишь пустые чёрные глазницы, до отказа заполненные тем самым вибрирующим фиолетовым туманом.

Леокадия снова крепко сжала в пальцах карандаш.

«Раз, два, три…» — судорожно шептала она под нос, отчаянно пытаясь уцепиться за спасительный ритм внутреннего счёта. Но цифры предательски начали путаться в голове, на глазах превращаясь в причудливые, ломаные символы, которые она никогда в жизни не видела.

В это же время Морфей в тесном тамбуре сделал решительный шаг вперёд. Он властно поднял руку, и задыхающееся пространство вокруг него начало стремительно осыпаться мелкой серой пылью.

— Достаточно, — его голос сейчас был подобен тихому шелесту опадающей осенней листвы, но в этой тишине отчётливо слышалась сокрушительная мощь океанских глубин.

Король Грёз физически почувствовал, как сознание Леокадии в соседнем вагоне натянулось, словно тонкая гитарная струна, готовая вот-вот с оглушительным треском лопнуть.

— Мэтью, лети к ней, — приказал Морфей, не оборачиваясь. — Будь её якорем в реальности, пока я выжигаю эту гниль.

Ворон, не дожидаясь повторения приказа, стремительно скользнул вперёд и просочился сквозь закрытую металлическую дверь вагона, словно бесплотная чернильная тень. Птица шумно приземлилась прямо на раскрытый скетчбук художницы.

Леокадия испуганно встрепенулась, но, увидев перед собой ворона, облегчённо выдохнула, и на её лице появилась мягкая, растерянная улыбка.

— Привет! — ласково сказала она птице. — Можно тебя погладить?

Мэтью даже не шелохнулся. Он лишь понимающе моргнул своими круглыми чёрными глазами, когда девушка осторожно и несмело протянула к нему руку. Ворон послушно прикрыл веки и слегка присел, позволяя художнице аккуратно поглаживать свои иссиня-чёрные перья.

В ту же секунду навязчивые потусторонние голоса в ушах Леокадии разом стихли, а фиолетовый туман под потолком начал рассеиваться.

— Ты такой красивый, — ласково говорила она птице.

И ворон Повелителя Снов, начисто позабыв про свою привычную циничную манеру поведения, начал искренне наслаждаться этим давно позабытым человеческим теплом, словно обычная домашняя кошка или преданная собака. Мэтью издал тихий, глубокий гортанный звук. Он доверчиво позволил её тёплым пальцам скользить по гладким, прохладным перьям на своём затылке. Большие когти птицы, обычно цепкие и смертоносные, сейчас едва-едва касались обложки блокнота — Мэтью изо всех сил старался случайно не поцарапать дорогую для девушки бумагу.

Леокадия отчётливо чувствовала, как с каждым новым, робким прикосновением к птице её личный мир постепенно перестаёт дрожать и разваливаться на части. Жуткий шум мух в ушах окончательно сменился мерным, глухим перестуком колёс поезда — реальным, земным и успокаивающим.

— Ты такой спокойный, — едва слышно прошептала она, и её тёплое дыхание нежно коснулось чёрного крыла. — Будто ты и вправду всё-всё понимаешь.

Ворон чуть повернул голову, глядя на неё одним круглым глазом. В его глубоком чёрном зрачке Леокадия на миг увидела чёткое отражение вовсе не тесного вагонного интерьера, а бескрайнего ночного неба, усыпанного алмазной пылью. Мэтью действительно всё понимал. Он остро чувствовал её давящее одиночество, её застарелый страх, и сейчас выполнял приказ своего грозного господина с совершенно несвойственным ему усердием.

В это же время за закрытой дверью тамбура воздух стал настолько плотным, тяжёлым и вязким, что его, казалось, можно было резать ножом. Морфей стоял лицом к лицу с яростно пульсирующей тенью. Искажённое лицо «матери» на скользком теле золотого карпа растянулось в уродливой, неестественной гримасе, тщетно пытаясь перекричать его непоколебимую волю:

— Ты защищаешь её?! — ядовито прошипела химера, и её голос был похож на омерзительный скрежет ржавого металла о столетний лёд. — Она насквозь пахнет безумием, Сон! Она по праву наша!

Повелитель Сновидений даже не шелохнулся. Его бледная рука медленно и величественно поднялась вверх, и прямо из звенящей пустоты вокруг его головы начал ткаться из чистой тьмы шлем из кости и звёздного песка — его древний, грозный символ абсолютной власти.

— Она принадлежит только самой себе, — чеканно, обрывая все споры, произнёс Сон. — А ты… ты лишь жалкий сорняк в моём бескрайнем саду.

Он сделал резкое, повелительное движение кистью, и всё замкнутое пространство тесного тамбура мгновенно вспыхнуло ослепительным, холодным синим пламенем, за секунду пожирающим чернильные склизкие пятна на металлических стенах.

Морфей отчётливо чувствовал, как яростно и изобретательно сопротивляется этот кошмар. Инородные частицы распадались под действием его магии, но тут же упрямо пытались собраться снова. Борьба в тесном тамбуре превратилась в безмолвный, изнуряющий танец абсолютной воли и полного распада.

Синее пламя, рождённое из самой первозданной сути Сна, жадно лизало металлическую обшивку вагона, начисто выжигая чернильные следы. Но стоило одной скверной тени исчезнуть, как на её месте из невидимых щелей в полу мгновенно просачивалась новая порция густой, пахнущей мертвечиной солёной жижи. Морфей ощущал, как чужое сопротивление лавиной нарастает с каждой секундой.

— Ты… не… удержишь… — захлебываясь, хрипела химера, чьё бесформенное лицо теперь пульсировало прямо на толстом стекле автоматической двери, ведущей в основной вагон.

Наполненные гноем глаза «матери» бешено вращались в разные стороны, уродливо косясь на Вечного.

— Реальный мир меняется, Король! Он больше не хочет послушно молчать. Он хочет истошно кричать!

Морфей плотно сжал зубы. Его бледные пальцы, окутанные холодным звёздным сиянием, заживо вонзились в саму искажающуюся ткань реальности тамбура. Он ментально контролировал каждый металлический стык, каждую молекулу воздуха, поражённую этой гнилой порчей.

— Этот крик никогда не будет услышан, — ледяным шёпотом отчеканил он.

Стены поезда вокруг него начали натужно стонать, твёрдый металл скручивался и тёк, словно расплавленный воск. Морфей чувствовал, как его колоссальные древние силы стремительно уходят на то, чтобы удержать этот локальный ад внутри замкнутого пространства.

Но ядовитый кошмар оказался хитрым. Поняв, что физически не пробиться, он начал коварно просачиваться сквозь звуки: привычный ритмичный стук вагонных колёс внезапно превратился в монотонное, загробное повторение имени «Александр… Александр…», заставляя несчастного панка в основном вагоне снова содрогаться в жутких конвульсиях.

Морфей яростно рванул на себя невидимые нити сна, пытаясь намертво связать химеру, но та с сухим треском рассыпалась на тысячи мелких, жалящих личинок. Мерзкие твари тучей взвились в воздух и тут же мёртвой хваткой впились в его бледные, беззащитные руки.

— Хозяин! — испуганный, срывающийся голос Мэтью из-за закрытой двери донёсся до него лишь слабым, глухим эхом. — Она чувствует!

Морфей сквозь усеянное личинками мутное стекло бросил быстрый, тяжёлый взгляд в вагон. Леокадия всё ещё продолжала механически гладить ворона, но её движения стали бездушными, деревянными, а широко распахнутый взгляд застыл, будучи направленным в звенящую пустоту. Художница физически ощущала мертвенный, космический холод, волнами исходящий от тонкой двери, за которой прямо сейчас отчаянно сражался Сон.