Мой любимый мятеж (джен)

Старая бобровая запруда встретила их запахом мокрой древесины и застоявшейся воды. Ил вывел отряд к ней с восточной стороны, где земляной вал, подмытый весенними паводками, образовал относительно ровную площадку. Относительно — это значит, что здесь можно было сесть, не погрузившись в жижу по пояс, хотя подошвы все равно сразу начали промокать от сырости.

Первым делом походный инстинкт сработал у рыцаря. Бреннан сбросил свою поклажу на единственный сухой бугорок, звякнув сталью, и без лишних слов принялся за работу. Он двигался быстро и экономно: ножом срезал нижние ветви ближайшей плакучей ивы, которые давно высохли прямо на дереве, сбивая их в аккуратную кучу. Ни одного лишнего слова, ни одного взгляда в сторону проводника. Для него поход начался только сейчас, когда появилась возможность развести огонь и занять руки чем-то понятным.

Эльфийка поступила иначе. Она не стала помогать с дровами. Лишь замерла на самой кромке берега, расставив ноги чуть шире плеч, и превратилась в изваяние. Ее голова медленно поворачивалась то вправо, то влево. Глаза светились в темноте двумя ядовито-зелеными фонарями. Она слушала лес. Иллэрим знал, что она слышит: как далеко на юге старый сом трется боком о корягу, как капля смолы стекает по сосне в трехстах метрах отсюда, и главное — отсутствие ритма угрозы. Патрулей поблизости не было. Профессиональная паранойя постепенно отступала, сменяясь настороженным спокойствием.

Гном бухнулся на колени прямо там, где стоял, достал из-за пазухи кусок промасленной ветоши и начал яростно протирать свой абак. Костяшки счетов в его бороде щелкали так зло, словно гном подсчитывал личный ущерб империи от каждого шага по болоту.

— Шесть пар обуви до столицы не доживут, — бормотал он себе в бороду. — Подошва левого сапога потеряла два миллиметра толщины...

И тут произошло маленькое чудо. Гном поднял голову, огляделся, оценил сухую клочковатую траву на гребне плотины и отсутствие комариного облака именно над этим местом. Затем перевел взгляд на танцующую походку Ила, которой тот добирался досюда. Лицо гнома дрогнуло, пытаясь сохранить маску вечного брюзжания.

— Ну… — прокашлялся он, глядя куда-то в район пупка архимага. — В общем… спасибо. Место годное. Если бы ты нас через центр топи повел, мы бы там свои пожитки вместе с костями оставили.

Бреннан фыркнул, не оборачиваясь, продолжая ломать ветки.

— Не поощряй его, Торбин. Сейчас он потребует плату процентом от наших душ.

Гном смущенно крякнул, покраснел еще сильнее и с удвоенной силой затер очередную шестеренку на своем калькуляторе. Но для Ила этот «кряк» прозвучал слаще симфонического оркестра.

Риза де Мортейн стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Она единственная даже не пыталась осмотреться или помочь. Она просто смотрела на спину Ила тяжелым, давящим взглядом цвета жженой карамели. Когда их глаза случайно встретились во время поворота девушки, Ил внутренне расцвел. Вся в папеньку, — радостно подумал он. Тот же испепеляющий гнев, та же попытка спрятать страх за высокомерием. Арктур тоже всегда начинал смерти еретиков словом, прежде чем переходить к делу.

Эзра рухнул на землю, подложив под себя свернутый плащ, и теперь бережно ощупывал деку лютни, проверяя, не повело ли дерево от влажности.

— Я отказываюсь писать балладу о том, как блаженный спаситель привел нас в место, которое пахнет мочой и гнилью, — громко объявил бард в пространство. — Муза бастует.

Ил проигнорировал всех.

Он отошел чуть в сторону, туда, где корни старой ольхи торчали из земли, образуя естественное кресло. С видимым наслаждением привалился спиной к шершавому, влажному стволу. Ткань хламиды тут же впитала запах коры и прелых листьев. Архимаг закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя телу наконец-то сбросить напряжение последних часов. Магический кокон, защищавший его от болотных паразитов, тихо схлопнулся — теперь пусть комары сами решают, кто из отряда вкуснее.

Одной рукой он придерживал котомку, другой — медленно, почти ритуально, расстегнул грубую деревянную пуговицу-клапан. Достал лунный мох.

Цветок лежал на его широкой ладони, слегка увядший после темноты кармана, но живой. Лепестки едва заметно пульсировали, переливаясь из мертвенно-лилового в болезненно-зеленый. Время внутри растения текло медленнее, растянутое магией Ила.

Ил поднес цветок ближе к лицу. Его ярко-голубые глаза засветились мягким светом в полумраке сумерек. Он не смотрел на него — он смотрел сквозь него, внутрь клеточных структур.

Его вторая ладонь зависла в паре дюймов над стеблем. Ил не касался цветка физически. Вместо этого он пустил магию дозированно, тонкой, теплой струйкой золотистого света. Это была высшая форма целительства, доступная единицам на континенте — передача чистой жизненной силы напрямую, без формул и катализаторов.

Магия коснулась корней. Лунный мох вздрогнул. Лиловый оттенок стал глубже, насыщеннее, а затем вспыхнул изумрудным. Процесс смены цвета ускорился ровно до пятнадцати секунд. Цветок жадно пил энергию тирана, расправляя микроскопические ворсинки на стебле.

Ил улыбался. Настоящей, тихой улыбкой человека, который нашел идеального собеседника. Ему не нужен был разговор с Ризой. Ему не нужны были благодарности гнома или ругань барда. Все человеческое общение казалось ему слишком громким, слишком быстрым, полным лжи. А здесь, в этом зеленоватом пульсе на его ладони, была чистая радость жизни. Хаос, который он мог понять.

— Ты только посмотри на себя, — прошептал он цветку, поглаживая воздух над ним кончиком указательного пальца. — Живешь вопреки. Светишь вполсилы. Прячешься от солнца. Мы с тобой определенно родственные души. Будешь моим казначеем? У тебя лицо честнее, чем у Торбина.

Где-то рядом тяжело вздохнул Бреннан, выбивая искры кресалом. Сухостой занялся с веселым треском, бросая на лицо Ила оранжевые отблески.