Меня зовут Джарод. (гет)

Глава восьмая. Вместе.

Годы шли. Джарод, всё ещё под именем Люпина, тренировал их с первого по третий курс, а потом исчез так же внезапно, как появился. Никто не знал, куда он делся. Кто-то говорил, что его раскрыли. Кто-то — что он ушёл на фронт невидимой войны.

Джарод не вёл их за руку. Он строил их в шеренги и гонял до хрипоты, заставлял повторять одно и то же движение десятки раз подряд, пока палочка не переставала дрожать в ладони. Его голос был ровным и ледяным, без единого лишнего слова. Он никогда не кричал от злости — только командовал, и команды эти врезались в память, как выжженные на коже. Он подходил к каждому, смотрел в глаза и бил словами туда, где было больнее всего, потому что знал: то, что не сломает на тренировке, убьёт в настоящем бою. Но когда у кого-то выходило — когда заклятие наконец ложилось ровно, когда щит держался, когда ученик впервые не отшатнулся, — Джарод коротко кивал, и в его глазах на мгновение появлялось что-то, почти похожее на гордость.

Он не жалел никого. На втором курсе он гонял их так, что к концу занятия у детей дрожали руки от усталости, а палочки едва не выпадали из мокрых ладоней. И каждый раз, когда кто-то падал, он не помогал подняться — он стоял над ним и ждал, пока тот встанет сам.

— Встал, — холодно говорил он, и в этом слове не было ни презрения, ни насмешки. Только констатация. — Ты упал, потому что не рассчитал дистанцию. В бою за это умирают. В следующий раз рассчитаешь. Встал — уже молодец.

— Хорошо, — говорил он в такие минуты тем самым свирепым, но спокойным голосом. — Ещё раз. Завтра сделаешь это на скорость. Сегодня ты впервые не сдохла. Привыкай выживать.

Но то, чему он их научил, осталось. Мара и её товарищи — все те, кто прошёл через его жёсткие, порой жестокие уроки, — стали сильнейшими бойцами своего поколения. Они умели то, чего не умели даже матёрые авроры. Они умели бить. И они не боялись. Не боялись уже ничего.

А когда пришла настоящая война, это знание спасло им жизни. И не только им.

Они не были друзьями с самого начала. Гарри и Гермиона сидели в разных концах класса, почти не разговаривали, а на уроках Джарода и вовсе старались не смотреть друг на друга. Гарри, вечно взъерошенный, огрызался на любые замечания. Гермиона, напротив, помнила наизусть все заклинания, но от одной мысли, что придётся применять их на живом человеке, её начинало тошнить.

Всё изменилось одним дождливым вечером, когда Джарод оставил их вдвоём на «дополнительной отработке» в пустом классе. Перед ними на полу валялись письма о смерти — фальшивые, разумеется, но написанные так, что у обоих застывала кровь в жилах.

— Он не может заставить тебя это сделать, — прошептала Гермиона, сжимая палочку так, что побелели костяшки.

— Может, — ответил Гарри, не отрывая взгляда от двери. — И заставит. Ты разве не видела, как он смотрел на Мару?

Гермиона всхлипнула и вдруг, не выдержав, шагнула к нему ближе. Не для защиты — просто чтобы не быть одной.

— Мы же не станем... не станем такими, как он? — её голос дрожал.

Гарри наконец повернулся к ней. В его глазах не было ни злости, ни бравады — только усталость, какую не увидишь у двенадцатилетних.

— Мы будем лучше, — сказал он тихо. — Потому что мы знаем, каково это — бояться. Он это и пытается нам вдолбить.

С той ночи они стали держаться вместе. Не потому, что так было удобно, а потому, что пережитый на пару страх — вещь, которая связывает крепче любой клятвы. Они готовились вдвоём, учили друг друга, спорили до хрипоты, а после каждой свирепой тренировки Джарода сидели в углу общей гостиной и молча переводили дыхание, плечом к плечу. Постепенно одиночество Гермионы, всегда отличницы и всегда чужой, и одиночество Гарри, мальчика-который-выжил, слились в одно — общее.

— Если он снова заставит нас бить друг друга, — сказала однажды Гермиона, поднимая палочку для очередной отработки, — то хотя бы я буду знать, что ты не дашь мне упасть.

— Не дам, — ответил Гарри просто, и в этом слове было столько твёрдости, что Гермиона впервые за долгое время улыбнулась.

Но страх не ушёл — он всего лишь перестал быть одиночеством. Дважды в неделю Джарод гонял их до изнеможения, и дважды в неделю, уже под утро, они сидели вдвоём в полутьме, пока другие спали, и молчали. Молчание это было тяжёлым и тёплым одновременно, как плед, согревающий снаружи, но не изнутри.

В один из таких вечеров Гермиона, не поднимая глаз, спросила:

— Тебе никогда не бывает страшно, что мы... что это навсегда?

— Бывает. Каждую ночь.

— Тогда почему ты не сдаёшься?

Гарри долго молчал, глядя на собственные руки, всё ещё в мелких порезах от вчерашней тренировки.

— Потому что если я сдамся, — наконец сказал он, — ты останешься с этим одна. А я не хочу, чтобы тебе было так же, как было мне до тебя.

Гермиона подняла голову. В полутьме его лицо казалось старше, чем было, — и она вдруг поняла, что больше не видит в нём мальчика из книг. Она видела человека, который боялся так же, как она, и всё равно не отводил взгляда.

— Я тоже, — прошептала она. — Не хочу, чтобы тебе было одному.

Они сидели совсем рядом. Где-то наверху по стеклу бежал дождь, и от этого комната казалась отрезанной от всего мира — маленький кокон, в котором не было ни Джарода, ни писем о смерти, ни войны, которая маячила впереди.

— Гарри, — сказала она, и голос её сорвался на его имени.

Он повернулся. И тогда — неожиданно для них обоих, потому что до этого мгновения ни один не решился бы назвать происходящее между ними словом — он наклонился и поцеловал её.

Поцелуй вышел неумелым, осторожным, каким бывает только первый: она застыла, потом вздрогнула и, вместо того чтобы отстраниться, положила ладонь ему на плечо, точно проверяя, что он настоящий. Дождь за окном стал громче, а ей было всё равно. Впервые за долгое время ей не было страшно.

Когда они отстранились, оба не знали, куда девать глаза. Гермиона рассмеялась — тихо, смущённо, закрыв лицо ладонями.

— Это... было не по расписанию, — выдавила она.

— Иногда расписание можно нарушать, — ответил Гарри, и впервые за много недель в его голосе мелькнуло что-то, похожее на счастье.

Больше они ничего не сказали. Да и зачем? Слова в тот вечер были лишними — всё важное уже случилось без них.

С тех пор между ними что-то изменилось, но не так, как они боялись. Они не стали мягче друг к другу: по-прежнему спорили до хрипоты, по-прежнему готовились до того, что руки дрожали, и по-прежнему боялись. Но теперь, когда страх сжимал горло, Гермиона знала: протяни руку — и рядом окажется его ладонь. А Гарри наконец перестал вздрагивать, когда кто-то касался его плеча.

Джарод ничего не заметил. А если и заметил, то ему было всё равно: у него были свои планы, и в них не было места для двух двенадцатилетних, которые посреди всего этого ужаса — вопреки всему — оказались не одни.

С тех пор между ними всё изменилось — и теперь уже по-настоящему. Они стали вместе. Не просто рядом, не просто плечом к плечу после тренировок, а вместе — так, что одно слово «мы» звучало естественнее любых признаний.

Джарод это заметил. Он вообще видел всё — в этом и была его страшная сила. Однажды вечером он остановил их в коридоре после очередной отработки, перевёл взгляд с Гарри на Гермиону, потом обратно, и на его лице медленно растянулась улыбка — холодная, оценивающая, как у человека, который только что нашёл новую фигуру для своей игры.

— Надо же, — протянул он. — Двое. Это... удобно.

Слова «удобно» они тогда не поняли. Поняли позже, на следующий же день, когда Джарод впервые дал им задание вдвоём.

— Вы будете действовать как одно целое, — сказал он, обходя их, сидящих на полу пустого класса, медленным кругом. — Ты, Поттер, отвечаешь за неё. Ты, Грейнджер, отвечаешь за него. Если ошибётся один — наказание несут оба. Поверьте, — он наклонился так близко, что они почувствовали его дыхание, — это сделает вас куда старательнее, чем любой страх за собственную шкуру.

Он не угрожал. Он констатировал. И был прав.

С тех пор каждое задание они получали на двоих. Джарод больше никогда не разделял их — наоборот, он словно строил из них единый механизм, где сбой одной шестерёнки ломал обе. Это было изощрённо и жестоко: он взял то, что стало их силой, и превратил это в свой инструмент.

Но он просчитался. Да, теперь они отвечали друг за друга, боялись друг за друга и, стиснув зубы, тянули на двоих то, что не вытянул бы и взрослый. Но вместе с этим росло и другое — то, чего Джарод не закладывал в свои расчёты. Доверие. Опора. И странное, упрямое знание: пока мы вдвоём, он не сможет сломать нас поодиночке.

— Он думает, что связал нас страхом, — сказал однажды Гарри, когда они в очередной раз, измотанные, сидели в углу гостиной, плечом к плечу.

— А связал не страхом, — отозвалась Гермиона, не поднимая головы с его плеча.

— А чем?

Она помолчала, потом улыбнулась.

— Не знаю. Но это точно не то, что он хотел.

Гарри посмотрел на неё, и улыбнулся в ответ.