Пёс в каменном мешке (джен)

Паника приходила по расписанию.

Сириус не знал, какого чёрта, но она приходила по расписанию. Примерно раз в сутки, когда коридор затихал и в камере становилось особенно темно. Не сразу — сначала было просто тревожно. Потом начинало сосать под ложечкой. Потом сердце пускалось вскачь, и он уже не мог усидеть на месте.

Он ненавидел это. Ему казалось, что он задыхается. Воздух в камере был на месте, но переставал попадать в лёгкие, и Сириус хватал его ртом, а внутри становилось только хуже.

В первый раз его накрыло на второй неделе. Он тогда лежал, смотрел в потолок и вдруг понял, что не помнит лица Джеймса. Не полностью — очки помнил, волосы помнил, ухмылку помнил. А всё вместе никак не складывалось.

Сириус вскочил и ударился плечом о стену так, что отдалось в зубах, но не заметил этого, потому что уже ходил по камере — три шага туда, три обратно, и так до тех пор, пока не начал сбиваться со счёта. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, и в голове билась одна и та же мысль: он не помнит, он забывает, дементоры уже добрались до его памяти, а он и не заметил.

Сириус ходил по камере и бил кулаком по стене, пока не сбил костяшки, и это немного помогло, потому что больно было по-настоящему, а всё остальное — нет, всё остальное было ненастоящим, как и он сам.

Он попробовал вспомнить Джеймса целиком — не очки, не ухмылку, не взлохмаченные волосы, а всего сразу, — и не смог: вместо лица было белое пятно, и пятно это росло, забирало квиддич, забирало взрыв в кабинете зельеварения, забирало их последний разговор.

Он лежал на полу, мокрый от пота, и смотрел в потолок, пока в голове не осталось ничего, кроме трещины, которая шла от угла к углу, и он смотрел на неё до тех пор, пока не перестал понимать, что это вообще такое, а потом закрыл глаза и вспомнил про дом. Он «зашёл» в него, закрыл дверь, сел в кресло у окна и стал считать — раз, потолок не падает, два, стены стоят, три, в камине горит огонь, — и паника, потоптавшись у порога, ушла.

Сириус не знал, нормально ли это. Наверное, нет. Нормальные люди не строят в голове дома, чтобы спастись от собственного страха. Но он уже давно перестал быть нормальным.

А однажды Сириус поймал себя на том, что боится тишины больше, чем криков: когда в камере становилось совсем тихо, он начинал слышать собственные мысли, и тогда он тихонько пел, глупые песни, которые крутили по маггловскому радио, когда он гонял на мотоцикле, или гимн Хогвартса, или просто мычал что-то бессвязное, лишь бы не молчать.

Он лежал на полу и шептал, уткнувшись в камень:

— Я Сириус Блэк. Я не предатель.

Дальше надо было сказать что-то ещё, но он не помнил что. Раньше помнил, а теперь нет.

Паника слушала и молчала.