Семейный портрет в интерьерах (джен)

Ленинград, конец декабря 1982 — начало января 1983 года

— Ты мой маленький герой.

Римма наклонилась и несколько раз поцеловала Аду во влажную от слёз щёчку. Впрочем, слёз теперь, слава богу, было намного меньше.

— Масязи... — проворчала дочь в подушку и шмыгнула носом.

— Конечно, обязательно. "Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый..."⁽¹⁾

Римма так и не стала делать уколы Аде сама, к явному облегчению палатной медсестры, но уже на третий день, по мере улучшения общего состояния дочери эти "экзекуции" утратили изрядную часть своего драматизма, а у них сложился свой ритуал: после каждого укола Римма долго и старательно наносила йодистую сетку на бедную исколотую попку⁽²⁾, а потом массажировала Аде спинку со стихами и даже щекоткой, пока всхлипывания не переходили в хихиканье.

После массажа приходил черёд рисования. Лёжа на животе и высунув от напряжения язык, Ада с трогательным постоянством изображала в альбоме одно и то же: двух больших человечков и одного маленького между ними. Но если поначалу это были просто "палка, палка, огуречик", то с каждым новым рисунком добавлялось всё больше узнаваемых деталей: чёрные и жёлтые волосы, некое подобие платья или пальто у одного из больших человечков и милицейской формы — у другого, полосатая больничная пижамка — у маленького третьего. Сегодня у человечка-мамы в руках были не цветы, не книжка, а, видимо, поварёшка, хотя Римме нравилось думать, что это волшебная палочка, а маленький человечек Ада шёл в комплекте с котом и собакой — двумя четвероногими, пока отличавшимися только по цвету. В последний момент на рисунок был добавлен и самый маленький человечек — "кука".

Закончив, Ада села и тут же выставила вперёд ручки.

— Скока?

— Шесть дней, Адочка. Осталось всего шесть дней...

Сегодня, тридцать первого декабря, на утреннем обходе был дежурный врач, из-за чего Ада расстроилась до слёз. Теперь Римме приходилось снова и снова загибать четвёртый пальчик, убеждая дочь, что время не остановилось, хотя тот самый доктор утром не пришёл.

Белых появился только около восьми вечера, когда Ада крепко спала после ужина и вечернего димедрола.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал он устало и грустно.

— По поводу Ады? — спросила Римма, вдруг испугавшись.

— Нет, — он покачал головой. — Там всё в норме для пятого дня, даже несколько лучше среднего...

— Я не буду разговаривать с тобой ни о чём, кроме Адиного здоровья, — сказала решительно Римма. — Я очень благодарна тебе за помощь с ней, ты прекрасно делаешь свою работу, но никакого неформального общения с тобой я больше не хочу. Понятно, что мы тут некоторым образом от тебя зависим и мне будет сложно тебя выставить, но...

— Римма, не надо считать меня таким уж негодяем... — прервал он её, помолчал немного, а потом, вместо того чтобы уйти, как она надеялась, зачем-то прошёл через всю палату к окну и остановился, глядя на улицу.

После того как она переклеила окна, наледи на стёклах стало меньше, но всё равно она каждое утро при помощи тёплой воды и губки оттаивала часть окна, чтобы иметь возможность играть с Володей в гляделки и разгадывать его пантомимы.

— Сейчас везде будут чистить стёкла... — сказал Виктор тихо.

— Что?

— Я говорю, что сейчас во всех палатах будут чистить стёкла, потому что твой муж каким-то образом добился от главного врача разрешения устроить внизу маленькое представление для детей около полуночи — с Дедом Морозом, Снегурочкой, зайцами, снежинками, бенгальскими огнями, жонглёрами и фокусниками. Даже два представления: сначала с одной стороны корпуса, потом — с другой. Не знаешь, как ему это удалось? У него такие серьёзные связи?

— Скорее, серьёзный дар убеждения, — пробормотала Римма, не в состоянии скрыть улыбку.

— Видимо, и то, и другое. — Белых наконец-то обернулся и посмотрел на неё. — Интересно, откуда он возьмёт костюмы, жонглёров и фокусников, в милиции такого обычно не водится.

— Наверное, из детдома, — предположила Римма. — Там всё это есть и самодеятельность прекрасная...

— Из какого детдома? — спросил удивлённо Виктор.

— Володя там вырос, — объяснила она, — и по-прежнему поддерживает с теми, кто там работает и живёт, тесные связи...

Сказала и замолчала, поняв, что только пять минут назад отказывалась вести с Белых разговоры о личном и тут же нарушила свой собственный зарок.

— Тебе трудно не говорить о нём, если есть возможность. — Виктор задумчиво кивнул. — Особенно сейчас, когда ты — здесь, а он — там.

— Белых, — отозвалась Римма с раздражением, — я думала, ты педиатр, а не психолог...

— Просто я не такой уж идиот, хотя иногда по моему поведению этого не скажешь, — ответил он и снова отвернулся. — Это, конечно, странно, как ты вчера сказала, странно и нелепо, но я всё равно скажу. С одной стороны, я очень рад, что у тебя наконец-то всё получилось, что двадцать лет назад я бесповоротно исковеркал только свою собственную жизнь, а с другой... с другой, у меня не получается не думать о том, что я мог бы сегодня быть на месте твоего мужа.

Римма с силой сжала руки в кулаки. Она испытывала сейчас какую-то гремучую смесь из злости, жалости и мучительной неловкости, острейшего желания оказаться совсем в другом месте, схватить Аду в охапку и вылететь, что ли, на метле через дымоход, которого тут и близко не было. Володя не удивился бы, как и на чём бы она к нему ни прилетела.

— Нет, — сказала она глухо, — не мог бы. Никто другой не мог бы оказаться на его месте.

Белых молча и быстро прошёл мимо неё к двери, взялся за ручку и сказал, всё так же спиной к ней, не оборачиваясь.

— Я понимаю. Извини, Римма. Обещаю, больше не будет ни глупостей, ни излияний, вообще никакого неформального общения. Я пойду. С Наступающим тебя...

Шестого января, в день выписки, Римма до самой последней минуты боялась, что что-нибудь случится и их не отпустят. Это было бы просто ужасно, потому что утром они загнули последний пальчик. Но её страхи были напрасны, и в полвторого они вышли на больничный двор, где ждал Володя. Завидев его, Ада змейкой вывернулась из Риммимых рук и бросилась к отцу. Римма только ахнула: бегать дочери было пока нельзя. Когда она подошла, Ада заливалась слезами, а Володя прижимал её к себе, бормоча растерянно:

— Ну что ты, радость моя, плакать-то зачем?

— Папа, ты не болеись?

— Я? Нет, соскучился только.

— А я цу-цуть...

— Чуть-чуть не страшно.

В квартире Ада немедленно стащила с себя шапочку, забавно вздыбив все свои растрепавшиеся кудряшки. Вовсю ёрзала, пока с неё снимали шубку и сапожки, пыталась гладить одновременно крутившихся рядом Гиту и Штолика и при первой возможности ринулась с ними наперегонки в свою комнату с криком: "Кука!" Не добежала, застыла перед закрытой дверью, прижав ручки к груди.

— Пифа? — произнесла она тихо и благоговейно.

Римма взглянула на вовсю улыбавшегося Володю и пошла за дочерью. На двери в Адину комнату красками был нарисован Пиф — пёс с любиминой Адиной пластинки, такой же, как на конверте, только очень большой: оранжево-красный, с чёрным носом и белым бантом на шее, с лукаво прищуренным глазом и воздетым указательным пальцем, с длинной шваброй в лапе. Ада осторожно подошла поближе и погладила его брюхо ладошкой.

— Пифа... Мама, Пифа!

— Я вижу, Адочка. Похоже, папа тебе... то есть нам сюрприз приготовил.

Ада благодарила Володю бурно, но недолго, потом продолжила осматривать и даже ощупывать дверь.

— Я и не знала, что ты умеешь, — тихо сказала Римма мужу.

— Так я и не умею, — усмехнулся он. — Срисовать с пластинки умения не надо.

— И время нашёл.

— Времени как раз без вас слишком много было, занять хотелось... Правда, Клавдия Степановна считает, что швабра — это намёк Аде на то, что, когда она подрастёт, ей придётся самой убирать свою комнату, но я, честное слово, ничего такого в виду не имел.

— Меня больше интересует, как мы теперь объясним ей, что рисовать на стенах и дверях нельзя?

— Скажем, что будет можно, когда она достигнет моего уровня профессионализма. Пусть тренируется...

Римма обернулась и обняла Володю по-настоящему — первый раз за сегодня, потому что он или был за рулём, или не выпускал из рук Аду.

— Ты — наш герой, — сказала она. — Сначала Новый год, теперь это.

— Звание очередное дадут?

— Какое угодно...

Она ерошила ему волосы, гладила щёки, целовала в улыбающиеся губы.

— По-моему, у кого-то приступ нежности.

— Ещё какой!

— А Ада?

— Она занята Пифом.

Впрочем, долго миловаться дочка им не дала, ввинтилась между ними с возмущённым ворчанием. Пришлось взять её на руки.

— Я, наверное, должна тебе кое-что рассказать, — сказала Римма Володе за вечерним чаем на кухне, когда Ада наконец заснула.

— Про этого доктора? — вздохнул он.

— Откуда ты знаешь?

— От твоих тётушек, Римм. Они со мной были, когда я первый раз разговаривал с ним об Аде. Очень просили их взять, я и взял. А после разговора с ним: "Вейзмир, лучше б глаза мои его не видели", хотя он нам ничего, кроме обнадёживающего, не сказал.

— И ты их расспросил?

— Естественно. Это оказалось непросто, легче Августу было убедить выступить в роли Снегурочки. Да и рассказали они всё... обтекаемо. Я сам додумал, сравнил с тем, что и так уже знал. Но они же утверждали, что он хороший доктор, Мартусе после смерти её родителей помог. И в больнице все мне говорили, что нам повезло и доктор прямо замечательный. Так что я подумал: пусть живёт, хороших детских врачей много не бывает. Он не сильно действовал тебе на нервы?

— Немного. Но Аде он нравился, а это самое главное, — ответила она честно.

— То есть ревновать мне надо не тебя, а Аду?

Римма рассмеялась.

— Не больше, чем к Пифу.

Но Володя всё ещё раздумывал о чём-то.

— Римм, а ведь он и в поезде был, этот Виктор Анатольевич Белых, когда мы с тобой познакомились. Я его не сразу, но вспомнил. Мы его допрашивали тогда как свидетеля по делу того карточного шулера, что с вами в купе ехал⁽³⁾. То есть он тебе по жизни снова и снова попадается. И даже в предсказании, выходит, было про него.

— Предсказание не сбылось, ты же помнишь?

— Ещё бы мне не помнить.

— И потом, может, это не он мне, а я ему снова и снова попадаюсь, чтобы он что-то сделал, что-то понял...

— Вполне рабочая версия, лапушка. И если мы с этим кадром так или иначе ещё пересечёмся, я её обязательно проверю, как и все остальные.

1) "Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый..." — это популярный детский игровой стишок-массаж. Во время чтения "массажист" рисует пальцами на спине ребенка линии и изображает действия из текста.

Вернуться к тексту

2) При инъекциях порошок пенициллина разводили новокаином, уколы были болезненными, на ягодицах быстро образовывались «шишки», которые мазали йодной сеткой, чтобы рассасывались побыстрее.

Вернуться к тексту

3) Ещё одна отсылка к событиям повести "Те же и Платон: Поезд"

Вернуться к тексту