Мусуби (гет)

Зимой Наруто открыл для себя качели.

Они висели во дворе у академии, на толстой ветке старого дуба. Простая доска на двух верёвках. Днём там всегда толпились дети: в академию ходили с шести-семи лет, и после занятий двор превращался в муравейник. Мальчишки кидались снежками, девчонки лепили кривых снеговиков, кто-то учился метать деревянные сюрикены в нарисованную мелом мишень на заборе.

Наруто ещё не учился в академии. Весной ему предстояло поступать, и он думал об этом каждый день, со страхом и нетерпением сразу. А пока он приходил во двор после обеда, садился на качели, когда они были свободны, и смотрел.

Смотреть было интересно. Он учился так же, как учился на рынке: глазами. Как мальчик постарше держит деревянный кунай. Как другой ставит ноги перед броском. Как девочка с розовыми волосами, вечно стоявшая в стороне, шевелит губами, повторяя названия печатей.

Подходить он не пытался. Он один раз попробовал, осенью, и мальчишки замолчали, как будто кто-то выключил звук. А потом один из них, рыжий и веснушчатый, сказал: «Мама говорит, с ним нельзя играть». И все разошлись.

Поэтому Наруто просто качался и смотрел. Качели скрипели. Снег падал. Было почти хорошо.

* * *

В тот день, в конце января, всё было почти как обычно. Только на качелях уже сидел кто-то. Мальчик лет восьми, крупный, в зелёной шапке с помпоном. Его звали Джиро, и он был из тех, кто бросал снежки сильнее всех. Рядом стояли ещё трое: рыжий, худой с длинным носом и девочка с косичками.

Наруто остановился у ограды. Не подошёл. Просто стоял, засунув руки в карманы.

— О, — сказал Джиро, заметив его. — Смотрите. Опять пришёл.

Остальные обернулись к ограде.

— Чего тебе? — спросил рыжий. — Качели заняты.

— Я подожду, — сказал Наруто.

— Не дождёшься, — сказал Джиро. — Это наши качели.

— Они общие.

— Были общие. — Джиро ухмыльнулся. — А теперь наши. Мама сказала, ты вообще не должен сюда ходить. Тут нормальные дети играют.

Наруто молчал. Он слышал это раньше. Много раз. Каждый раз он делал одно и то же: разворачивался и уходил. Так было проще. Так было не больно. Ну, почти.

Он уже начал разворачиваться, когда заговорила девочка.

— Говорят, у него нет родителей, потому что он их убил, — сказала та, что с косичками. Не ему. Своим. Громким шёпотом, тем, который нарочно громкий. — Мне бабушка говорила. Он родился, и все умерли.

— Чушь, — сказал худой. — Как младенец может кого-то убить?

— Бабушка сказала, что он не младенец. Что он чудовище. Что взрослые его все ненавидят, потому что знают. Только нам не говорят.

Наруто остановился. Он стоял спиной к ним. Снег падал ему на плечи. В ушах вдруг стало очень тихо, как в лесу перед грозой.

«Ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты».

Так говорила тётя Мицуэ в приюте, когда ему было четыре. А потом было десятое октября, белые фонари и женщина у камня: «Как ты смеешь. Сегодня. Здесь». И колокол, раз в минуту, медленно и тяжело.

Он медленно повернулся.

— Повтори, — сказал он.

Девочка с косичками отшатнулась. Она не ожидала, что он услышит. Вернее, ожидала, но не ожидала, что он ответит.

— Чего... — начала она.

— Повтори, что сказала твоя бабушка.

Джиро слез с качелей и встал между Наруто и девочкой. Он был на голову выше и вдвое шире.

— Отвали от неё, урод.

— Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой. — Джиро толкнул его в грудь. Не сильно, просто чтобы показать. — Вали отсюда. Чудовище.

Что-то внутри Наруто лопнуло. Это было похоже на то, как лопается нить, когда на неё давят веткой. Белая вспышка. Звон в ушах. И тепло — не его маленькая свечка, а то, другое, огромное, тёмное, что жило глубоко внизу, — вдруг поднялось, как волна, и плеснуло ему в лицо жаром, и он бросился на Джиро.

* * *

Он не умел драться. Он знал, как бить по стволу дерева, как держать острогу, как метать камень. Но не как драться с человеком. Поэтому он просто налетел на Джиро всем телом, и они вместе рухнули в снег.

Джиро был сильнее. Он перевернулся, придавил Наруто к земле и ударил кулаком в лицо, потом ещё раз. Наруто почувствовал, как во рту стало солоно.

Но жар не уходил. Жар поднимался всё выше. Наруто вывернулся, с силой, которой у него не было, ударил Джиро коленом, вцепился в его куртку. Джиро вскрикнул. Наруто был сверху. Он занёс кулак, и кулак горел. Не огнём, но от него шло тепло, такое сильное, что снег вокруг них начал таять. Наруто не видел этого. Он видел только лицо Джиро под собой, испуганное, белое, с широко открытыми глазами. И слышал крик девочки с косичками. И чувствовал, как огромное тёмное внутри поднимается, поднимается, поднимается...

* * *

На крыше дома напротив академии, в тени печной трубы, стоял человек.

Иноичи Яманака не носил маски. Он был одет в обычную тёплую куртку горожанина, с поднятым воротником, и со стороны казался просто прохожим, который зачем-то забрался на крышу. Никто не смотрел вверх.

Он смотрел на мальчика в снегу. Три месяца назад к нему пришёл человек из Корня. Без маски, но Иноичи всё равно знал, откуда он. Человек передал короткое сообщение: «Данзо-сама хочет убедиться, что предохранитель работает. При первом же проявлении агрессии. Без вреда для объекта».

Иноичи три месяца надеялся, что этого «первого проявления» не будет. Что мальчик так и будет уходить, разворачиваться, молчать. Он видел, как мальчик уходит. Каждый раз. Он ходил сюда почти каждую неделю, стоял на крыше и молился, чтобы мальчик ушёл и в этот раз.

Мальчик не ушёл. И сейчас Иноичи видел то, что видели немногие. Видел, как тает снег вокруг двух сцепившихся детей. Видел, как над головой светловолосого мальчика на мгновение воздух дрогнул красным. Совсем чуть-чуть. Как марево над костром. Чакра Лиса.

Иноичи закрыл глаза.

«Без вреда для объекта, — сказал он себе. — Это просто проверка. Это нужно для деревни. Для Ино».

Он сложил печать, сосредоточился и нашёл в огромном море чужого сознания крохотную серую точку, спящую много лет, ту, которую сам поставил когда-то в больничной палате. И сказал её имя.

— Безветрие.

* * *

Наруто не услышал этого слова. Оно прозвучало не снаружи, не в ушах, а внутри. Как будто кто-то повернул ключ в замке, о котором он никогда не знал. Щёлкнуло, и мир остановился.

Вернее, не остановился. Он продолжал быть: снег, Джиро под ним, крик девочки, небо. Но Наруто вдруг перестал быть его частью. Он смотрел на свой поднятый кулак как на чужой. Как на кулак куклы. Он хотел ударить, хотел, всем сердцем, но кулак не двигался. Он хотел закричать, но рот не открывался.

Пришёл холод, но не тот, что от иглы, острый, ясный, живой. Другой. Серый. Мёртвый. Как вода в заброшенном колодце. Он разлился по телу от головы вниз, и жар, огромный тёмный жар, который только что поднимался в нём, вдруг отпрянул, как зверь от огня, и забился куда-то глубоко.

И Наруто услышал голос. Не голос даже, а приказ. Без слов, просто знание, вложенное ему в голову, как вкладывают в руку предмет.

Опусти руку. Рука опустилась.

Встань. Он встал. Ноги двигались сами. Он видел, как они двигаются, но не чувствовал, что это его ноги.

Отойди. Он отошёл на три шага назад. Джиро лежал в снегу, глядя на него снизу вверх с ужасом.

Стой. Он стоял, а внутри у него всё кричало. Он бился, рвался, пытался пошевелить хотя бы пальцем, хотя бы веком. Ничего. Его тело стало домом, из которого его выставили на улицу, и он стоял на пороге и смотрел через окно, как кто-то чужой ходит по его комнатам.

И тогда он увидел её внутри. Не глазами, а тем же чувством, которым видел радужные точки в лесу. Где-то в самой глубине его головы, там, откуда шёл серый холод, висела точка.

Похожая на те, что он видел в лесу. Узелок. Место, где что-то было стянуто и закреплено.

Только она не переливалась. Она была серой. Тусклой. Мёртвой, как глаз дохлой рыбы. И от неё во все стороны, как трещины по стеклу, расходились тонкие серые нити. По всему его разуму. В руки. В ноги. В рот. В глаза. Это она держала его.

Наруто потянулся к ней. Не рукой: рука не слушалась. Иглой. Той самой, холодной, острой, что жила в нём рядом с теплом. Игла откликнулась сразу, дрогнула, развернулась остриём к серой точке, словно узнала в ней... врага? родню? что-то знакомое и неправильное?

Он тянулся к ней изо всех сил, но игла не дотягивалась. Серая точка была рядом, совсем рядом, но между ней и иглой стояло что-то. Тонкое, прозрачное, как стекло. Не пускало.

Он давил. Давил так, что в голове зазвенело, что из носа потекла кровь, он почувствовал её на губах, тёплую, солёную, и даже обрадовался, потому что это было хоть что-то его, хоть что-то настоящее.

Стекло не поддавалось. А серая точка висела перед ним, мёртвая и равнодушная, и держала нити.

* * *

Иноичи на крыше стиснул зубы.

Он чувствовал сопротивление. Он не ожидал его. Закладка была рассчитана на то, что носитель даже не поймёт, что с ним происходит. Носитель должен был просто замереть, подчиниться, а потом очнуться и ничего не помнить.

Этот мальчик понимал. Иноичи чувствовал через закладку, как он бьётся внутри собственной головы. Как тянется к ней. Не к Иноичи, а к самой закладке, к узлу печати. Тянется чем-то, чего Иноичи никогда не встречал ни в одном разуме. Острым. Холодным. Тонким.

И вспомнил. Больничная палата. Тёмное море. Радужная искра на самом дне, которую он принял за отблеск.

«Это не отблеск», — подумал Иноичи и похолодел.

И тут же, сквозь закладку, почувствовал другое. Глубже. Под мальчиком, под его сознанием, под его отчаянными попытками. Огромное. Горячее. Ненавидящее. Оно шевелилось в глубине, как кит под тонким льдом, и Иноичи ощутил на себе его взгляд.

Лично его, Иноичи Яманаки, стоящего на крыше.

Я тебя запомнил, человек.

Иноичи разорвал связь.

* * *

Наруто упал на колени. Мир вернулся сразу, весь: холод снега под ладонями, боль в разбитой губе, звон в ушах. Он дышал, хрипло и часто, как после долгого бега. Из носа капала кровь, оставляя на снегу красные точки.

Он поднял голову. Двор почти опустел. Джиро стоял у ограды, прижимая к груди шапку. Девочка с косичками пряталась за ним. Рыжий и худой стояли поодаль. Все четверо смотрели на Наруто.

И в их глазах был не тот страх, что раньше. Раньше они боялись его, потому что так говорили взрослые. А теперь они боялись по-настоящему.

— Он... — прошептала девочка. — Он стоял... как кукла... Три минуты стоял... и не моргал... а из носа кровь...

— Пошли отсюда, — сказал Джиро хрипло. — Пошли. Быстро.

Они ушли почти бегом. Девочка один раз обернулась, на самом краю двора, и тут же отвернулась.

Наруто остался один. Он сидел на коленях в снегу, качели скрипели на ветру, пустые, солнце садилось.

Он не помнил этих трёх минут. Он помнил, как занёс кулак. А потом холод, серую точку, стекло, кровь. И вот он здесь, на коленях, и прошло три минуты, и все ушли.

Медленно, очень медленно он поднял руку и посмотрел на неё. Пошевелил пальцами. Пальцы слушались, они снова были его. Он сжал кулак, разжал и сжал снова.

— Что это было? — сказал он вслух. Голос дрожал. — Что это было?!

Двор не ответил. Где-то глубоко внутри, под теплом, под иглой, огромное тёмное медленно поворачивалось и устраивалось обратно, как зверь в логове. И Наруто показалось, что он слышит, едва-едва, на самом краю, глухое ворчание.

Не на него. Мимо него. На что-то другое.

* * *

Он не помнил, как дошёл до дома.

Помнил только, что всю дорогу смотрел на крыши. На каждую. Искал белую маску с красными полосами. Ему вдруг отчаянно, до боли, нужно было, чтобы Ласка была рядом. Чтобы Ласка видела. Чтобы Ласка сказала, что это было.

Ласки не было: сегодня был не её день. Он знал её дни. Ласка дежурила через два дня на третий, а в остальные дни на крыше напротив сидел кто-то другой. Тот, другой, был без лица, без имени, без онигири. Просто тень.

Дома Наруто не зажигал света. Он сел на кровать, обхватил колени руками и сидел так, пока не стемнело.

Потом взял тетрадь «Рецепты» и долго держал кисть над страницей. Рука дрожала.

«Правило 13. Внутри меня есть ещё одна точка. Серая. Мёртвая. Не моя».

Он остановился, подумал и дописал:

«Она держит меня. Как нить держит лист. Когда она держит, я не могу двигаться. Я всё вижу, но я не я».

Он снова остановился. Кровь из носа давно перестала течь, но во рту всё ещё было солоно.

«Я пытался её достать. Иглой. Не достал. Там стекло».

И ниже, большими иероглифами, так нажимая на кисть, что прорвалась бумага:

«Я ЕЁ ДОСТАНУ».

* * *

Иноичи Яманака пришёл домой за полночь.

Он не пошёл в спальню. Сел на кухне, не зажигая света, и долго сидел, глядя в окно на тёмный сад.

Перед тем как прийти домой, он был в подземелье. Стоял перед Данзо и докладывал. Коротко, сухо, как учили.

«Предохранитель работает. Объект подчинился на три минуты. Чакра Девятихвостого подавлена закладкой. Вреда объекту не причинено».

Данзо слушал. Кивал. В конце сказал: «Хорошо. Очень хорошо, Яманака. Деревня тебе благодарна».

Иноичи не сказал ему про сопротивление. Не сказал про острое, холодное, тонкое, что тянулось изнутри мальчика к закладке. Не сказал про стекло, которое держалось, но, кажется, уже звенело. Не сказал про радужную искру со дна, которая оказалась не отблеском.

И не сказал про глаза.

Он сидел на кухне и смотрел в темноту, а глаза всё ещё смотрели на него. Огромные. Красные. С узкими зрачками. Я тебя запомнил, человек.

Скрипнула дверь, и с порога позвали:

— Папа?

Иноичи вздрогнул. В дверях кухни стояла Ино. Семь лет, в пижаме с цветочками, с растрёпанными со сна светлыми волосами. Она тёрла глаза кулаком.

— Ино. Почему ты не спишь?

— Мне приснилось плохое. — Она прошлёпала босиком по полу и забралась к нему на колени, как делала, когда была совсем маленькой. — Мне приснилось, что я кукла. И кто-то меня дёргает за ниточки. А я не могу пошевелиться.

Иноичи замер на полуслове.

— Это просто сон, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Просто сон, солнышко.

— Я знаю. — Ино зевнула и уткнулась ему в плечо. — Просто было страшно. Как будто я не я.

Иноичи обнял её. Крепко. Так крепко, что она пискнула.

— Пап, ты чего?

— Ничего. — Он гладил её по волосам. — Ничего. Просто...

Он не договорил, потому что не знал как. Как будто я не я.

— Ты сегодня видела во дворе академии мальчика? — спросил он вдруг, сам не зная зачем. — Светловолосого. С полосками на щеках.

Ино подумала, сонно морща нос.

— Тот, с которым нельзя играть? — пробормотала она. — Видела раньше. Он всегда один. Все говорят, он странный. — Она снова зевнула. — А что?

Иноичи долго молчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего, солнышко. Иди спать.

Он отнёс её в кровать. Укрыл. Посидел рядом, пока она не уснула.

А потом вернулся на кухню и до рассвета смотрел в окно. И впервые за много лет, со времён войны, ему было по-настоящему страшно.

Не от глаз Лиса, а от того, что он сделал. И от того, что теперь, через семь лет, он ясно понял: однажды мальчик вырастет. Однажды он дотянется до серой точки. И однажды узнает, чья рука её поставила.

* * *

А в квартале Учиха, в маленькой комнате, Итачи сидел над картой деревни, которую изучал по ночам, и вдруг поднял голову.

Он ничего не почувствовал. Его не было там, во дворе академии. Сегодня был не его день.

Но утром он прочитает отчёт своего сменщика. Короткий, сухой: «Объект участвовал в драке с детьми во дворе академии. После драки около трёх минут стоял неподвижно. Затем ушёл домой. Возможно, шок».

И ещё одну строчку, мимоходом, как неважное: «На крыше дома напротив был замечен гражданский. Опознан: Яманака Иноичи. Вероятно, случайный прохожий».

Итачи перечитает эту строчку несколько раз.

Глава клана Яманака, лучший мастер техник разума в деревне, случайно стоит на крыше напротив академии в тот самый момент, когда семилетний джинчурики на три минуты превращается в куклу.

Итачи знал, кто отдаёт Яманаке приказы, которые не отдаёт Хокаге.

Он не сможет вычеркнуть её: отчёт сменщика уйдёт наверх сам, своим путём. Но он сможет сделать так, чтобы капитан Какаши прочёл его вместе с его собственной припиской, сухой и короткой: «Объект в норме. Шок после драки». И сможет запомнить.

* * *

К ручью Итачи пришёл через два дня. С готовой речью.

Он сочинял её две ночи подряд. Короткую, спокойную, без лишних слов. «Наруто, в твоей голове есть печать, которую поставил чужой человек. Иногда кто-то может сказать слово, и ты перестанешь быть собой. Если это случится, не бойся. Приходи сюда». Он повторил её про себя раз сорок. Он репетировал даже паузы.

Наруто сидел на камне с распухшей губой и фингалом под глазом, раскрашенным всеми оттенками сливы, и сосредоточенно строгал палку.

— Привет! — сказал он, увидев Итачи, и расплылся в улыбке. Улыбаться с разбитой губой было больно, и он сразу скривился. — Ай. Привет. Смотри, что я делаю.

— Что ты делаешь? — спросил Итачи. Речь стояла у него в горле, готовая.

— Копьё. Боевое. — Наруто показал палку. Палка была кривой. — Против Джиро. Он мне в прошлый раз фингал поставил. Я ему в следующий раз поставлю два. Я посчитал: если бить копьём, то руки длиннее на полтора метра, и он до меня не достанет. А я до него достану. Это тактика.

— Это палка, — сказал Итачи.

— Это пока палка. А потом будет копьё.

Итачи сел на свой камень. Посмотрел на мальчика. На фингал. На кривую палку. На то, как он высунул кончик языка от усердия.

— Наруто. Мне нужно тебе кое-что...

— А ты знаешь, что зимой форель стоит под корягами и не двигается? — перебил Наруто. — Я вчера трёх поймал. Руками! Она сонная. Как Шикамару. Ой, ты не знаешь Шикамару. Я тоже не знаю, я его видел один раз, он спал на скамейке у академии. В снегу. Как форель. — Он подумал. — Может, он тоже под корягой зимует.

Итачи открыл рот и закрыл его.

— Так что ты хотел сказать? — спросил Наруто, поднимая глаза.

Итачи смотрел на него. Фингал. Улыбка с разбитой губой. Палка, которая станет копьём.

Два дня назад этот мальчик стоял в снегу, как кукла, и не понимал, что с ним происходит. А сегодня он рассказывал про сонную форель и строил тактику против Джиро на полтора метра.

Итачи вдруг понял, что если скажет сейчас, мальчик перестанет строгать палку. Перестанет рассказывать про форель. Будет сидеть и смотреть внутрь себя, туда, где серая точка. Каждый день. Каждую ночь.

Ему было всего семь лет. «Потом, — решил Итачи. — Когда пойму, как её снять. Не раньше. Нельзя дать ребёнку замок и не дать ключ».

— Хотел сказать, — сказал он, — что копьём Джиро бить нельзя. Тебя выгонят из академии ещё до того, как ты туда поступишь.

Наруто посмотрел на палку. Потом на Итачи. Потом опять на палку.

— А если не копьём, а просто палкой?

— Палкой тоже нельзя.

— Ну ты скучный, — вздохнул Наруто. И бросил палку в ручей.

Палка поплыла, кривая, крутясь в течении. Итачи смотрел ей вслед и думал, что никогда в жизни ему не было так трудно промолчать. Даже на заданиях АНБУ.

А глубоко внутри мальчика, под теплом и под иглой, огромный зверь в клетке запомнил чужого человека на крыше. И зверь, в отличие от людей, никогда ничего не забывал.