Рождённый василиском (джен)

Где-то между 700 и 600 годами до нашей эры

Обучение

* * *

Следующие недели стали для Гарри сущим кошмаром.

Мирддин оказался суровым учителем. Повторять он не любил и твёрдо намеревался обучить Гарри кимрайгу как можно основательнее, пока они не доберутся до Лоандома. Поэтому он учил Гарри названиям всего, что только мог придумать. Первую неделю он просто сыпал словами, а затем перешёл исключительно на кимрайг.

Было тяжело. Всю следующую неделю Гарри почти ничего не понимал из того, чему ещё пытался учить его Мирддин, — в основном это были травология и теория зелий. Но учиться приходилось, и вскоре он уже начал понимать наставника, пусть и с трудом связывал слова для ответа на кимрайге. Острая нужда в языке, нелюбовь Мирддина повторять дважды и отсутствие тетради вынуждали Гарри запоминать слова и всё остальное едва ли не с первого раза.

Когда они наконец добрались до Лоандома, Гарри уже достаточно сносно владел кимрайгом, чтобы понимать большую часть сказанного Мирддином, да и его познания в зельях и травологии улучшились. Кроме того, он научился охотиться, готовить на открытом огне и освоил прочие навыки, необходимые в диких землях.

— Сегодня мы встретимся с одним моим старым другом, — сказал Мирддин на кимрайге. — Он мастер посохов и сделает тебе новый посох. Это займёт несколько дней, после чего я начну учить тебя в полную силу. А пока твой посох не готов, я возьмусь за твоё письмо.

— Письмо? — осторожно подбирая слова, выговорил Гарри. — Зачем тебе… нужно… чтобы я… начинал… писать?

— За письмо, — рассеянно поправил Мирддин.

— За письмо, — повторил Гарри.

— Так ты всё-таки умеешь писать? — наконец спросил Мирддин.

— Да… моё… письмо… — Гарри не знал, как объяснить Мирддину, что их письменность может отличаться, но тот понял и так.

— Я буду учить тебя писать руны, — сказал он.

Сначала Гарри не понял, но когда Мирддин повторил фразу на парселтанге, до него наконец дошло.

— Руны, — повторил он слово, которое использовал Мирддин, откладывая его в памяти и попутно соображая, что теперь ему придётся учить то, от чего он отказался на третьем курсе. И рядом не будет Гермионы, чтобы помочь. Он вздохнул.

Что ж, изменить это он всё равно не мог. Придётся учить всё, что требует Мирддин, пока они вместе не найдут способ вернуть его в будущее.

По крайней мере, ноги больше не гудели, и он привык шагать целыми днями.

— Пришли.

Голос Мирддина заставил Гарри остановиться.

— Не забывай, парень: никому ни слова о том, что ты из будущего. Скажем, что ты из другой страны, и ничего больше. Понял? — на этот раз Мирддин заговорил на парселтанге, чтобы никто кругом не понял его слов.

— Понял, — ответил Гарри на том же языке.

К этому он тоже уже привык: теперь он мог свободно говорить на парселтанге, не пытаясь предварительно представить себе змею.

— Хорошо, — сказал Мирддин и постучал по дверному косяку.

Вход в маленькую хижину закрывала простая шкура. Сама деревня, в которой они оказались, была крошечной — навскидку Гарри насчитал от силы двадцать-тридцать деревянных домишек. Мирддин назвал её одной из самых больших в Британии. О том, каких размеров были маленькие, Гарри даже думать не хотелось.

— Войдите, — донёсся голос, тоже на кимрайге.

— Ты, я погляжу, знаешь, кто стоит перед дверью, старый друг, — сказал Мирддин и вошёл, придерживая шкуру для Гарри.

— Конечно знаю. До меня дошли вести о твоём возвращении, так что я вполне рассчитывал увидеть тебя в ближайшие недели. Ты никогда не забываешь постучать в мой дверной косяк.

Ответивший волшебник с виду казался глубоким стариком с густыми белыми волосами и глазами настолько светлыми, что в них, казалось, вовсе не было радужки.

— Олливаннедер, — с улыбкой поприветствовал его Мирддин. — Познакомься с моим учеником, Гарриджеймсом. Гарриджеймс, это Олливаннедер. Лучший мастер посохов в Британнии и мой друг.

— Приветствую тебя, старейшина, — ответил Гарри.

Запоминать разные приветствия, о которых твердил Мирддин, было трудно, но, взглянув на него, Гарри увидел, что тот кивнул. Похоже, он выбрал верное.

— И я приветствую тебя, юноша, — отозвался Олливаннедер. — Ты, похоже, не из этих краёв.

— Не из этих, — ответил Гарри. — Но мой мастер учит меня кимрайгу, чтобы я мог говорить с другими.

— И у него хорошо получается, — улыбнулся Олливаннедер и снова повернулся к Мирддину. — Как я понимаю, парню нужен посох?

— Нужен, — ответил Мирддин. — У меня есть подозрения насчёт его происхождения, но уверенности нет, так что тебе придётся его проверить.

— Парень ведь рождённый фирболгом, верно? — спросил Олливаннедер.

Гарри уже приоткрыл рот, чтобы спросить, кто такой рождённый фирболгом, но тут же захлопнул его. Говорили старшие — ребёнку вмешиваться не дозволялось. Мирддин успел научить его этому правилу, и нарушать его Гарри не смел. Мир вокруг был чужим, так что лучше было вести себя так, как здесь и подобало ребёнку.

Олливаннедер, впрочем, словно прочёл вопрос в глазах Гарри и рассмеялся:

— Рождённый фирболгом — это тот, чьи родители были волшебными созданиями вроде драконов или единорогов, — пояснил он.

Гарри захлопал глазами, но возразить, что уж он-то точно никакой не рождённый фирболгом, не решился.

— Не исключено, — ответил Мирддин. — Но я подозреваю, что он из Старых. — И, взглянув на Гарри, пояснил: — Это тот, чей род ведёт начало от рождённого фирболгом, а кровь по-прежнему столь же чиста, как у самого первопредка.

— Семей из Старых в мире остались считаные единицы, — заметил Олливаннедер.

— Знаю.

— Значит, у тебя есть повод так считать.

— Да, и веский, — ответил Мирддин, не став вдаваться в подробности.

Олливаннедера это, похоже, устроило, так что Гарри пришлось спрятать своё любопытство.

— Что ж… посох для парня, — сказал вместо этого Олливаннедер, оглядев Гарри с ног до головы. — Ну пойдём со мной, юноша. Посмотрим, с чем мы имеем дело.

С этими словами он вышел из хижины. Гарри в нерешительности посмотрел на Мирддина, но тот кивнул, и мальчик последовал за старым волшебником. Когда Мирддин пошёл следом, Гарри с облегчением выдохнул.

Они покинули деревню и вошли в лес. Шли до тех пор, пока не поднялись на холм, на вершине которого стоял каменный круг с каменным ложем посредине.

— Это ритуальный круг, — объяснил ему Мирддин. — Его используют для исцеления и всего прочего, что связано с человеческим телом. Тебе нужно лечь на каменное ложе. Олливаннедер сделает остальное.

— Не бойся, мальчик мой, — вмешался Олливаннедер. — Это простой ритуал. Мне понадобится лишь капля твоей крови и прядь волос, только и всего. Единственное, что может показаться странным, — это когда я коснусь твоего разума своим. Не применяй окклюменцию, просто позволь мне сделать это. Твои мысли я читать не стану.

Гарри хотел спросить, что такое окклюменция, но лишь кивнул и лёг на каменное ложе. Лежать там и ждать, пока что-нибудь произойдёт, было не по себе. Когда Олливаннедер уколол его палец кинжалом — ритуальным кинжалом — и выдавил каплю крови, Гарри не почувствовал ничего. Олливаннедер уронил каплю на землю, и внезапно почва озарилась светом: круг камней вспыхнул так, словно его осветили сотни ламп или само солнце. Затем Олливаннедер срезал прядь волос Гарри и тоже бросил её на землю. Круг камней вспыхнул вновь. На этот раз свет оказался настолько ярким, что вокруг не было видно ничего, кроме ослепительной белизны. Затем сияние угасло.

— Вот это мощь, — услышал Гарри бормотание Олливаннедера. — Ты определённо из Старых… и весьма силён.

Гарри ошеломлённо уставился на него. Но прежде чем он успел хоть как-то отозваться на слова старого волшебника, в небе над ним проступили искрящиеся белые руны.

Олливаннедер ахнул.

Повисла тишина. В небе появились новые руны — на этот раз мутно-бурые. Олливаннедер ахнул снова.

— Что ж, это меняет всё, — сказал он, и голос его вдруг зазвучал по-стариковски и очень серьёзно. — Эта скверна должна уйти первой…

— Скверна? — Гарри не был уверен, что расслышал правильно, и на этот раз не смог смолчать.

— Да, скверна, — ответил Олливаннедер и взмахом руки стёр светящиеся в воздухе письмена. — Пойдём, парень, нам надо поговорить с твоим мастером.

* * *

Когда Олливаннедер вышел из каменного круга, Гарри в растерянности последовал за ним.

Лицо Олливаннедера было мрачным.

Мирддин, ждавший прямо у каменного круга, вскинул бровь при их возвращении.

— Что случилось? — спросил он.

— Ты был прав, — сказал Олливаннедер. — Мальчик из Старых. Причём из самых настоящих Старых. Он наследник рода Старых, притом древнейшего рода Старых.

— Значит, оба его родителя были?..

— Да, — ответил Олливаннедер. — Но это ещё не всё.

— Что ещё?

— Похоже, мальчика использовали в запретных ритуалах, именно в ритуалах, во множественном числе, — сказал Олливаннедер. — Первый привязал к душе мальчика омерзительную скверну, помешав ей полностью сформироваться, а второй был попыткой кражи родословной. Кто бы это ни сделал, Мирддин, он должен умереть. Такая тварь не имеет права жить! Кража родословной у обычного волшебника — дело тяжкое, но у Старого это уже за гранью... за гранью...

— Я понимаю, друг мой, — перебил Мирддин. — Только скажи, как это исправить, и я всё сделаю.

— Кражу родословной можно исправить, лишь убив это мерзкое отродье, — сказал Олливаннедер. — Но на саму магию парня она не влияет. Это просто то, что должно быть искуплено.

— Так и будет, — ответил Мирддин. — Я обучу его, чтобы он сам вынес вору приговор.

Олливаннедер кивнул.

— Я так и думал, — сказал он. — Эту омерзительную скверну, что повисла на его душе, придётся удалить. Она похожа на чужую душу... или осколок души. Но искажённый и злой. Беда в том, какая пустота останется после неё. Душа мальчика прожила с этой прицепившейся дрянью почти всю жизнь — её спасала лишь крупица могущественной древней магии, вставшая щитом между мерзким осколком и душой самого мальчика. И всё же из-за этой скверны его душа так и не смогла развиться до конца.

Мирддин молчал, глубоко задумавшись. Гарри посмотрел на Мирддина, затем на Олливаннедера и снова на Мирддина. Он никак не мог понять, почему в будущем никто не обнаружил осколок, прицепившийся к его душе.

Почему Дамблдор ничего не нашёл? Или мадам Помфри? Или кто-то ещё? Неужели никому не пришло в голову осмотреть его после той ночи, когда погибли родители? Гарри ведь был уверен: именно тогда Волдеморт — ну конечно, кто же ещё — оставил в нём частицу своей души.

— Гарриджеймс? — Гарри поднял глаза, когда к нему обратился Мирддин. — Есть мысли, как и когда этот осколок души мог в тебя проникнуть?

— Мне говорить... — начал Гарри.

— «Говорили», — поправил Мирддин.

— Да, мне говорили, когда я... когда я был малыш... родители... умирать... чтобы... спасти меня, — с трудом подобрал слова Гарри; на этот раз Мирддин ничего не сказал. — Там был... злой друид... мама остановила его, чтобы не... не... — Гарри сделал беспомощный жест, словно в него вонзали кинжал. Говорить на парселтанге при Олливаннедере он не смел.

— Убить тебя, — спокойно произнёс Мирддин. — Она защитила тебя ценой собственной жизни. Твой отец, скорее всего, поступил так же. В итоге тёмный друид не сумел тебя убить, и всё, на что его хватило, — заразить тебя своей душой, но и этому по большей части помешала защита родителей. Я поражён. Должно быть, они были могущественными друидами, раз смогли остановить его вот так.

— Значит, из-за родителей... я не... зара... зара...

— Заражён, — кивнул Мирддин. — Это потрясающая магия. Ты должен чтить их за то, что они сделали ради тебя. Должно быть, они любили тебя больше всего на свете.

При этих словах у Гарри выкатилась слеза. Он часто думал о родителях. Услышать, что магия, которой они защитили его, была настолько могущественной, что сдерживала Волдеморта даже сейчас... это не передать словами.

— Мне... никто никогда не говори... не говорил о них много, — сказал Гарри. — Никто, кого я спрашивать, не знать... как... они умереть.

Мирддин промолчал, но его рука мягко опустилась на плечо Гарри и сжала его.

— Гордись ими, Гарриджеймс, — сказал он. — Мы завершим их дело и избавим тебя от этой засевшей внутри мерзости.

— Что ты задумал, Мирддин? — спросил Олливаннедер.

Мирддин улыбнулся.

— Если стереть эту дрянь, у мальчика останется душа малыша. Так почему бы не сделать то, что делают все, когда хотят ребёнка?

Гарри в замешательстве захлопал глазами, а вот Олливаннедер тоже начал улыбаться.

— Ты и сам рождённый фирболгом, тебе это под силу, — сказал Олливаннедер. — Я бы не смог, но рождённому фирболгом и положено отдавать часть души, чтобы иметь дитя. Значит, ты готов стать ему отцом во всём — и по крови, и по душе?

— Моим отцом?! — опешил Гарри, снова забыв, что разговаривают старшие. Но Мирддин не стал бранить его, а лишь взъерошил ему волосы.

— Рождённый фирболгом — это сын двух волшебных созданий, у которых и у самих твёрдые души, — пояснил он.

— Твёрдые души?

— У каждого волшебного существа твёрдая душа. Чем дольше оно живёт, тем тверже его душа. У человека душа мягкая. Оттого люди легко гибнут и живут недолго. Друид — помесь фирболга и человека. В нём есть твёрдая часть, которую фирболг должен отдать добровольно, чтобы вообще зачать дитя, и мягкая, достающаяся от человека без его ведома.

— Фирболги — особенно бессмертные — способны раз в жизни обернуться человекоподобными созданиями и завести ребёнка с человеком или другим подобным существом. Обычно у них рождаются дети от людей — их называют друидами. Но порой, хоть это и невероятная редкость, они встречают другое похожее создание и зачинают дитя с ним. Таких зовут рождёнными фирболгом.

— У рождённых фирболгом одна часть твёрдой души достаётся от одного родителя, а другая — от второго. Поэтому их душа тоже твёрдая, и они живут даже дольше обычных друидов. А ещё есть Старые. Это потомки рождённых фирболгом, у которых душа по-прежнему полностью твёрдая. Таких семей почти не осталось. Сам я знаю только две: одну здесь, в Британии, другую — в Персии. Каждому роду присуща своя телесная или душевная черта. И я почти уверен, что у тебя это глаза.

— Мои глаза? — перебил Гарри. — Но... мама... её глаза... — запнулся он.

— Я так и подумал, когда Олливаннедер назвал её семью древним родом Старых, — ответил Мирддин.

Гарри растерянно моргнул. Он знал, что его мама была маглорождённой, но как же тогда?..

— У родителей мамы... нет магии, — попытался объяснить он наконец. — У родителей родителей нет магии... у родителей родителей родителей нет магии...

— Что ж, меня это ничуть не удивляет, — сказал Мирддин. — Магия рода твоей матери связана с зелёными глазами: нет зелёных глаз — нет и магии. Не думаю, что даже в её семье понимают, почему сила привязана к цвету глаз.

— О, — выговорил Гарри, вспомнив голубые глаза тёти и кузена. Если только у его матери были зелёные глаза, а магия рода связана именно с ними... неудивительно, что в семье больше не было волшебников, и неудивительно, что Гарри унаследовал цвет её глаз...

— Значит... я из Старых? — спросил он.

— Да, — ответил Мирддин.

— Когда дети... я отдавать... часть души.

— Да, — ответил Мирддин. — Как и я. Я сын василиска и феникса.

Теперь Гарри уставился на него во все глаза, совершенно потрясённый.

— Всё именно так, — усмехнулся Мирддин. — Потому меня и зовут рождённым фирболгом. И потому я могу тебе помочь.

— Как? — спросил Гарри, пока мысли возвращались к осколку души, засевшему у него в голове.

— Мы уничтожим эту скверну, — ответил Мирддин. — Но её нужно чем-то заменить. Я дам тебе часть своей души и свою кровь. Твоя душа станет целой и здоровой, ну а у меня... появится сын.

— Но... тогда твоя душа... не целая.

Услышав слова Гарри, Мирддин снова усмехнулся.

— Нет, всё в порядке, — ответил он. — Это совсем не то, что твоя утраченная часть. Моя душа всё равно останется целой. Пожалуй, лучше назвать это копированием души. Я скопирую её и передам тебе. Это ослабит меня на несколько месяцев, но потом всё придёт в норму — и душа моя останется целой. Просто обычно говорят «отдать», а не «скопировать». Не тревожься за меня.

— А как же... мои родители? — спросил Гарри, боясь, что, согласившись, потеряет их.

— Они всё равно останутся твоими родителями, — ответил Мирддин. — Просто у тебя будет два родных отца вместо одного, потому что этот ритуал считается не усыновлением, а вторым рождением, где твоим отцом становлюсь я.

— О... — протянул Гарри. — Значит, я... называть тебя отцом?

— Можешь, — пожал плечами Мирддин. — Мне было бы приятно, если бы сын звал меня отцом, но принуждать тебя я не стану.

Гарри смотрел на стоявшего перед ним человека, и в голове вдруг пронеслась единственная мысль: Ты можешь обрести то, чего всегда хотел. У тебя может быть семья...

— Но... когда я... уйти... прочь... — произнёс Гарри вслух.

— Это ничего не изменит. Я не стану удерживать тебя, когда ты найдёшь дорогу домой, — ответил Мирддин. — Но даже если ты вернёшься, ты навсегда останешься моим сыном.

От этих слов Гарри улыбнулся. Лучше иметь семью хоть ненадолго, чем не иметь вовсе.

— Я делать это, — сказал он. — Как делать?

* * *

Вскоре Гарри понял, что этот ритуал куда сложнее прежнего. Они вернулись в хижину Олливаннедера и следующие три недели посвятили подготовке. Гарри учили, как готовить обряд, а ещё писать и читать руны. Его кимрайг тоже стал лучше, а Олливаннедер принялся учить его бретонскому. Гарри это ненавидел: теперь приходилось переключаться с одного языка на другой в разговорах с Мирддином и Олливаннедером. Но он заметил, что память изменилась: на сей раз новый язык давался ему явно быстрее, чем прошлый.

И вот настал тот самый день, и они вернулись к каменному кругу в лесу. Пока Гарри помогал Мирддину чертить на земле руны и круги, Олливаннедер пропитывал камни и каменное ложе разными зельями.

— Итак… Теперь мне нужно узнать последнее, — сказал Мирддин. — Я знаю, что своего полного имени ты не знаешь, так что придётся обойтись без него.

— Я знаю своё имя! — возразил Гарри, уставившись на Мирддина.

— Да, то, которым тебя называют. Но обычно каждый родитель и крёстный выбирает имя, — отозвался Мирддин. — Так что Гарриджеймс — скорее всего, лишь имя, которое выбрала твоя мать.

— Почему мать?

— Потому что она тебя родила. Это её право — выбирать, как тебя называть, — ответил Мирддин, и Гарри сдался. Он не знал, как объяснить будущему отцу, что в его времени имена дают совсем иначе.

— Ну и что ещё тебе нужно знать?

— Имена твоих родителей и крёстного, — ответил Мирддин. — Достаточно знать их имена и фамилии. Второе и третье называть не нужно.

Гарри уставился на Мирддина. Он не понимал, зачем тому эти имена, потому что об этой части ритуала Мирддин помалкивал.

— Мою мать звали Лили. Лили Поттер, урождённая Эванс, — ответил он наконец. — Отца — Джеймс, Джеймс Поттер. А крёстного зовут Сириус Блэк.

Мирддин кивнул и молча вернулся к работе. Гарри в конце концов последовал его примеру.

Наконец всё было готово.

Гарри разделся и лёг на каменное ложе. Мирддин надрезал ему запястья. Набрав крови из ран, он принялся выводить руны на теле Гарри — на лбу, на груди, на руках и на ступнях. Затем залечил порезы и вырезал руны уже на собственном лбу, запястьях и щиколотках. Из ран сочилась кровь, но Мирддин не обращал на неё внимания.

Затем он взял другой кинжал и принялся вырезать по плоти Гарри руны, начертанные на его теле собственной кровью. В завершение он набрал крови, сочившейся из ран Гарри, и заново вывел руны на собственном лбу.

Олливаннедер активировал круг. Холм залил белый свет.

И тогда они вдвоём с Мирддином запели, а Олливаннедер стал поджигать пропитанные зельями камни — один за другим. Последним он поджёг каменное ложе, на котором лежал Гарри.

Гарри думал, что будет больно, но пламя, коснувшись его, лишь ласково огладило кожу — а затем оно и все остальные огни разом втянулись в него, пока пение Мирддина и Олливаннедера становилось всё громче и настойчивее.

И вдруг пришла боль — невыносимая, неописуемая боль, которая родилась в шраме и разнеслась по всему телу. Гарри хотелось закричать, свернуться в клубок, но он не мог: руны на теле и руны круга не позволяли ни того, ни другого.

Так он и лежал, беззвучно крича от боли под пение Мирддина и Олливаннедера. А потом боль внезапно отхлынула от тела обратно к шраму — и из него, пронзительно вереща, повалил чёрный туман. Он исчез, едва его коснулся свет каменного круга.

И вдруг Гарри почувствовал пустоту. Опустошение и странное ощущение… будто он здесь не до конца. Затем он ощутил, как руки Мирддина держат его голову. Мирддин опустился на колени, пропав из поля зрения Гарри. Но Гарри чувствовал, как губы Мирддина едва коснулись его лба. А затем услышал его голос.

— Ты мой сын.

На этот раз каменный круг озарился синим светом, и синие языки пламени заплясали в ночном небе.

— Ты моя плоть.

Руны, что Мирддин начертал своей кровью и вырезал на Гарри, занялись огнём. Синее пламя осветило их и поползло под кожей.

— Ты мой сын.

Огонь добрался до глаз, и Гарри перестал что-либо видеть. Глаза жгло и ломило от боли, а следом вновь заболело всё тело.

— Ты моя душа.

Внезапно пустота внутри Гарри исчезла, и по всему телу разлилось тепло, заглушая боль.

Мирддин на мгновение качнулся, прежде чем продолжить.

— Ты мой сын, — произнёс он, сжимая пальцы крепче.

— Сегодня я рождаю тебя.

Синее пламя обжигало кожу Гарри холодным огнём. Глаза, зубы и уши заболели ещё сильнее. Затем к ним присоединилась грудь, а следом и вены, когда кровь вспыхнула синим огнём. Наконец снова заболела кожа, а кончики пальцев закололо.

— Сегодня я нарекаю тебя. Ты мой сын, твоё имя — Салвазсахар.

На этот раз присоединился Олливаннедер. Его рука легла Гарри на плечо.

— Я нарекаю тебя своим крестником. Твоё имя — Серенду, — произнёс он.

— Я нарекаю тебя сыном твоей матери Лили, — сказал Мирддин. — Твоё имя — Гарриджеймс.

— Я нарекаю тебя сыном твоего отца Джеймса и твоего крёстного Сириуса, — подхватил Олливаннедер. — Пусть твоё имя будет тем, что они выбрали для тебя.

— Так будь же Эмрисом, — закончил Мирддин. — Ибо я нарёк тебя своим сыном. Будь Поттером, ибо твой отец Джеймс нарёк тебя своим сыном. Будь Эвансом, ибо твоя мать Лили нарекла тебя своим сыном. Будь Олливаннедером, ибо Олливаннедер нарёк тебя своим крестником. Будь Блэком, ибо твой крёстный Сириус нарёк тебя своим крестником.

Ослепительно яркий свет вырвался из тела Гарри — и боль утихла. Зрение вернулось, и он вдруг понял, что видит лучше, чем когда-либо.

Мирддин отпустил его и вздохнул. Олливаннедер тоже убрал руку с его плеча.

— Ты в порядке, Салвазсахар? — спросил он Гарри.

Гарри сел. Письмена на коже исчезли, раны затянулись, и он чувствовал себя лучше, чем когда-либо, словно в груди наконец всё встало на свои места.

— Да, — ответил он. — Чувствую себя прекрасно.

Не успел он сказать больше ни слова, как его заключили в объятия.

— Хвала тому, кто позволил тебе пережить это! — услышал он голос Мирддина, пока был прижат к тёплой груди. — Я чуть с ума не сошёл от страха, когда эта дрянь полезла из тебя! Боялся потерять сына, едва успев обрести.

Гарри моргнул, позволяя Мирддину — своему отцу — гладить его.

— Я… я в порядке, атр, — выдавил наконец Гарри, всё ещё уткнувшись в тунику отца. — Правда в порядке.

Было странно называть Мирддина атр — «отец», но в то же время казалось правильным.

— Так… ты можешь объяснить, почему у меня вдруг появилось другое имя? — спросил он наконец, переводя взгляд с отца на крёстного.

— Ты родился заново, — ответил Мирддин. — Хоть твоё прежнее наследие и осталось при тебе, теперь ты ещё и мой сын. Как твой отец и единственный живой родитель, я имею право выбрать тебе имя — а я ведь говорил, что у меня не будет сына по имени Гарриджеймс. Но менять твоё имя совсем я тоже не хотел, поэтому мы с Олливаннедером решили включить прежнее имя в ритуал — чтобы оно точно сохранилось, — а выбранные нами имена просто добавить перед ним.

— О… — Гарри замялся. — Значит… теперь я Салвазсахар Серенду Гарриджеймс и как там дальше?

— Да.

— Знаешь, тебе придётся показать, как это пишется, — заметил Гарри.

Отец усмехнулся.

— Покажу, — ответил он, всё ещё гладя Гарри по волосам. — Обязательно покажу, мой красивый сын.

Гарри моргнул, а затем глаза его вдруг.

— Я выгляжу иначе? — спросил он, внезапно забеспокоившись.

— Не особо, — ответил отец. — Цвет волос и глаз остался прежним, но теперь у тебя скорее локоны, чем непокорные волосы. И, может, черты лица стали чуть резче, чем прежде. Никто ничего и не заметит.

— Разве что смену имени, — сказал Гарри. — Такое трудно не заметить.

— Что ж… с этим тебе придётся жить. Мне имя Гарриджеймс не нравилось.

— Поверь, я заметил, атр, — сухо ответил Гарри, но всё же улыбнулся. Он даже злиться на отца не мог: имя не было чем-то, за что цеплялось его сердце.

— Что ж, тогда теперь я Салвазсахар. Салвазсахар Эмрис.

Приятно было произносить это имя, зная, что есть человек с той же фамилией, человек, выбравший ему имя, — человек, который был его отцом.

— А теперь вернёмся к первоначальной цели первого ритуала, — сказал Олливаннедер и достал посох.

— Я взял имевшиеся у меня мерки — твои и твоего отца — и сделал вот это. Он должен идеально тебе подойти.

Гарри уставился на посох. Тонкий, покрытый резными рунами и символами, линиями и кругами, он был выше его самого — и всё же совершенен. Гарри протянул руку и взял его.

В тот миг, когда его руки коснулись посоха, из резных узоров брызнул сноп искр, озарив Гарри и его отца красным, зелёным, синим и белым.

Тепло, исходившее от него, было ещё сильнее того, что Гарри когда-то чувствовал от волшебной палочки.

Глаза Гарри вспыхнули зелёным огнём.

— Он идеален, — сказал он, всё ещё глядя на посох в руках. — Абсолютно идеален.

— Дуб с кровью дракона, эльфийским волосом, кровью единорога, кровью дементора, волосами Грима, слезами феникса, пером громоптицы и ядом василиска.

Гарри моргнул.

— Почему так много? — с изумлением спросил он.

— Чтобы настроить его точно под тебя, — ответил Олливаннедер. — Это твои самые важные предки.

— Правда?

— Да. В крови твоей матери текли две одинаково важные линии — две древние ветви Старых. Предками одной была пара дементора и единорога, другой — высшего эльфа и древнего дракона. Твой отец Джеймс происходил от союза Грима и громоптицы, ну а то, что Мирддин — сын василиска и феникса, ты и сам знаешь. Когда в твоём посохе та же магия, что была у предков, им куда легче пользоваться.

— О…

— И чем больше важных предков ты добавишь, тем крепче твоя связь с посохом.

— Понятно, — отозвался Гарри, всё ещё разглядывая свой новый посох.

— Ты можешь его уменьшить, знаешь ли, — с улыбкой сказал Олливаннедер. — Чтобы проще было носить. У меня как раз с собой наручная кобура для уменьшенного посоха.

Гарри моргнул.

— А когда он уменьшен, им тоже можно пользоваться? — спросил он.

— Конечно, — рассмеялся Олливаннедер. — Но для ритуалов я бы не советовал. Когда посох уменьшен, его связь с тобой становится слабее. В сложных ритуалах от него толку не будет.

Гарри кивнул.

— А как его уменьшить?

— Просто захоти, Сал, — усмехнулся отец. — Просто захоти.

Гарри уставился на посох. Затем велел ему уменьшиться — и тот уменьшился.

— Ого! — выдохнул он, и отец с крёстным снова тихо рассмеялись.

— Ну вот… теперь мы наконец-то можем по-настоящему начать обучение, — заметил отец, и Гарри застонал.

Ему придётся запоминать ещё больше всякого, не имея возможности даже записать!

* * *