Карантин (гет)

Малфою было страшно. Ей тоже, но ему было страшней.

Гермиона не могла объяснить, откуда знала это наверняка. Он почти ничего не говорил, хмурился, всячески старался показать, что прекрасно обходится без посторонней помощи, но в итоге эту самую помощь принимал. И страх всё равно проступал в каждом его движении и взоре невидящих глаз.

Она никогда бы не подумала, что однажды ей станет жаль Драко Малфоя.

И всё же сейчас, глядя на него, Гермиона испытывала именно это чувство.

Ей предстояло обработать его ногу, и ему придется позволить ей это сделать.

Царапины, оставленные в том подземном проходе, выглядели скверно: несколько глубоких полос тянулись от лодыжки почти до середины икры. Кожа вокруг них припухла, а все время открывающаяся рана успела пропитать кровью новую больничную пижаму.

— Дай посмотрю, — сказала она, поставив рядом с его кроватью таз с водой и разложив на тумбочке бинты.

— Не нужно.

— Малфой…

Он снова посмотрел куда-то в сторону ее левого плеча.

— Ты же сам не сможешь, — тихо выдавила она из себя очевидное, готовясь к взрыву. Уж Гермиона-то знала, какие мальчишки бывают гордецы. И что неосторожное слово может вдребезги разбить хрупкое эго — тогда плохо будет уже ей.

Но, на удивление, он промолчал, будто беззвучно соглашаясь с ее аргументом.

Она осторожно отодвинула одеяло и принялась закатывать штанину. Малфой напрягся, когда ткань задела повреждённую кожу.

— Будет немного щипать.

Малфой снова промолчал, но Гермиона решила, что он ее услышал. Она смочила чистую ткань и осторожно промокнула кровь вокруг царапин.

Малфой вздрогнул, когда она коснулась самой глубокой царапины. Его пальцы судорожно сжались на одеяле, но он по-прежнему не издал ни звука.

— Если больно, можешь сказать.

— И что изменится?

— Я буду осторожнее.

— Сомневаюсь, что это необходимо, — проворчал он.

Сначала ей показалось, что это осередной укол в ее сторону, но затем она услышала очевидную неловкость.

Так и проходили дни. Первое время Малфой хмурился, молчал, отбрыкивался от помощи, будто не позволял себе нуждаться в ней, но все равно от безысходности принимал, и снова молчал, и снова хмурился.

От её ухаживаний Малфой чувствовал себя неловко.

Грейнджер будто специально делала все таким будничным и старалась не придавать этому особого значения, но он замечал каждую мелочь.

То, как она заранее предупреждала о своих действиях, вручала стаканы и пузырьки с зельем прямо ему в руку, как помогала переодеться, поправляла одеяло и следила, чтобы он не задевал повязку на ноге.

Всё это было… странно.

Они не были друзьями. Даже приятелями. Последние несколько месяцев они, кажется, не провели ни минуты в мирном диалоге, если не считать тех случаев, когда один из них был слишком занят болью, чтобы оскорбить другого.

Теперь же Грейнджер хлопотала вокруг него, словно он был каким-нибудь ее беспомощным дружком, а не Драко Малфоем. Поттером, с которым она носилась с первого курса, или, не дай Салазар, Уизли, который без ее помощи, как он думал, и дороги в гостиную Гриффиндора не найдет.

Разумеется, она всегда была склонна к подобным вещам. Грейнджер — мать Тереза, готовая броситься на помощь первому встречному, даже если тот не просил. Особенно если тот не просил. Хотя нет. Не всегда.

Он знал, что это не совсем так. Эта святоша скрывает свою темную сторону, но он разглядел тьму в этих наглых глазах.

Драко помнил, как она встала перед ним и с огнём в глазах припечатала, что он умирает. Как смотрела на него с таким презрением, будто его кровь, фамилия и всё, чем он когда-то гордился, не имели никакого значения. Она уже знала, что переживёт его, и это знание вогнало ее в секундное торжество.

Чего еще можно было ждать от ведьмы, которая держала живого человека в стеклянной банке?

Поэтому все это казалось нелепым и неловким. Но еще более неловким было другое.

— Грейнджер.

— Что?

Драко помолчал.

— …

— Что, Малфой?

Он сжал губы. Как же ему хотелось, чтобы эта проклятая просьба сама перекочевала в ее умную голову, чтобы ему не приходилось говорить ее вслух.

— Мне нужно в туалет.

— Ой. Да, конечно. Пойдём, — спохватилась она, тут же поднимаясь со стула.

Он нахмурился. Святая Грейнджер изо всех сил старалась изображать Мать Терезу, и это неимоверно его раздражало. Ему хотелось вывести из себя и её — довести до такого состояния, чтобы однажды она не выдержала, придушила его подушкой во сне, а потом с самым невинным видом причитала, что Драко Малфой скоропостижно скончался от стремительно прогрессирующей болезни.

Впрочем, ещё сильнее его раздражало то, что где-то глубоко внутри он боялся лишиться этой заботы.

Его разрывало на части. Можно было пойти по пути самообмана, сделать вид, что он не замечает её напускной — он мысленно повторил это слово ещё раз, с особенным нажимом, — доброты, и смиренно принимать помощь. А можно было продолжать испытывать её терпение, пока Грейнджер наконец не взорвётся и не попытается его убить.

Оба варианта казались ему отвратительными. Но второй, по крайней мере, позволял сохранить остатки достоинства.

* * *

— Всё ещё думаешь, что зубрёжка поможет тебе сдать все экзамены в этом году? — в очередной раз за этот день он ввернул это слово в свой остроумный комментарий, надеясь на, честно говоря, более бурную реакцию, чем получил. Он не мог её видеть, но практически физически ощутил, как Грейнджер закатила глаза.

Почему-то слово «грязнокровка» ему больше не нравилось.

Действительно. Если Грейнджер и заслуживала ощутить на себе всю мощь его вокабуляра оскорблений, то это должно быть что-то, что его действительно бесит в ней больше всего.

А бесило его, если уж быть до конца честным с собой, вовсе не её происхождение. Мерлин свидетель, он давно перестал видеть в этом что-то значимое — по крайней мере, в ней. Нет, бесило его совсем другое.

Её упрямство. Её дурацкая привычка всё знать, всё просчитывать, всё держать под контролем. Сильно ли помог ей этот самый контроль, когда она оказалась здесь напару с ним?

Драко даже усмехнулся про себя. Нет. Не помог. Он сам видел — точнее, слышал, а до недавнего времени и видел, — как она металась по палате в первые дни, как пыталась проштудировать всю литературу по этой теме, что нашла в библиотеке Хогвартса, а затем и какие-то магловские справочники, будто могла вылечить их одной лишь силой своей зубрежки.

И что в итоге? Все её справочники, все заметки и выписки, все гениальные идеи — всё это валялось сейчас где-то на тумбочке, бесполезное и никому не нужное.

Драко не знал, почему его это так задевало. Может быть, потому что он в чем-то ей даже завидовал — она нашла себе якорь.

А ему даже не за что было цепляться, разве что... странная мысль пришла ему в голову... за саму Грейнджер.

Впрочем, на этот раз он не стал, как обычно, гнать от себя эту глупую мысль. Будь Северус рядом, он уже давно удостоился бы очередной уничижительной тирады о необходимости контролировать собственное сознание и не позволять эмоциям брать над собой верх. Но Северуса сейчас здесь не было. Как, впрочем, и кого-либо ещё, кто мог бы пробраться ему в голову и обнаружить там нечто, что Драко предпочёл бы оставить при себе.

В этом, как ни иронично, и заключалась одна из немногих приятных сторон его нынешнего положения. Здесь ему не нужно было следить за каждым движением мысли, прятать чувства за привычной маской и постоянно контролировать себя, как дома или в общей гостиной. Мой дом — моя крепость, не так ли? Как бы ни так. Он мог злиться, бояться, жалеть себя и думать о чём угодно — никто не собирался его за это осуждать.

В каком-то извращенном смысле, он был свободен.

Впрочем, это он отвлёкся. Грейнджер, как он уже успел себе признаться, была его якорем. Поэтому Драко с удвоенным усердием принялся её доставать: ещё раз прошёлся по её любви к увесистым книжным томам, которые она умудрялась читать в самых неподходящих для этого обстоятельствах, и, разумеется, не обошёл стороной её ненаглядных друзей.

Кажется, Грейнджер даже пару раз ему ответила. Он не мог сказать наверняка. Дальше всё как-то смешалось.

Сначала ему показалось, что кровать качнулась. Затем в голове раздался оглушительный звон, словно кто-то ударил молотом по металлическому колоколу прямо у него в черепе.

Драко зажмурился.

Глупо. Он и так ничего не видел.

Он попытался вдохнуть, но воздух будто застрял где-то на подходе к легким. Грудную клетку сдавило, отчего пальцы непроизвольно сжались на простыне.

Он хотел позвать Грейнджер, но изо рта вырвался какой-то жалкий, булькающий звук. Новая волна боли прокатилась от затылка к вискам.

Он уже знал, что за этим последует. За последние недели болезнь приучила его ждать подвоха от собственного организма. Каждый день приносил что-нибудь новое, и ни разу это новое не оказывалось приятным.

Он не понимал, что происходит, но, кажется, пару раз сильно ударился головой о что-то твердое.

Он хотел позвать Грейнджер. Он хотел почувствовать ее поддержку, которую она так бездумно дарила всем подряд.

Мерлин, он просто хотел, чтобы это прекратилось.

Чьи-то руки удерживали его за плечи, не позволяя двигаться. Под спиной была мягкая поверхность, а не холодный каменный пол, о который он, кажется, успел несколько раз удариться головой.

Грейнджер.

Он узнал её прикосновения. Странно, но за последние дни успел к ним привыкнуть. Впрочем, он узнал бы их, даже если бы в палате мог оказаться кто-то другой.

Сейчас одна ладонь лежала у него на лбу, другая придерживала плечо.

— Тише. Тише, Малфой. Всё хорошо.

Неправда.

Он попытался вдохнуть, но грудь болезненно сжалась. Из горла вырвался хрип, и Грейнджер тут же что-то зашептала, наклонившись ближе.

Её пальцы осторожно прошлись по волосам, коснулись виска.

Драко невольно потянулся навстречу прикосновению.

Как же болела голова.

Ему хотелось, чтобы она продолжала. Чтобы не убирала руку. Это было странное и довольно смелое желание.

Впрочем, это было бы слишком большой наглостью даже для него.

Ему оставалось совсем немного — он это чувствовал. В голове мелькнул образ матери. Драко попытался представить, как она узнает о случившемся. Ему было очень жаль. Он чувствовал влажные дорожки на своем лице и отстранённо удивился — слезы очень убедительно его отучила лить тетя Белла.

Сознание то прояснялось, то снова утопало в мутной темноте, а собственные ощущения казались чужими и ненадёжными. Но он чувствовал её пальцы под своей ладонью и отчего-то боялся отпустить.

— Вот так. Хорошо. Я здесь.

Он едва заметно повернул голову на успокаивающий голос.

Драко хотел ответить, что прекрасно знает, где она находится. Что за последние дни её присутствие стало настолько привычным, что он, вероятно, сможет определить её местоположение по одному только звуку ее дыхания.

Он попытался сглотнуть и закашлялся. В горле саднило, грудь болезненно сжималась при каждом вдохе. Драко чувствовал вкус крови и понимал, что выглядит, должно быть, отвратительно. Впрочем, последняя мысль показалась ему почти смешной. Какая теперь разница?

Грейнджер что-то говорила. Он не разобрал слов, но голос звучал непривычно близко. Она явно старалась не показывать, насколько напугана, и у неё это плохо получалось.

Забавно.

Ещё несколько дней назад он бы с удовольствием уколол гриффиндорку тем, что и ей знаком страх — чувство, которое на её факультете, по всеобщему убеждению, просто не положено испытывать. Теперь же ему хотелось ее успокоить и попросить не уходить.

Какая жалкая участь.

Он едва заметно повернул голову. От движения боль прострелила затылок, и Драко застонал, невольно сильнее сжав её пальцы.

— Тише, Малфой. Не двигайся.

Разумеется. Как будто он собирался отправиться на прогулку.

Он попытался усмехнуться, но вместо этого снова закашлялся.

Проклятая болезнь.

Он ненавидел её. Ненавидел собственное тело, которое больше не слушалось, ненавидел беспомощность, ненавидел то, что даже простейшие вещи теперь требовали посторонней помощи. И, Мерлин, он ненавидел мысль о смерти.

Драко с трудом приоткрыл глаза. Он знал, что это бессмысленно. Перед ним всё равно была темнота, но ему почему-то хотелось посмотреть на неё.

— Грейнджер...

Он чувствовал себя последним идиотом.

Как объяснить человеку, что иногда собственное тело знает о предстоящей смерти гораздо больше, чем хотелось бы? Что он чувствует это своим нутром.

— Да. Я здесь.

Он сглотнул. Во рту пересохло.

— Прости.

Он не видел её лица, но и без этого мог представить, как она сейчас выглядит. Наверняка нахмурилась, поджала губы и пытается изо всех сил удержать себя в руках. Грейнджер вообще плохо умела скрывать эмоции.

И, конечно, она его не простила. Драко невольно издал короткий смешок.

Грейнджер была права — он был напуган, сломлен и одинок, и поэтому жадал прощения. Но это ведь не значит, что он не искреннен.

— Ты не умрёшь, — произнесла она уже тише.

Грейнджер снова коснулась его волос.

Драко позволил ей убрать со лба влажные пряди. Потом почувствовал, как она осторожно промокнула кровь у него на губах, и провалился в беспокойный сон.