Вопреки року (гет)

Над горизонтом неспешно поднялся Исиль, осветив широкое колыхавшееся море трав, стремившиеся к небу темные громады сосен и крепость за спиной, с каждым шагом коней становившуюся все меньше и меньше. Звезды мирно светили, как сто или даже двести лет назад.

— Словно и не изменилось ничего с тех пор, как мы пришли в Белерианд, — проговорил задумчиво Фингон и, ласково улыбнувшись ехавшей рядом жене, пустил коня быстрее.

Поездку на озеро они планировали уже давно, однако пришедшие с северных морских рубежей известия заставили ненадолго отложить прогулку. Тарион докладывал, что крепости полностью возведены, а нолдор исправно несут службу, и первая добыча уже попалась им в руки. Дозорные разъезды за последнюю весну перехватили несколько орочьих вооруженных банд, очевидно направлявшихся в Белерианд. Теперь можно было с уверенностью сказать, что намерения Финдекано дополнительно обезопасить земли нолдор от шнырявших тут и там отрядов врага увенчались полным успехом.

Он, не откладывая, отправил несколько писем, в том числе отцу и Майтимо. Требовалось усилить гарнизоны крепостей, отправить им дополнительное вооружение и припасы. За хлопотами пролетело несколько недель, и вот теперь, когда последний тяжело груженый обоз покинул Ломинорэ и отправился в сторону гаваней Бритомбара, можно было позволить себе ненадолго забыть о делах и подумать о чем-нибудь гораздо более приятном.

Медвяные запахи трав плыли над полем. Деревья чуть слышно шелестели, словно шептались о неведомом и загадочном, и Финдекано вдруг захотелось остановиться и послушать этот разговор.

— Смотри, дрозд, — Армидель улыбнулась и указала на ветку ближайшей сосны. — Наш старый знакомый.

Нолофинвион проследил за ее взглядом и, заметив в густоте кроны крохотную пернатую пичугу, негромко свистнул.

Дрозд явно удивился и, подпрыгнув на ветке, скосил черный глаз на эльфов. На несколько секунд повисла задумчивая, непроницаемая для посторонних звуков тишина. Фингон снова свистнул, и птица, прочистив горлышко, вдохновенно запела.

Армидель рассмеялась и, подъехав ближе, взяла мужа за руку. Он сжал ее пальцы, между делом ласково погладив ладонь, и, потянувшись, поцеловал в плечо.

Едва заметная в свете Исиля тропинка вилась меж деревьев, и вскоре путники въехали под густые своды.

— Ты знаешь, — заговорила вдруг жена, — мне нравится, что мир меняется быстрее, чем мы успеваем к нему привыкнуть. Прошло всего чуть больше двухсот лет — а сколько всего появилось нового и интересного!

— Значит, самое время исследовать наши земли вновь, — отозвался муж.

Скоро лес расступился, и тропинка вывела их к лесному озеру. Серебряные лучи ночного светила отражались в воде, подобные россыпи бриллиантов, и Армидель, остановив коня, невольно залюбовалась.

Финдекано спрыгнул на землю и, протянув руки, помог жене спешиться. Сняв седельные сумки, он отпустил лошадей пастись, а сам подошел к воде и щедро плеснул себе на лицо. За спиной послышался легкий шорох, и, обернувшись, он увидел, как платье жены соскользнуло с ее плеч, мягкой волной упав к ногам. Армидель переступила через него и, улыбнувшись мужу, распела волосы, позволив им свободно спадать на спину.

— Ну что, — спросила она с веселым вызовом в голосе, — готов к купанию?

— Почти, — чуть хриплым голосом подтвердил Финдекано и, рывком поднявшись на ноги, стал проворно раздеваться, не переставая тем временем любоваться супругой.

Он было хотел направиться к более пологому южному берегу, плавно уходящему под воду, однако порывистая дочь моря первая побежала к высокому уступу. Нолдо ничего не оставалось, как последовать за ней. Теперь озеро блестело далеко внизу. Вспомнив собственный безрассудный прыжок, заставивший Майтимо изрядно поволноваться, он удержал рвущиеся с языка слова и не стал оскорблять дочь Кирдана Корабела просьбами об осторожности. Во всем, что так или иначе касалось воды, ей все равно не было равных. Среди нолдор уж точно.

Он подошел к самому краю обрыва и вслед за Армидель набрал в грудь воздуха. Прыгнули они почти одновременно. Ощутив упругий удар воды, Финдекано открыл глаза и огляделся. Заметив фигуру любимой, подплыл к ней и взял за руку. Она улыбнулась и свободной рукой указала на что-то.

Свет Исиля пронизывал водную толщу, заставляя ее сверкать серебром. Маленькие рыбки юрко сновали, у самого дна отбрасывали длинные смутные тени какие-то коряги и камни.

Нолофинвион приглашающе кивнул, предлагая рассмотреть подробнее, и Армидель последовала за ним.

Несколько раз они всплывали, чтобы глотнуть воздуха, а после вновь ныряли и продолжали изучать придонную жизнь. В конце концов, захватив причудливой формы окаменелую ветку, они, довольные, вышли на берег.

Есть не хотелось, однако, чтобы защитить любимую от ночной прохлады, Финдекано набрал поблизости лапника, сухих опавших сучьев и развел костер, расстелив рядом плащ.

— Благодарю, мельдо, — откликнулась жена и, сев, протянула руки к огню.

Пламя уютно потрескивало, отбрасывая длинные тени. Искры взлетали ввысь, к небу. Супруги вспоминали прогулки в Бритомбаре, и Нолофинвион, пользуясь случаем, любовался обнаженным телом жены — его совершенством, мягким изгибом линий.

Армидель наклонилась, и волосы густой волной упали вперед, скрыв ее от Фингона. Тогда он придвинулся ближе и, протянув руку, отвел за спину ее длинные серебристые пряди. Жена обернулась и, чуть заметно приподняв брови, понимающе улыбнулась.

— Жаль, что здесь не музыки, — заметила она. — А впрочем…

Поднявшись на ноги, она тихонько свистнула, а птицы, откликнувшись на призыв эллет, запели жизнерадостнее и громче. Вода в озере зашумела, набегая на берег, и легкие облака, набежавшие было на ладью Тилиона, разошлись. Серебряный свет щедро брызнул, вновь осветив ночную землю, и Армидель, подняв руки вверх, к небесам, замерла.

Нолофинвион застыл в ожидании, догадавшись, что сейчас последует, и ему отчетливо показалось, будто он в самом деле теперь слышит музыку. Любимая, прикрыв глаза и обратив лицо к звездам, начала танцевать, и языки огня, смешиваясь со светом Исиля, отбрасывали на ее безупречное тело причудливые блики. Нежная кожа сверкала серебром, и Финдекано казалось, что ничего прекрасней и удивительней он ни видал за всю свою жизнь. Да и не могло быть в мире большего совершенства.

Музыка, что звучала в его ушах, становилась все громче, и он уже не смог бы оторвать от жены восхищенного взгляда, даже если бы захотел. Но такого намерения у него и не возникало. Словно завороженный, он наблюдал за танцем, борясь с желанием присоединиться. Хотелось протянуть руку и коснуться чарующего видения.

«Интересно, — подумал он вдруг, — можно ли второй раз влюбиться в того, кого уже и так любишь? У кого бы спросить? А впрочем… кажется, именно это и происходит».

Скоро предположение переросло в уверенность. Сердце гулко билось, отдаваясь в ушах, горячая кровь нолдо бежала по жилам.

— Мелиссэ, — прошептал он, силясь подобрать слова. Но все мысли и чувства, что роились теперь у него в голове, теснились в груди, укладывались в одно единственное короткое: — Люблю…

Он повторял его, и казалось, что в этом слове уместилась вся суть мироздания, весь замысел Единого.

— Мельдо, — откликнулась Армидель и протянула руки.

Финдекано вскочил, потянулся ей навстречу, и вдруг отчетливо понял, что здесь и сейчас самый лучший момент, чтобы привести в мир того, кто сделает их с Армидель жизнь полнее и совершеннее.

Мысль гулким колоколом ударила в виски, словно призыв. Ребенок. Тот, без кого они уже никогда не будут счастливы, словно птица с одним крылом, которая не может подняться в небо.

Армидель прекратила танцевать и замерла, задумчиво посмотрев ввысь:

— Ты слышишь это?

— Да! Люблю тебя, родная моя…

— И я тебя люблю, мельдо…

Они одновременно сделали шаг друг другу навстречу, и Финдекано заключил жену в объятия.

Песнь, слышимая только им одним, зазвучала все громче, победным гимном устремившись к небу. Муж покрывал лицо жены поцелуями, затем подхватил на руки и бережно уложил на плащ.

Две фэар устремились навстречу друг другу, слившись в причудливом, замысловатом танце, неизменном от сотворения мира и все же каждый раз новом. Сердца их бились в едином ритме, и кровь, бежавшая по венам, соленый пот и жаркие стоны надежно связывали воедино.

— Любимая, — горячо шептал Финдекано, и собственная фэа все звала и звала его куда-то вперед. Мироздание — земля, звезды и сосны — кружились вокруг них все быстрей и быстрей. Ласки мелиссэ обжигали кожу, и он, откликаясь на их общее желание, двигался все быстрее.

Его собственный рык и крик Армидель слились воедино, и в это мгновение показалось, что от их фэар отделились две крохотных искры, а затем слились в одну, и этот огонек засиял стократ ярче и… растворился в роа жены.

Не сразу Финдекано смог прийти в себя. Глубоко вздохнув, он прислушался к голосу ветра, запутавшегося в кронах, и, наклонившись, поцеловал веки любимой. Он лег на спину и, обняв ее, помог удобнее устроить голову у себя на плече. Их пальцы переплелись, и фэар принялись умиротворенно шептаться.

— Мне кажется, — задумчиво проговорила Армидель вслух, — нет, я почти уверена…

— Я тоже, — откликнулся он. — Но отцу и твоим родителям мы сообщим чуть позже. Когда уж точно не останется никаких сомнений.

Прошло чуть больше месяца, и к очередным посланиям, отправленным в Хисиломэ, а следом в Химринг, и касавшимся вооружения и обстановки на северных рубежах, лорд Дор Ломина приписал в конце еще одну короткую фразу:

«Мы с Армидель ждем ребенка».

* * *

Королевство изменилось. Возможно, жители, никогда не покидавшие его пределов, и не замечали происходившего, однако пробывшие долгое время в Минас Тирит супруги не узнавали не только привычные им места, но даже и хорошо знакомых синдар. Особенно изменилась принцесса, ставшая еще больше похожей на мать. Но не только внешность Мелиан читалась теперь в ней. Черты, повадки и отношение ко всему, что ее окружало, утратили свойственные эльдар качества. Полумайэ по рождению стала истинной майэ по сути. Магия отныне была верным спутником Лютиэн. Именно она решала все вопросы, что порой возникали у принцессы. Менестрели, как и прежде, славили ее красоту, однако верного Даэрона нигде не было видно. Полностью покоренный, как считала дочь Мелиан, он ожидал свою госпожу в одной из многочисленных пещер Менегрота, где ученица своей матери отрабатывала все новые и новые заклинания, обретая могущество и теряя себя. Дочь Эльвэ спала беспробудным сном, убаюканная сладкими чарами, и не ведала, что творит другая ее часть — иная суть.

Даэрон же почти смирился с долей узника, чьи силы раз за разом насыщали обожаемую им принцессу. Вот только… тонкая ниточка, что протянулась от его фэа куда-то вдаль, за границу Дориата, звала за собой, побуждая жить и не сдаваться. Даже когда кожаные путы больно впивались в руки и ноги, а дыхание перекрывала магия, он продолжал верить, что однажды вырвется из плена, хотя его роа предательски выполняло все, что только могла пожелать весьма уже опытная волшебница. Мелиан научила ее многому и разному, убивая в дочери душу эльфийки и взращивая в ней жажду власти. Лютиэн теперь охотно следовала ее советам, научившись получать удовольствие и новые силы от таких встреч с Даэроном.

«Скоро, уже совсем скоро ты исполнишь свое предназначение! Не пройдет и ста лет, как ты будешь готова послужить Ему. И мне. Во славу Нового Дориата!» — размышляла Мелиан, узнав, как именно использует ее дочь своего подопытного, того, кто когда-то искренне славил ее красоту и был готов по-настоящему в нее влюбиться. Однако вовремя наложенные чары помешали фэа раскрыться, а то, что она порой куда-то устремляется…

«Неужели он думает, что та дева сможет дать ему нечто большее, чем он получает сейчас? Моя Лютиэн прекрасна! Особенно, когда наслаждается его мольбами, муками… но позволяет же прикоснуться к себе. Ах, сколько тогда получает силы! Не то, что я от своего Элу. Впрочем… скоро, уже совсем скоро я преподнесу Дориат Ему! И слуг. Нет, рабов! И тогда… да, да, Мелькор, я вновь испытаю это с тобой! И ни что меня не остановит. Я вновь буду твоей…» — мысли майэ в который уже раз унеслись на север. Мелиан представляла восторг властелина, когда тот узнает о присоединении Дориата к его землям. И награда, вожделенная награда будет ее! Она охватит своими губами, пройдется языком и начнет задыхаться. До слез и боли, пока он, ее владыка, не позволит сделать короткий глоток воздуха, чтобы затем вновь резко его перекрыть…

— Ах! — вздрогнула она.

— Любимая, с тобой все в порядке? — вошедший в их покои Элу ласково обнял разгоряченную мыслями жену.

Мелиан брезгливо скинула его руку.

— Пшел прочь, жалкий синда!

Одумавшись, она поспешила вернуть супруга, однако тот на удивление быстро исчез.

— Как так?! О, Мелькор, почему так не вовремя?!

Королева поспешила в тронный зал, рассчитывая застать мужа там, возможно, даже среди советников. Однако ее постигла неудача, и Тинголу на этот раз удалось скрыться.

На небольшой поляне своего короля уже ждали.

— Ты был прав, Келеборн, — с горечью произнес он. — Моя Мелиан… попала под чье-то дурное влияние.

— Элу, ты так и не хочешь поверить, что это она стоит за всеми бедами Дориата? — прямо произнес он.

— Ты забываешься! — рявкнул Элу. — Это она оградила нас Завесой…

«Которая тут же сообщает ей обо всех перемещениях».

— … это она, ее магия сотворила и приумножила красоту Дориата…

«Которую готова отдать Врагу!»

— … она… майэ! Родила мне дочь! Вы слышали, чтобы у майяр или валар были дети?! И я нет. А она родила! Мою дочь! Нашу прекрасную Лютиэн…

— Которая меня, по-моему, даже и не узнала, — тихо проговорила Галадриэль.

— Которая очень изменилась в последнее время, — согласился с ней до сих пор молчавший Трандуил.

— Довольно! Я думал, вы хотите поддержать меня, — с горечью произнес король. — А я… я лишь слышу, что во всем виновата моя семья. Такой помощи я не приму!

Тингол развернулся и решительно покинул поляну.

— Может, стоит рассказать как можно большему числу синдар о том, что с тобой сотворила королева? — предложил Ороферион.

— Не думаю, — ответил Келеборн. — Элу сейчас не на нашей стороне. Он еще не готов принять правду.

— Как бы мы не опоздали, — еле слышно произнесла Артанис, глядя прямо перед собой.

— Надо подождать. Тингол сейчас не главное. От него уже ничего не зависит.

* * *

Раскаленные печи дышали жаром, и Ненуэль, протянув руку, распахнула пошире окно. В мастерскую мгновенно ворвался шелест листвы и жизнерадостный гомон лета. Отбросив влажную прядь со лба, она широко, немного мечтательно улыбнулась и поднесла образец только что изготовленного стекла к мозаике. Кажется, соединения фтора наконец придали ему тот оттенок, который был нужен.

Более двухсот лет почти непрерывных опытов позволили, в конце концов, получить желанный результат. Перекись марганца сделала мутное стекло прозрачным, и жители Ондолиндэ с радостью заменили им в своих окнах использовавшуюся до сих пор слюду. И все же это было лишь начало пути, по которому стремилась пройти молодая мастерица. Она хотела придать стеклу прочность камня и цвет.

Целыми днями, а часто даже ночами над красной черепичной крышей вился дым. Нолдиэ работала, подбирала варианты, отметала неудачные, и скоро смогла с помощью меди получить голубые и бирюзовые образцы. Эти первые кусочки стали небом на небольшой мозаике, которую она стремилась сложить. Чуть позже с помощью кобальта был получен синий материал. Воодушевленная, она поделилась своей радостью с родителями и пошла дальше, вновь надолго поселившись в мастерской за химическими приборами.

Оттенок кожи — то, что ей никак не удавалось получить. То у нее получались лимонно-желтые цвета, то оранжевые. Разумеется, каждый из них сам по себе был ценен, и Ненуэль, тщательно записав ход опыта в специальный пергамент, складывала кусочки вновь полученного ею искусственного минерала в шкатулку.

И вот теперь, похоже, она сможет выложить лицо. Еще раз критически осмотрев образец, она встала и подошла к низкому деревянному столику, на котором лежала основа будущей мозаики. Темноволосый нэр улыбался, и дева словно наяву увидела свет его глаз, такой манящий и завораживающий. В ушах зазвучала музыка, и Ненуэль, вспомнив танец и свой детский каприз, легко рассмеялась. Приложив полученный только что образец к полотну, она удовлетворенно улыбнулась:

— Идеально подходит.

Теперь стоило попробовать создать нужный оттенок серого, чтобы изобразить глаза. Однако этим она решила заняться завтра, закончив на сегодня работу.

День клонился к вечеру. Высокое небо за окнами обрело глубину, и дева, удобно устроившись на ближайшем стуле, достала из кармана лембас и критически его осмотрела. Хлебец был выпачкан в золе и припорошен бурым порошком. Решив, что такой трапезой вполне можно и пренебречь, она вновь убрала свою находку в карман и выбежала в сад.

Деревья мерно шелестели, и Ненуэль, остановившись под самой раскидистой и пышной кроной, прислушалась к тихому, но отчетливо слышимому шепоту собственной фэа. Вновь она куда-то звала, манила. Далеко-далеко, возможно даже за круговые горы, ограждавшие, словно безмолвные стражи, долину Тумладен. Хотелось то ли плакать, то ли петь. А еще было невыносимо грустно от того, что она не может поделиться своими успехами с тем, к кому стремится душа.

«Но ведь так не бывает, чтобы не было выхода, — подумала она. — Нужно только как следует поискать — и способ решения непременно найдется».

Мысль воодушевила, и Ненуэль, погладив шершавый ствол дерева, подумала, что та самая нить, связавшая ее однажды с кем-то далеким, теперь вполне может доставить ему от нее известие.

В памяти всплыла музыка, которую слышала она однажды на празднике, и вновь шепот моря вторил той тихой, нежной мелодии. Дочь Глорфинделя закрыла глаза и запела, всем сердцем мечтая, чтобы ее желание осуществилось.

Песня, рожденная самой фэа, поплыла над садом, постепенно поднимаясь все выше и выше к небу. Она полетела над острыми каменными пиками, над полями, над мертвой долиной Нан Дунготреб и, перемахнув на своем пути через несколько рек, подобно освежающему ветру ворвалась в окна мастерской.

Тьелпэринквар вздрогнул и, оглянувшись на широко распахнутое окно, отложил инструмент.

— Отец, тебе тоже чудится? — спросил он взволнованно.

— Что именно? — уточнил Курво, с легким недоумением посмотрев на сына.

Тот несколько мгновений молчал, и на лице его читался чистый восторг, как будто он слышит прямо здесь и сейчас нечто прекрасное и удивительное.

— Кто-то поет, — наконец ответил он. — Дева. И еще музыка. Ты знаешь, мне кажется, она уже играла однажды на празднике в Бритомбаре.

Искусник прислушался и наконец уверенно покачал головой:

— Я различаю только ржание лошадей и голоса верных. Тебе показалось, должно быть.

— Нет, — уверенно покачал головой Тьелпэ.

Он был убежден, что ничего более восхитительного ему за всю свою жизнь слышать не доводилось. Волнение, родившееся в груди, живо напомнило непонятный сон, виденный давно, много лет назад. Но, увы, сейчас у него не было под рукой флейты, которая могла бы выразить охватившие его чувства.

— Так значит, это были не грезы, — невпопад пробормотал он и опрометью выскочил из мастерской.

Откуда прилетел этот зов, он никак не мог понять. Расспросив нескольких верных, он убедился, что голос различим лишь им одним. Птицей взлетев на крепостную стену, он замер, вслушиваясь и пытаясь угадать направление. Впрочем, получалось плохо. В конце концов, Куруфинвион стал просто внимать, пытаясь запомнить каждую ноту голоса.

«О чем же он мне напоминает? — думал он, то и дело безотчетно хмурясь и кусая губу. — Я словно знал, но забыл, а голос уверен, что помню. Впрочем, когда это нолдор боялись загадок? Я непременно разберусь!»

Дав себе мысленно такое обещание, он убедился, что кольцо аванирэ по-прежнему держится на пальце, и распахнул как можно шире осанвэ.

«Пусть фэа летит за песней и ищет», — подумал он.

Мелодия еще какое-то время звучала, а после стала затухать, становясь все тише и тише, и наконец смолкла. Однако Тьелпэринквар еще долго стоял, не шевелясь, и пытаясь угадать, не голос ли собственной судьбы он только что слышал.

* * *

Светильники привычно прогоняли темноту наступившей ночи, а Нолофинвэ все мерил шагами кабинет, изредка останавливаясь у палантира с протянутой ладонью, которую, однако, тут же убирал прочь.

«Ответит не Анайрэ. Зачем зря беспокоить… Но она узнает. Вызовет ли? Помнит ли сама? Что я говорю, такое невозможно забыть…»

Волны мерно плескали о берег, и мелодия, древняя и почти что изначальная, сливалась с песней любви двух нолдор. Кожа супруги сияла в серебристом свете, а в ее широко распахнутых глазах полыхало пламя, готовое охватить не только ее любимого, но и, казалось, дотянуться до самой сути Эа. Так и случилось. Именно тогда, в ту поистине волшебную ночь, в Благом краю, вдали от Тириона, при бледных лучах Тельпериона и звезд Варды, был зачат их старший сын. А теперь… теперь тот скоро сам станет отцом и будет качать на руках своего малыша или малышку.

«Но как узнает об этом Анайрэ? Или же… не сейчас. Я сообщу ей, если она вновь решит воспользоваться видящим камнем, но сам… пусть сначала родится. Тогда уже точно поговорю с ней».

Приняв решение, Финголфин немного успокоился, вновь перечитал письмо сына, уделив на этот раз больше внимания известиям о делах нолдор в Ломинорэ.

Тревога и смутное волнение поселились в его сердце. Несмотря на мирные спокойные годы, что-то подсказывало Нолдорану об их относительно скором конце, вызывая беспокойство за судьбу будущего внука. Он то и дело бросал взгляды на север, словно пытался разглядеть, что же происходило за Железными горами, казавшимися издали огромной и уродливой тенью.

Ни один всполох не озарял небо над твердыней Моринготто, что выглядела мертвой и покинутой. Однако сердце нолдо чувствовало злобу, что затаилась там.

«Скоро. Уже скоро он нанесет удар», — подумал Нолофинвэ и удивился своим мыслям — разведчики доносили о полном затишье на севере.