Времена иные (гет)

Игры с нарядом на этом не закончились.

Таксист мягко затормозил у кованых ворот, за которыми возвышался особняк — белоснежный, трёхэтажный, с колоннами и балюстрадами, словно сошедший со страниц романа о польской шляхте. Два охранника в чёрных костюмах проверили приглашение, скользнули взглядами по её лицу — и молча отступили в сторону.

Фейс-контроль она прошла. А вот то, что ждало её за порогом, заставило сжать зубы.

— Ваша маска, панна Гурова.

Лакей в напудренном парике протянул ей на бархатной подушечке изящное творение из чёрного кружева и перьев. Маска была полной, закрывающей всё лицо целиком — от лба до подбородка. Вроде как анонимно и таинственно. Красивая идея, если бы не одно «но».

— И ваш браслет.

На запястье защёлкнулся тонкий золотой обруч. Алиса повернула руку, ловя свет канделябров. На внешней стороне была выгравирована надпись изящной латиницей: «Алиса Гурова».

— Сколько же сородичей на этом балу будут настоящими инкогнито? — Она усмехнулась под маской. Ясно было одно — она к их числу не относилась.

Зачем нужно было устраивать из серьёзной миссии такое театрализованное представление, Алиса не знала. Возможно, причиной была обычная многовековая скука бессмертных, жаждавших зрелищ. Она медленно двинулась через зал, рассматривая детали.

Варшавский Элизиум разительно отличался от Минского. Там, в её родном городе, вампиры старались быть как можно незаметнее, мимикрируя под смертных. Скромные офисы, неприметные съемные квартиры, встречи в полутёмных кафе. Здесь же царили откровенный кич и фарс.

Стены многочисленных залов были увешаны картинами в золочёных рамах — и на каждой с нескрываемым пафосом изображались кровососы в самые драматичные моменты их бесконечной жизни. Вот бледный рыцарь вонзает клыки в шею поверженного врага на фоне пылающего замка. Вот томная прекрасная дама в чёрном бархате простирает руки к полной луне.

Позолота сияла на потолочных фресках. Шёлковые драпировки струились вдоль окон, скрывая ставни, которые, несомненно, были стальными. Всё кричало о богатстве и власти — так громко, что хотелось заткнуть уши. Похоже, если бы вампиры пользовались туалетами, унитазы бы стояли золотые.

Ей, выросшей в скромной минской реальности, среди хрущёвок и спальных районов, всё это показное великолепие было чуждо, даже неприятно. Словно кто-то взял её детские представления о вампирах — готические замки, чёрные плащи, канделябры — и воплотил их с маниакальной буквальностью. Не жизнь, а дорогой и очень убедительный косплей.

— Панна Гурова! — Её окликнул знакомый голос мягкий, с лёгкой насмешливой ноткой.

Алиса обернулась. Из толпы масок к ней приближалась фигура в алом камзоле, расшитом золотыми нотами. Маска закрывала лицо, но она узнала этот капризный тон. Бард.

Тот самый эксцентричный тореадор, что на балу в Минске — целую вечность назад, кажется — познакомил её с одной из самых странных камарильских концепций о Каине-страннике Тогда, в Минске, эта идея показалась Алисе бредовой. Красивой сказкой для скучающих вампиров, которым хотелось верить, что в их проклятии есть какой-то высший смысл. Но после встречи с таинственным водителем в Норвегии...

Она так и не получила ответа.

— Вам очень идёт этот образ, — бард остановился перед ней, рассыпаясь в комплиментах. — Чёрный бархат, эта маска... Вы словно юная богиня ночи, сошедшая с полотен Караваджо.

Алиса улыбнулась под маской — в первую очередь тому, что её лицо скрыто, и ей не нужно изображать радость от этой встречи. Капризный бард в прошлый раз изрядно её допёк своими намёками и двусмысленностями.

— Честно говоря, — парировала она, — я сильно сомневаюсь, что платье, подобранное никогда не видевшим меня человеком, и маска, полностью скрывающая лицо, могут кому-то идти.

Бард рассмеялся — искренне, с неподдельным удовольствием.

— О, вы недооцениваете наше чутьё! Тореадоры видят красоту там, где другие видят лишь форму. Кстати, скоро начнётся шоу. Позволите сопровождать вас? Алиса хотела отказаться. Но в толпе незнакомых масок знакомый голос — даже раздражающий — был лучше, чем ничего.

— Ведите, — сказала она. — Но если начнёте опять рассказывать про Каина, я уйду.

— Ни слова, — пообещал он. — Сегодня мы говорим только о настоящем.

Она ожидала очередного пафосного фарса.

Ещё больше позолоты. Ещё больше самолюбования. Возможно, кто-то прочитает стихи о величии Камарильи, она бы не удивилась и этому. Но то, что началось на сцене, превзошло все её ожидания. Свет погас. Музыка возникла из ниоткуда — странная, тягучая, на грани слышимости. А потом из темноты выступили фигуры в белом. Это были не просто артисты, это были мастера. Они не танцевали; они рассказывали историю — языком, который Алиса не знала, но каким-то образом понимала.

Обращение. Голод. Охота. Потеря. Принятие.

Свет и тень сплетались на сцене, создавая иллюзии. Вот танцовщик простирает руки — и его тень на стене становится огромной, чудовищной, с когтями и крыльями. Танцовщица падает — и свет гаснет за мгновение до удара, чтобы вспыхнуть снова и показать её уже кружащейся с алой лентой.

Танец достиг кульминации — танцовщики замерли в финальной позе, свет вспыхнул до рези в глазах — и погас. Демонстрация силы, доведённой до уровня высокого искусства. И аплодисменты, взорвавшиеся в зале, были признанием этой силы. В клане исполнителей сомневаться не приходилось.

Искусство плавно, почти незаметно, перетекло в чествование. Или, точнее, чествование стало его органичным продолжением — следующим актом той же пьесы.

Софиты сменили угол, выхватив из толпы группу сородичей, поднимающихся на сцену по боковой лестнице. Оркестр заиграл что-то торжественное.

— Князь Войцех из Прушкова! — провозгласил ведущий, и зал взорвался аплодисментами.

Так вот он какой. Алиса впилась взглядом в фигуру, вышедшую на авансцену.

Князь был обворожителен. Высокий, с идеальной осанкой аристократа. Серебристые волосы, зачёсанные назад, сияли в свете софитов, как корона. Черты лица — тонкие, породистые, с высокими скулами и чуть впалыми щеками — несли на себе печать вечной красоты. Он напоминал белого феникса.

Свита была под стать. По левую руку, словно мрачная тень, застыл худой и невероятно бледный мужчина. На его пальцах поблёскивали перстни со странными символами. Анджей, должно быть тремер. По правую — широкоплечий светловолосый мужчина с чеканным профилем паладина. Он был одет проще остальных — строгий костюм, никаких украшений, но в его осанке читалась такая несокрушимая уверенность, что украшения были бы лишними. Адам — бруха.

Рядом с ними — двое, чем-то неуловимо похожие друг на друга, хотя внешне совершенно разные. Женщина — темноволосая, с острыми чертами лица, в платье цвета ночного неба. Мужчина — светлый, с мягкими чертами и странной полуулыбкой, которая не покидала его губ. Но взгляды у обоих были одинаковые — спокойные и пронзительные одновременно, словно они видели что-то, недоступное остальным.

Янина и Тадеуш. Малкавиане…

Пятеро стояли на сцене, надменные и важные, обласканные вниманием ведущего. Они олицетворяли собой возвращение Кракова под сень Башни из Слоновой Кости. Ведущий говорил что-то о великой победе, о мудрости Камарильи, о новой эре для древнего города. Алиса слушала вполуха.

Её на сцену не позвали.

Похоже, вышла неувязка. Алиса ощутила волну облегчения — неожиданно сильную. Ей не нравилось это пафосное представление. Эта речь о возвращении города «силами этой команды» — словно они были супергероями из комикса, а не политическими агентами, расчищавшими дорогу для чужих интересов. Она-то нанималась лишь искать Книгу, а не участвовать в пропагандистском шоу.

Алиса начала осторожно пробираться к выходу, надеясь слиться с толпой. Маска снова стала благословением — за ней можно было спрятаться, стать одной из сотен безликих фигур. Ещё несколько шагов, и она у двери. Потом свяжется с Летописцем, потом...

— ...и юная надежда Минска, панна Алиса Гурова!

Голос ведущего прогремел из динамиков, разнёсся по залу — и ударил её в спину, как пуля.

Алиса замерла. Только не это. Софит нашёл её мгновенно — яркий, безжалостный, выжигающий тени. Бард, оказавшийся рядом — откуда он вообще взялся? — возбуждённо похлопал её по спине.

— Идите же! — прошептал он. — Вас ждут!

Народ заозирался, ища глазами новую «звезду». Маски поворачивались в её сторону, как подсолнухи к солнцу. Алисе, чувствуя себя полной дурой, пришлось неуклюже развернуться и двинуться обратно к сцене. Толпа расступалась перед ней — не из уважения, а из любопытства. Ступени казались слишком высокими, платье — слишком длинным.

Она взобралась на сцену. И маску пришлось снять.

Под одобрительный гул толпы Алиса стащила кружевное творение с лица и ощутила себя голой. Свет софитов бил в глаза, жёг кожу, выставлял напоказ каждую чёрточку, позволяя другим оценивать творение Павла. Хорошо, что это не её лицо. Горькая ирония этой мысли заставила её криво усмехнуться — что, конечно, было воспринято как очаровательная скромность.

Войцех тут же оказался рядом. Он двигался так естественно, словно они репетировали это годами. Его рука легла ей на плечо — лёгкая, дружеская, собственническая — и он развернул её к залу, как партнёр по танцу.

— Панна Гурова, — проговорил он в микрофон, и его голос был тёплым, как бархат, — скромность украшает молодых. Но не прячьтесь от заслуженного признания.

Пара замысловатых, изящных фраз — и заминка была устранена. Он говорил что-то о «свежем ветре с востока», о «новом поколении, не знающем старых страхов», о «надежде, которую мы возлагаем на юные плечи» — и каждое слово было так гладко, так убедительно, что даже Алиса почти поверила.

Если Казимир давил авторитетом и непоколебимой честностью — «я говорю, значит, так оно и есть» — а намёки Роланда смущали своей многозначительностью — «я знаю то, что знаешь ты, и это даёт мне власть» — то князь-тореадор излучал такое открытое, обаятельное дружелюбие, что это не могло не подкупать.

Он нравился — это и было его оружием. Опасный сородич. И ей досталась своя порция незаслуженной славы.

Речь снова зашла о свежей крови, что приносит новые надежды. Ведущий — или сам Войцех, Алиса уже не различала — плёл что-то в стиле «приходят новые времена и иногда приносят с собой что-то хорошее, вот, сейчас к нам принесло Алису».

Принесло.

Она невольно вспомнила один неприличный анекдот на эту тему — из тех, что рассказывают после третьей рюмки — и почувствовала, как по щекам разливается краска. Кровь прилила к лицу, окрашивая бледную кожу в живой, человеческий румянец.

Но к её смущению отнеслись более чем благосклонно. Зал зааплодировал — искренне, одобрительно. Милая девочка. Такая скромная. Такая юная. Так мило краснеет.

Алиса стояла на ослепительно яркой сцене, под восторженные взгляды сотен бессмертных глаз, рядом с пятью существами, каждое из которых было старше её в десятки раз — и чувствовала себя абсолютно пустой. Одинокой посреди этого фарса. Доказательство того, что Камарилья — это не клуб замшелых автократов, а живая, развивающаяся сила.

Вот только подлинное бессмертие не требовало доказательств. Того же Казимира или Роланда, можно было назвать древними, но не старыми — их жизненная энергия и способность изменять мир била через край. Алиса не могла сказать того же о местных напомаженных куклах.

Это наполняло ее мрачным торжеством — а ещё ощущением того, что из неё делают дуру.