Времена иные (гет)

Игры с нарядом на этом не закончились.

Таксист мягко затормозил у кованых ворот, за которыми возвышался особняк — белоснежный, трёхэтажный, с колоннами и балюстрадами, словно сошедший со страниц романа о польской шляхте. Два охранника в чёрных костюмах проверили приглашение, скользнули взглядами по её лицу — и молча отступили в сторону.

Фейс-контроль она прошла. А вот то, что ждало её за порогом, заставило сжать зубы.

— Ваша маска, панна Гурова.

Лакей в напудренном парике протянул ей на бархатной подушечке изящное творение из чёрного кружева и перьев. Маска была полной, закрывающей всё лицо целиком — от лба до подбородка. Анонимность. Тайна. Интрига. Красивая идея, если бы не одно «но».

— И ваш браслет.

На запястье защёлкнулся тонкий золотой обруч. Алиса повернула руку, ловя свет канделябров. На внешней стороне была выгравирована надпись изящной латиницей: «Алиса Гурова».

— Сколько же сородичей на этом балу будут настоящими инкогнито? — Она усмехнулась под маской. Ясно было одно — она к их числу не относилась.

Зачем нужно было устраивать из серьёзной миссии такое театрализованное представление, Алиса не знала. Возможно, причиной была обычная многовековая скука бессмертных, жаждавших зрелищ. Возможно — желание превратить политику в искусство, а искусство — в оружие. Она медленно двинулась через зал, рассматривая детали.

Варшавский Элизиум разительно отличался от Минского. Там, в её родном городе, вампиры старались быть как можно незаметнее, мимикрируя под смертных. Скромные офисы, неприметные квартиры, встречи в полутёмных кафе. Здесь же царили откровенный кич и фарс.

Стены многочисленных залов были увешаны картинами в золочёных рамах — и на каждой с нескрываемым пафосом изображались кровососы в самые драматичные моменты их бесконечной жизни. Вот бледный рыцарь вонзает клыки в шею поверженного врага на фоне пылающего замка. Вот томная дама в чёрном бархате простирает руки к полной луне.

Позолота сияла на потолочных фресках. Шёлковые драпировки струились вдоль окон, скрывая ставни, которые, несомненно, были стальными. Всё кричало о богатстве и власти — так громко, что хотелось заткнуть уши. Похоже, если бы вампиры пользовались туалетами, унитазы бы стояли золотые.

Ей, выросшей в скромной минской реальности, среди хрущёвок и спальных районов, всё это показное великолепие было чуждо, даже неприятно. Словно кто-то взял её детские представления о вампирах — готические замки, чёрные плащи, канделябры — и воплотил их с маниакальной буквальностью. Не жизнь, а дорогой и очень убедительный косплей.

— Панна Гурова! — Её окликнул знакомый голос мягкий, с лёгкой насмешливой ноткой.

Алиса обернулась. Из толпы масок к ней приближалась фигура в алом камзоле, расшитом золотыми нотами. Маска закрывала лицо, но она узнала этот капризный тон. Бард.

Тот самый эксцентричный тореадор, что на балу в Минске — целую вечность назад, кажется — познакомил её с одной из самых странных камарильских концепций о Каине-страннике Тогда, в Минске, эта идея показалась Алисе бредовой. Красивой сказкой для скучающих вампиров, которым хотелось верить, что в их проклятии есть какой-то высший смысл. Но после встречи с таинственным водителем в Норвегии...

Она так и не получила ответа.

— Вам очень идёт этот образ, — бард остановился перед ней, рассыпаясь в комплиментах. — Чёрный бархат, эта маска... Вы словно юная богиня ночи, сошедшая с полотен Караваджо.

Алиса улыбнулась под маской — в первую очередь тому, что её лицо скрыто, и ей не нужно изображать радость от этой встречи. Капризный бард в прошлый раз изрядно её допёк своими намёками и двусмысленностями.

— Честно говоря, — парировала она, — я сильно сомневаюсь, что платье, подобранное никогда не видевшим меня человеком, и маска, полностью скрывающая лицо, могут кому-то идти.

Бард рассмеялся — искренне, с неподдельным удовольствием.

— О, вы недооцениваете наше чутьё! Тореадоры видят красоту там, где другие видят лишь форму. Кстати, скоро начнётся шоу. Позволите сопровождать вас? Алиса хотела отказаться. Но в толпе незнакомых масок знакомый голос — даже раздражающий — был лучше, чем ничего.

— Ведите, — сказала она. — Но если начнёте опять рассказывать про Каина, я уйду.

— Ни слова, — пообещал он. — Сегодня мы говорим только о настоящем.

Она ожидала очередного пафосного фарса.

Ещё больше позолоты. Ещё больше самолюбования. Возможно, кто-то прочитает стихи о величии Камарильи, она бы не удивилась и этому. Но то, что началось на сцене, превзошло все её ожидания. Свет погас. Музыка возникла из ниоткуда — странная, тягучая, на грани слышимости. А потом из темноты выступили фигуры в белом. Это были не просто артисты, это были мастера. Они не танцевали; они рассказывали историю — языком, который Алиса не знала, но каким-то образом понимала.

Обращение. Голод. Охота. Потеря. Принятие.

Свет и тень сплетались на сцене, создавая иллюзии. Вот танцовщик простирает руки — и его тень на стене становится огромной, чудовищной, с когтями и крыльями. Вот танцовщица падает — и свет гаснет за мгновение до удара, чтобы вспыхнуть снова и показать её уже кружащейся с алой лентой.

Танец достиг кульминации — танцовщики замерли в финальной позе, свет вспыхнул до рези в глазах — и погас. Демонстрация силы, доведённой до уровня высокого искусства. И аплодисменты, взорвавшиеся в зале, были признанием этой силы. В клане исполнителей сомневаться не приходилось.

Искусство плавно, почти незаметно, перетекло в чествование. Или, точнее, чествование стало его органичным продолжением — следующим актом той же пьесы.

Софиты сменили угол, выхватив из толпы группу сородичей, поднимающихся на сцену по боковой лестнице. Оркестр заиграл что-то торжественное.

— Князь Войцех из Прушкова! — провозгласил ведущий, и зал взорвался аплодисментами.

Так вот он какой. Алиса впилась взглядом в фигуру, вышедшую на авансцену.

Князь был обворожителен. Высокий, с идеальной осанкой аристократа. Серебристые волосы, зачёсанные назад, сияли в свете софитов, как корона. Черты лица — тонкие, породистые, с высокими скулами и чуть впалыми щеками — несли на себе печать вечной красоты. Он напоминал белого феникса.

Свита была под стать. По левую руку, словно мрачная тень, застыл худой и невероятно бледный мужчина. На его пальцах поблёскивали перстни со странными символами.

Анджей. Должно быть тремер.

По правую — широкоплечий светловолосый мужчина с чеканным профилем паладина. Он был одет проще остальных — строгий костюм, никаких украшений, — но в его осанке читалась такая несокрушимая уверенность, что украшения были бы лишними.

Адам. Бруха.

Рядом с ними — двое, чем-то неуловимо похожие друг на друга, хотя внешне совершенно разные. Женщина — темноволосая, с острыми чертами лица, в платье цвета ночного неба. Мужчина — светлый, с мягкими чертами и странной полуулыбкой, которая не покидала его губ. Но взгляды у обоих были одинаковые — спокойные и пронзительные одновременно, словно они видели что-то, недоступное остальным.

Янина и Тадеуш. Малкавиане.

Пятеро стояли на сцене, надменные и важные, обласканные вниманием ведущего. Они олицетворяли собой возвращение Кракова под сень Башни из Слоновой Кости. Ведущий говорил что-то о великой победе, о мудрости Камарильи, о новой эре для древнего города. Алиса слушала вполуха.

Её на сцену не позвали.

Похоже, вышла неувязка. Алиса ощутила волну облегчения — неожиданно сильную. Ей не нравилось это пафосное представление. Эта речь о возвращении города «силами этой команды» — словно они были супергероями из комикса, а не политическими агентами, расчищавшими дорогу для чужих интересов. Она-то нанималась лишь искать Книгу, а не участвовать в пропагандистском шоу.

Алиса начала осторожно пробираться к выходу, надеясь слиться с толпой. Маска снова стала благословением — за ней можно было спрятаться, стать одной из сотен безликих фигур. Ещё несколько шагов, и она у двери. Потом свяжется с Летописцем, потом...

— ...и юная надежда Минска, панна Алиса Гурова!

Голос ведущего прогремел из динамиков, разнёсся по залу — и ударил её в спину, как пуля.

Алиса замерла. Только не это. Софит нашёл её мгновенно — яркий, безжалостный, выжигающий тени. Бард, оказавшийся рядом — откуда он вообще взялся? — возбуждённо похлопал её по спине.

— Идите же! — прошептал он. — Вас ждут!

Народ заозирался, ища глазами новую «звезду». Маски поворачивались в её сторону, как подсолнухи к солнцу. Алисе, чувствуя себя полной дурой, пришлось неуклюже развернуться и двинуться обратно к сцене. Толпа расступалась перед ней — не из уважения, а из любопытства. Ступени казались слишком высокими, платье — слишком длинным.

Она взобралась на сцену. И маску пришлось снять.

Под одобрительный гул толпы Алиса стащила кружевное творение с лица и ощутила себя голой. Свет софитов бил в глаза, жёг кожу, выставлял напоказ каждую чёрточку, позволяя другим оценивать творение Павла. Хорошо, что это не её лицо. Горькая ирония этой мысли заставила её криво усмехнуться — что, конечно, было воспринято как очаровательная скромность.

Войцех тут же оказался рядом. Он двигался так естественно, словно они репетировали это годами. Его рука легла ей на плечо — лёгкая, дружеская, собственническая — и он развернул её к залу, как партнёр по танцу.

— Панна Гурова, — проговорил он в микрофон, и его голос был тёплым, как бархат, — скромность украшает молодых. Но не прячьтесь от заслуженного признания.

Пара замысловатых, изящных фраз — и заминка была устранена. Он говорил что-то о «свежем ветре с востока», о «новом поколении, не знающем старых страхов», о «надежде, которую мы возлагаем на юные плечи» — и каждое слово было так гладко, так убедительно, что даже Алиса почти поверила.

Если Казимир давил авторитетом и непоколебимой честностью — «я говорю, значит, так оно и есть» — а намёки Роланда смущали своей многозначительностью — «я знаю то, что знаешь ты, и это даёт мне власть» — то князь-тореадор излучал такое открытое, обаятельное дружелюбие, что это не могло не подкупать.

Он нравился. Это было его оружием. Не страх, не уважение — симпатия. Опасный сородич. И ей досталась своя порция незаслуженной славы.

Речь снова зашла о свежей крови, что приносит новые надежды. Ведущий — или сам Войцех, Алиса уже не различала — плёл что-то в стиле «приходят новые времена и иногда приносят с собой что-то хорошее, вот, сейчас к нам принесло Алису».

Принесло.

Она невольно вспомнила один неприличный анекдот на эту тему — из тех, что рассказывают после третьей рюмки — и почувствовала, как по щекам разливается краска. Кровь прилила к лицу, окрашивая бледную кожу в живой, человеческий румянец.

Но к её смущению отнеслись более чем благосклонно. Зал зааплодировал — искренне, одобрительно. Милая девочка. Такая скромная. Такая юная. Так мило краснеет.

Алиса стояла на ослепительно яркой сцене, под восторженные взгляды сотен бессмертных глаз, рядом с пятью существами, каждое из которых было старше её в десятки раз — и чувствовала себя абсолютно пустой. Одинокой посреди этого фарса. Доказательство того, что Камарилья — это не клуб замшелых автократов, а живая, развивающаяся сила.

Вот только подлинное бессмертие не требовало доказательств. Того же Казимира или Роланда, можно было назвать древними, но не старыми — их жизенная энергия и способность изменять мир била через край. Алиса не могла сказать того же о местных напомаженных куклах.

Это наполняло ее мрачным торжеством — а ещё ощущением того, что из неё делают дуру.