Розовая заря (гет)

— Что Вы сейчас сказали. Повторите.

— Хочешь сказать, ты не знала?

— А должна была? — спросила я не в силах оторвать взгляд от своей свекрови.

Неприязненное и оценивающее выражение лица Сюэ сменилось удивлением, растерянностью и даже какой-то тревогой. Она поставила чай на столик и опустила ладони на подрагивающие колени.

Моё сердце забилось чаще: наверняка в этом сенсационном признании были ещё какие-то важные подробности. Сюэ видела, что я это поняла, и явно жалела. Но не о том, что прислала мне в публичный дом гребень с мышьяком, а о неумении сдержать свой язык за зубами.

Она промолчала, и я продолжила настаивать:

— Спрошу не так. Почему я должна знать?

Сюэ отвела взгляд, уставившись на тёмную деревянную ширму, а её пальцы сжали край одеяла.

— Кстати, ты знаешь, кто меня тогда отравил? Этот человек вообще жив?

— Я не знаю, кто это.

«Вечное страдание для «злодея» — выйти замуж за Байана и видеть, как любимый счастлив с другой?»

Тогда я не придала значения рассуждениям Талтала на тему кармического возмездия, но, вспомнив наш разговор, теперь предполагала, что он мог специально уклониться от прямого ответа.

Наверное, если я сейчас напишу, что совсем не догадывалась о том, что моим отравителем была именно она, то покривлю душой. В тот момент я также не могла утверждать, что мой умный и хитросделанный муж до сих пор её не вычислил, и поэтому спросила в лоб:

— Всё это время… Талтал знал об этом?

— Знал, — смотреть мне в глаза Сюэ избегала.

«И не сказал мне ничего! Выставил идиоткой перед своей воздыхательницей!»

— Ясно, — полыхая от гнева, желания оттаскать её за волосы и надавать пощёчин, я опустилась на пол, чтобы вместо этого занять руки сбором осколков.

— Зачем? Оставь это, я позову служанку… — сказала Сюэ, продолжая беседу, которую уже можно считать законченной.

Рука дрогнула. Поранившись, я с досадой бросила осколки на пол и быстро поднялась, не в силах больше терпеть этот абсурд.

— Послушай, — сказала Сюэ, глядя на меня снизу-вверх. — Всё это время я думала, что ты играешь со мной, как кошка с мышью, ждёшь случая, чтобы отомстить… Я знаю, что заслужила ненависть, но господин Талтал… племянник промолчал только потому что пожалел меня.

— Пожалел?! — повторила я, всё ещё не веря собственным ушам.

— Лишь потому что я умоляла его. Ему ничего не стоило превратить мою жизнь в ещё больший ад, чем сейчас. Но ты… женщинам подобного сорта этого никогда не понять.

— Как и «благородной даме» не судить о моей судьбе! Друзьями нам не стать. Меряться горестями тоже ни к чему.

Я уже направилась к двери, но голос Сюэ заставил меня остановиться:

— Знаешь ли ты, каково расти без матери?

Мне не повезло меньше, потому что я потеряла мать в том же возрасте, что и Сюэ сейчас, но и не больше, потому что понимание ребёнком болезни и смерти отличается от понимания этого подростком и взрослым человеком… Так или иначе, этот вопрос меня задел, и я повернулась к ней, озвучив свои мысли и сказав, что сочувствую её горю.

— Незачем, — хмуро ответила Сюэ. — Эта женщина жива… Хотя лучше бы она умерла.

Конечно, злость моей свекрови на бросившую её мать была понятна. Про себя я осудила эту женщину, но, вспомнив грустные истории девушек из публичного дома, всё же задумалась, а так уж ли она была виновата. Эта эпоха была очень несправедливой к женщинам, полностью зависимым от мужской прихоти. Кем была мать Сюэ? Свободной женщиной или рабыней, или свободной женщиной, превращённой в рабыню? Ушла ли она сама или её выгнали, а ребёнка отобрали? Возможно, её выдали замуж насильно или отец Сюэ был к ней жесток, или затравили другие его жёны и наложницы, или загнобила его родня…

Я не стала гадать и тихо сказала:

— Наверное… у неё просто не было другого выхода.

— Кроме того, как своё дитя на произвол бросить! Не удивлена, что ты её пожалела, — такая же распутница!

Я подняла голову, решив ужалить её в ответ:

— Которой ты завидуешь.

— Чему завидовать? Бесстыдству? Вздорности? Такие как вы считают, что вам всё позволено, однако за ваши грехи потом платят ваши дети. Когда-нибудь ты тоже станешь матерью. Как объяснишь детям свою дурную славу?

Одни уже эти слова ударили не хуже пощёчины — я ответила жёстко, не желая слушать дальнейшие попытки свекрови меня унизить:

— Можешь и дальше мусолить свои обиды, но волноваться о моих детях, к тому же ещё не родившихся, — уж точно не тебе!

Получив отпор, Сюэ медленно кивнула, а её взгляд, как это часто бывало, стал задумчивым и отстранённым.

— Твой муж не стал предавать меня позору, избавил от отцовского наказания, но не от ловушек кармы… Мне претит тебе изливать душу и просить о чём-либо, но с недавних пор всё изменилось… — её голос задрожал, и она замолчала, чтобы подобрать слова. — Теперь от тебя зависит не только моя жизнь.

Опережая вопрос, что это значит, Сюэ красноречиво сложила ладони внизу живота.

— Это шутка такая? — я провела ладонью себе по лбу и приложила её к одной из горящих щёк, думая, как быстро эта малолетняя и крайне тупая дрянь сменила тактику и теперь пыталась выкрутиться рассказами о своей трагичной судьбе и «вовремя» всплывшей беременностью. — «С недавних пор» — значит, что ты узнала не сегодня утром. Почему тогда говоришь об этом только сейчас?

— Я подозревала, но не была уверена, пока не подтвердил лекарь. Я думала сохранить это в тайне, опасаясь, что из мести ты мне навредишь, — Сюэ покачала головой, теперь смотря на меня с мольбой. — Прошу тебя, не говори Талталу, что всё знаешь. Если племянник пойдёт с этим к моему мужу, то он заберёт ребёнка, а меня вернёт отцу или продаст в рабыни.

— Какая чушь! — сказала я с отвращением. — Байан любит тебя…

…а меня ненавидит. Узнав о поступке своей драгоценной жёнушки, мой свёкор не только бы не отказался от неё, не опозорил, но и наоборот — надел бы ей медаль на шею.

— Если мой господин узнает, то сразу же выгонит меня после родов. Он не допустит ещё большего позора… Я заблуждалась на твой счёт и сейчас сожалею об этом. Я сделаю всё, что захочешь, даже на колени перед тобой встану, но не отнимай у меня ребёнка, не дай ему повторить мою судьбу…

Наблюдая, как корячась, Сюэ пыталась слезть со стула, я спросила:

— Что ты делаешь?

Сюэ грохнулась на пол, и мне пришлось подойти, чтобы её поднять.

— Мешок ты с картошкой… Ну-ка сядь на место!

Она пару раз всхлипнула, когда я убрала запутавшееся в её ногах одеяло и поставила на место упавший пуфик.

— Да не скули ты, и так тошно! — рявкнула я, аккуратно уложив её тощие перемотанные культяпки и продолжила ругаться: — Ребёнка приплела, мать приплела! Всю родню свою сюда ещё приплети!

Чем дольше я находилась в покоях Сюэ, продолжая с ней возню и чересчур затянувшиеся выяснения, тем сильнее было ощущение, что я всё глубже вязну в этом болоте из страданий, упрёков и унижений. Моя голова кипела от избытка событий, и поэтому какого-то определённого ответа на свою исповедь Сюэ так и не получила. Позвав с улицы одну из её служанок, я оставила её наедине со своими терзаниями, но свои унесла с собой.

Казалось, что я провела в гостях у Сюэ целую вечность, но времени на самом деле прошло немного, чтобы наши мужья вернулись домой или хотя бы отправленный на площадь воин принёс какие-либо новости.

Я прошлась вдоль небольшого пруда, сделала пару кругов вокруг беседки.

Мысль, что Талтал решил скрыть от меня такую серьёзную вещь, жгла меня изнутри, и я так же не могла не думать об объяснениях Сюэ. Говорила ли она правду или манипулировала, давя на жалость? Я не сильна в юаньских законах, но знаю, что попытка убийства женщин «подобного сорта» благородными карается не так значительно, как покушение на «высокородного» человека. Так уж ли страшен «позор», который её ждал, если бы об этом все узнали?

Байан — чурбан каких ещё поискать, но я полдня наблюдала за его неуклюжими попытками угодить жене и своими глазами видела, что безучастность его всё-таки ранила. Если его чувства к ней в самом деле глубоки, неужели он бы тоже отвернулся от неё, выгнал бы из дома мать своего ребёнка? Мой свёкор болезненно воспринимал всё, что касается угроз чести и достоинству своей семьи, поэтому покрывал подлости племянницы. Но одно дело, когда о провинности знал только он, другое — когда все вокруг. Сюэ ведь отравила меня из-за Талтала. Открытое напоминание, что сердце жены принадлежит другому, сильно бы ударило по его мужской гордости и самолюбию...

Пока я нервно бродила по закоулкам и размышляла, что делать и кто виноват, время подходило уже к вечеру. Едва солнце начало прятаться за вздёрнутой крышей, ветер зашелестел в весенней листве и на улице стало прохладно.

«Талтал… где же ты? Жив ли ты? Жив ли Байан?»

Озябнув, я пошла к Эрдэнэ узнать, не слышно ли что-нибудь с площади.

— Пока нет, — ответила она. — Этот мальчик из стражи ещё не вернулся.

Я кивнула, боясь, что если заговорю, то опять расплачусь. Нянюшка внимательно посмотрела на меня и взяла мои сжатые в кулаки ладони в свои.

— Не изводи себя так. Мой мальчик крепок и хитёр. Он вернётся живым. Даже не сомневайся.

Я снова кивнула.

— Ты ведь была у Сюэ. Она как там? — спросила старушка с целью меня отвлечь.

Я замешкалась на пару секунд, так как была не в силах и не в настроении говорить о жене Байана, и поэтому ответила коротко:

— Ноги пострадали. Видела, как её служанка уносила грязные бинты.

— Вот бедняжка… — сочувственно вздохнула нянюшка. — Эти ханьцы что, звери?

Эрдэнэ сказала что-то ещё, но я никак не отреагировала, снова «зависнув» в своих мыслях.

— …заварю, хочешь?

— Что? — я рассеянно посмотрела на неё.

— Чаю. У меня есть успокаивающие травы.

— Спасибо, одного чаепития мне на сегодня уже хватило…

Эрдэнэ прикоснулась ладонью к моему лбу.

— Ты не в себе, дитя моё… Пойди, приляг и отдохни.

Мой голос задрожал:

— Нянюшка, у меня мужа на глазах чуть не убили! Как я могу отдыхать?!

— Мы уже послали людей в помощь. Мы — женщины. Больше мы ничем тут не поможем. Осталось только верить в них, что они вернутся живыми… Пойдём, пойдём. Ты ведь и не ела сегодня больше ничего?

Провожая к себе, Эрдэнэ успокаивала и подбадривала меня, чтобы не распускаться самой. Талтал и Байан не появились и на следующее утро. Когда я засобиралась к нянюшке, то мне сказали, что её нет в покоях: «Почтенная госпожа с ночи проводит в молельной».

В Дайду не было православной церкви, мне негде было поставить свечу за здравие мужа и помолиться святым образа́м. Я сжала свой крест с медальоном до боли, надеясь, что Бог услышит не только Эрдэнэ, но и меня:

«Спаси и сохрани его. Верни его мне. Целым и невредимым. Я ни о чём не спрошу. Ни о Сюэ, ни о гребне. Ни о чём. Только верни его».