Хрупкие дети Земли (гет)

Давно уже ночь?.. Завтра ему предстоит сложный день, с массой встреч и непростых переговоров. Никто пока не хочет видеть в журнале Роджера Бейли серьезно большее, чем пошлое бульварное чтиво, непригодное даже для отхожего места.

Роджер поморщился от этой мысли брезгливо и не вполне отмахнувшись. И снова вернулся к тому, о чем непрестанно думал вот уже несколько часов подряд. Ему стоит воспользоваться информацией Блейка? Или... сомнений нет: если он сделает этот шаг, то обратного пути не станет. Его отрежет. Автоматически. Начнутся проверки, вопросы, допросы... вполне вероятно, даже следствие. Не игрушечное, а настоящее. Моника из влиятельной хозяйки ведущего модельного агентства превратится в подозреваемую. А после всех процедур... ее посадят в тюрьму? По его вине. В самом деле посадят в тюрьму? В настоящую, а вовсе не в игрушечную... Его Монику... Мо!

Тяжко вздохнув, Бейли одним глотком допил бренди. Боже, что же он делает... это же Мо! Он все еще любит ее?.. Да. Давней, но уже очень горькой любовью, которая никогда не была нужна Монике, и которая каким-то неясным образом еще сохранилась, даже против его собственной воли, в сердце.

...Господи, Мо, что же ты сделала?.. Я на многое закрывал глаза. Я терпел, когда ты закатывала скандалы, устраивала истерики. Я все это списывал на пылкость твоего нрава, я готов был ждать тебя обратно и многое терпеть, хотя бы в память наших прошлых, счастливых дней... Но это?.. Что это, милая? Шантаж, подлоги, грязные деньги? Склонение к проституции, — фактически, торговля людьми в ярком, присыпанном деньгами, фантике...

И, больше, больше всего, что его поразило... «неоднократное, — как сказал его знакомый следователь, хоть сейчас, по звонку Роджера, готовый открыть давно надлежащее к разбирательству во всей этой тошнотворной грязи, дело, — доведение до самоубийства».

Неоднократное? А скольким кратное?..

Мо?

Неужели это — ты?

Здесь, правда, речь о тебе?

Что с тобой стало, Моника? Что?!

Изрядно выпитый бренди не заглушает внутренний ужас и не пьянит, напрасно Роджер этого так нетерпеливо, свирепо ждет. Если бы речь шла о чем-то ином, что уложилось хотя бы в какие-то рамки разумности!.. Но это! «Доведение до самоубийства» означает, по факту, убийство. Неоднократные убийства, в которых виновна Мо. Его Мо!..

Еще раз вздохнув, Бейли уставился на телефон. Ну что же... Через несколько часов — новый день. Он воспользуется данными Блейка. Тем более, что Роджер за ним и сам на несколько раз все проверил. И поручил своим знающим людям то же, — проверить... Все оказалось правдой! И новый день, стоит Бейли сейчас позвонить кому и куда следует, станет началом ужаса для Мо. Пристрастные наблюдатели, вечная суть которых, — шакальи выходки, наверняка быстро и легко обвинят его во лжи, в подлоге или в навете. Найдутся, скорее всего, и те, кто встанет на сторону «бедной, оболганной женщины», и скажет, что вот так грязно неудачливый Роджер Бейли сводит счеты с бросившей его, успешной женой...

Пусть говорят. Они ничего не знают. Не знают того, что, уходя, он все, что было, оставил Мо. Агентство, дома, машины… А сам, на новом своем пепелище, занялся преобразованием бульварного, пошлого журнала. Да, у него пока всего прежнего нет… Ни капиталов, ни коллекции машин, ни яхты. Но это пустяки. Он все восстановит. И он постарается выдержать. Знали бы они, знал бы кто-то из них, как он чувствует себя сейчас! Речь идет о Мо, о его Монике! Если бы все они знали, как ему это мерзко и больно. Пойти против нее, посадить в тюрьму! Он не хочет, не хочет этого делать! Нет! Но... при всех фактах, которые теперь известны, принимать во внимание голос сердца он не имеет права. Потому, что в нем, в Роджере Бейли, еще жива причудливая категория под названием «совесть». И та «старая» мораль, за которую Моника его высмеивала. Может быть, даже из-за нее Мо его и бросила. В совокупности других причин. В любом случае, руководствоваться личными мотивами в подобной ситуации он не может.

Роджер хмыкнул, плеснул еще бренди. Интересно, эта мысль — отговорка, чтобы не чувствовать себя виноватым за то, что он собирается сделать с Мо? Или это — его настоящее, правдивое мнение?.. А может, ответить на этот вопрос — не так важно? И суть всего происходящего ужаса заключается лишь в том, что в сегодняшней Монике он не видит и уже не находит ни одной черты от той Мо, что когда-то заворожила его своей красотой и жизнелюбием...

* * *

От резкого хлопка Уильям вздрогнул, прищурил глаза и немедленно повернулся на звук, вправо. Входная дверь вынесла Аву Полгар на вечернюю улицу. Настроение девушки, — если судить по крику «как вы мне все надоели!» и по тому, что происходило дальше, — вряд ли можно было назвать радостным.

Ава на мгновение замерла у края верхней ступени. Еще несколько секунд ушло на разглядывание цветочного букета, оставленного на крыльце. Резко вскинув голову, девушка прочертила взглядом расстояние от своих ног до двери. Да, так и есть. Она так быстро, не глядя, выбежала из дома, что едва не раздавила цветы. Но даже это осознание не замедлило последовавший за тем гнев. Схватив букет пышных хризантем, — в летнем, медленно густеющем вечере их белизна была очень отчетливо видна Уильяму, сидевшему на ступенях у своего дома, — Ава, как и много раз за все предыдущие дни, в которые она то и дело выбрасывала извинительные подарки Блейка, подбежала к большому мусорному баку, установленному в стороне от подъездной дорожки, и швырнула в него, — почти как в надоевшего, изрядно попортившего ей нервы поклонника, — цветы. Бак, за неимением слов, и от банального неумения говорить, послушно и глухо подавился очередными цветами. С легким шорохом, отчетливо слышным андроиду, хризантемы, ударившись о дальнюю, внутреннюю стенку бака, сползли и послушно легли, став не у дел, как и весь остальной мусор, собранный в нем.

По лицу Блейка закривилась усмешка. Успев задеть только левый край его губ, она изменила и без нее заточенное тревогой лицо андроида не в лучшую, еще более суровую, острую сторону. Яркие глаза блеснули насмешкой да грустью и спрятались в темноте.

Уильям все заметил и отметил. Значит, не только с цветами от него Ава Полгар обходится подобным образом. И значит, есть кто-то еще, кто дарит ей цветы. Свидетельство тому — эти хризантемы. Он бы никогда, — ну, хорошо, только в крайнем случае, за отсутствием другого варианта, — не выбрал бы для Авы такие. Размышления подобного рода занимали Блейка: стоило подумать над тем, кто бы мог быть этим тайным, летним Санта-Клаусом. Хотя... вряд ли здесь есть что-то, вернее, кто-то, сложный. Андроид на мгновение жестоко улыбнулся, но положения не изменил. Он все так же сидел на ступенях крыльца, и задумчиво, поглощенный каким-то серьезным размышлением, неясно рассматривал то свои руки, сомкнутые в легкий замок и зависшие над темной, — с лентой сочной, ярко-зеленой травы, — землей, то...

Уильям даже не мог дать себе ясного отчета в том, на что все это время смотрел. Конечно, он на что-то смотрел. Но не фиксировал это четко, ни сознанием, ни взглядом. Блейк прекрасно слышал, как Ава вернулась к двери, верно, собираясь уйти. Но отчего-то передумала, осталась на улице, в быстро спустившейся на них темноте, переполненной стрекотом и песнями невидимых птиц, шумом близких волн и криками детей, бегавших по пляжу.

Едва заметно повернув запястье, Блейк взглянул на часы. Уже поздно. Еще несколько минут, — буквально наперечет, на один-два-три, — и вся эта дневная жизнь с чуть заметными следами прошедшего, знойного дня, окончательно прекратится. Крики смолкнут, дети уйдут домой. Радость, беззаботность и смех, причудливо отраженные пока еще в остатках птичьих песен и в удивленных, как будто самим себе и своему умению петь, перекликах птиц, окончательно смолкнут. Останется только океан. Огромный, никогда не спящий, безбрежный. Уильям, скорее всего, будет и сегодня с ним.

Сначала он послушает его с расстояния, прямо отсюда, от дверей дома. Потом поднимется, медленно вытянет вверх свою, как это часто и не оригинально про него пишут, «внушительную, атлетическую фигуру», и бесцельно, никуда не спеша, пойдет прямо к волнам. Не закатывая светлых, летних брюк, он зайдет в прибрежную пену. А потом все дальше, в глубокую, бурую воду. Она окатит его вечным холодом, собранным ею со всей земли, и, может быть, ему станет легче. А, может быть, нет. Но в любом из этих двух случаев он улыбнется.

Так всегда.

Как всегда он привык.

Погладив ладонью новую, наступающую на него со спины, волну океана, он медленно выйдет на берег. Неторопливые и беспокойные, быстрые и нестройные, мысли вернутся. Они будут обо всем сразу и ни о чем отдельном, конкретном. Операционка наверняка, — если он продолжит прогулку... а он продолжит прогулку, — опять зайдется системными предупреждениями, которые Уильям, иронизируя над ней, как-то назвал «криками», и станет писать и сообщать ему, чтобы он «все это» прекращал и шел, чтобы согреться, домой...

Блейк вряд ли пойдет. Не из упрямства. А потому, что это теперь все равно. Одной мелкой погрешностью и «вредностью» больше, одной меньше... Какая разница? Где-то в эти минуты, может быть, снова мелькнет в нем острое, болезненное, полное страха и пограничного испуга воспоминание: вот он оглядывается на воде, ищет Аву. А ее нет. Она — в этом океане. Ушла под воду. Тогда Блейк примет не слишком разумное, но единственно возможное решение. Он выберется на берег с едва не утонувшим Диего, быстро, какими-то криками, всплесками и рывками слов, попросит людей на берегу присмотреть за ним, а сам вернется в океан. Ему предстоит отыскать в этих бесконечных водах Аву Полгар. Он найдет ее. Но... уже на том, или еще на этом свете?.. Это будет неясно в первую секунду. Сначала ужас проглотит его с головой, все смешается, восприятие реальности даст сбой. Он, андроид, призванный быть самым точным и безэмоциональным, почувствует то, что, по мнению людей, чувствовать не может и не должен: как теряется между небом и землей... Воспоминание пройдет в его памяти быстрыми отрывками и вспышками, — в них все еще так громадно много волнения!.. — и снова затеряется на своей глубине. Чтобы, — как знать? — потом снова прийти к нему. И помучить. Или на месте этого воспоминания объявится другое? Какое?..

В целом, это не важно, а кое-что так и вовсе известно точно: другое воспоминание, тоже, с большой вероятностью, будет про Аву Полгар. И тоже такое, от которого ему станет и мучительно, и снова больно. Не по себе.

Таких мыслей и воспоминаний у Блейка полно. Он вообще весь сшит из подобных воспоминаний. Про себя одного, про них... Клетки, обрывки неба за высокой решеткой камеры, мгновение, когда избитый, цепко хватаешь сознанием настоящий момент, и чувствуешь, знаешь, что он — последний, что вот, сейчас, соскальзываешь в обморок, в абсолютную тьму. Но все, что ты, такой сильный, красивый и высокий, доведенный до отупляющей боли, до «скотского состояния» можешь с этим сделать… ничего. Уильяму удивительно это и странно, но радостные моменты их прошлого теперь тоже подернуты сожалением и печалью. Хотя Блейк ни одно из них никому, ни за что не отдаст. Он...

Андроид поднялся, собираясь уйти к океану. Но слезы Авы Полгар его остановили. В том, что она, сидя на крыльце своего дома, о чем-то плачет, у Блейка сомнений не было. Но, даже не сомневаясь в этом, он застыл в нерешительности. Первый, безрассудный порыв требовал, чтобы Уильям подошел к ней, «принял участие» и помог. А второй, имя которому «опыт», был настроен весьма скептично и просто спрашивал: а ты не устал?.. Ведь получится все, как и прежде. Она ничего не скажет и не откроет. Только снова оттолкнет, замкнется в молчании.

«Ну и пусть», — отвечая второму, как и своему сомнительному покою, который уже потерял надежду, что на него вообще когда-то обратят внимание, мысленно сказал Блейк. И пошел к Аве.

— Добрый вечер, Ава Полгар.

Уильям остановился напротив девушки. Быстрого, цепкого и всегда внимательного взгляда было достаточно, чтобы заметить все огромное напряжение, под которым она сжалась, сидя на ступени. Звук его голоса, кажется, все только усугубил: Ава вздрогнула, сжалась сильнее, мысленно, должно быть, жалея, что ей некуда спрятаться, или досадуя на то, что с ней нет плаща-невидимки.

Ответа не последовало, и Блейк, не спрашивая, сел рядом с девушкой, снова, как и прежде, у своего дома, сцепляя руки в неплотный, легкий замок. Эти замки выглядели, на внешний взгляд, неотличимо. За одним, не сразу заметным «но». Тот, первый, у его собственных дверей, был сцеплен и сплетен незаметно для самого андроида, — в глубокой задумчивости и от нерадостных мыслей. Этот же, новый, был сделан только для видимости: за непозволением обнять Аву, — чего Блейку очень сильно хотелось, — руки, все же, надо было как-нибудь пристроить, «прибрать». Вот потому и пришел на помощь снова, этот же самый замок.

— Что случилось?

— Не думай, что я тебе скажу, — задумчиво и растерянно, не слишком пылко для такой фразы, ответила, после некоторой паузы, Ава.

Появления андроида она не ожидала. А он, как назло, пришел. И Ава не успела против этого что-то придумать, она не успела даже внешне собраться. От звука его голоса у нее ком подошел к горлу. И если бы Ава сейчас на Блейка смотрела, то точно бы не сдержалась. Заплакала бы наверно, полезла с объятьями... Нет, пусть лучше так. Нужно помнить, что все теперь в прошлом. Он предал ее. А это дикое желание коснуться его, обнять... оно скоро пройдет. Надо только дождаться, перетерпеть. К тому же, а что будет потом? Девушка усмехнулась сквозь слезы. Какой-то замкнутый, нелепый круг: она не может простить Блейка и не может быть без него. Что с этим делать, как поскорее пережить?..

— Не думаю, — с тихим вздохом отозвался Уильям, разглядывая профиль Авы, — но, все-таки, скажи. Говорят, так становится легче.

— Кто говорит?

Вопрос прозвучал громко и резко. Волнуясь под взглядом Блейка, Ава злым рывком накинула на голову капюшон большой, темно-серой, похожей на графит, толстовки.

— Люди, Эви... простые люди.

Уильям протянул Аве белоснежный, идеально выглаженный платок. И терпкая, теплая волна его одеколона снова окутала ее. Легкая, незримая, слишком знакомая, полная прошлых воспоминаний.

— Не смей набиваться мне в друзья!

Скинув капюшон, Ава со злостью, прямо взглянула на Блейка. И, кажется, зря. Слезы никуда не ушли. Они душили ее, хотели, чтобы она, наконец, откровенно заплакала. Просто потому, что ей тяжело и больно. И потому, что несмотря на всю злость, обиду, унижение и ревность, она, как прежде, очень любит Уильяма. И любит, кажется, еще сильнее. И это мучает, ранит, раздражает ее. А что со всем этим делать? Ава Полгар просто не представляет.

Уильям горько улыбнулся, продолжая наблюдать за девушкой. Тепло того взгляда, каким он смотрел на нее, стало физически ощутимым. И едва выносимым. Ава, верно, хотела произнести еще какое-нибудь горячее, непременное к исполнению со стороны Блейка требование, но звонок мобильного остановил ее. Раздраженно отклонив входящий вызов с неизвестного номера, она спрятала телефон в карман.

— Кто-то настойчиво надоедает тебе? Что за «неизвестный номер»?

— Ты, — перебила его Ава. — Ты мне «настойчиво надоедаешь»!

Она ждала протеста и возражения. Но Блейк все время вел себя не так, как она ожидала.

— Что? Что ты так смотришь на меня? Молчишь?

В тоне Авы послышались издевка и требование ответа. Эта заточенная, обоюдоострая жестокость больно ранила обоих. Но вида о том никто, — так теперь у них это водится, — не подал. Взгляд Уильяма, обращенный к Аве, полный тоски, тепла и сожаления, не изменился.

— Если тебе нужная моя по...

— Мне не нужна твоя помощь! Ни в чем!

Андроид кивнул, словно ожидал именно этого. Немного помолчав, он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я получил от Роджера Бейли ответ. Я отправил ему все, что нашел на Монику и Миллер. Их совместные дела, интриги, серые схемы, шантаж, теневые доходы... Я не ожидал, но Бейли поступил очень смело: он не стал заметать под ковер эту информацию о Миллер, найти которую он меня как-то просил... Дал ей ход. Теперь, в Сан-Франциско, речь идет о возбуждении целой серии уголовных дел против Моники и Миллер. И сейчас, по сообщениям Рождера, в редакции газеты, где работает Миллер, и в офисе модельного агентства, которое ведет Моника, проводят следственные проверки. И Миллер, и Моника отстранены от своих должностей и взяты под арест.

Ава ни разу не перебила Уильяма. А после всех его слов долго молчала.

— Зачем ты мне все это говоришь? Сам доставай свою девушку из тюрьмы!

Уильям покачал головой, словно спрашивая мисс Полгар, как она и теперь, после такой информации, может быть настолько упрямой?

— Миллер — не моя девушка! Ты — моя девушка! И люблю я тебя! А говорю все это затем, чтобы ты знала: Миллер больше тебе не навредит, не помешает. Она не станет писать о тебе гадости!

Ава рассмеялась.

— Ты пожертвовал своей «Дженни», чтобы снова подкатить ко мне? Я правильно понимаю?

Уильям поморщился от слова «подкатить» и отрицательно покачал головой.

— Нет, не правильно! Во-первых, Миллер я не жертвовал. Потому что меня с ней ничего не связывает!

— Смотри-ка, как ты старательно теперь называешь ее «Миллер»... не «Дженни». А что не так с Дженни? Зачем ты отдал ее под суд?

— Потому что она навредила тебе. И потому, что так правильно! Пусть отвечает за все, что сделала.

— Нет-нет-нет, мой милый! — Ава, приставила к груди Блейка указательный палец. — Это ты! Зачем ты во всем винишь ее? Ты сам повелся на все это дерьмо! Поиграл с девушкой, а теперь в кусты?.. А, впрочем, твое дело, разбирайся сам! Только я напомню, что когда, как ты говоришь, Миллер «вредила мне», ты против этого, кажется, не возражал. Ты не выступал тогда против ее слов и статей обо мне! А теперь?.. Что случилось?

— Я выяснил, что она приезжала сюда по заданию Моники, чтобы намеренно навредить мне и тебе! Специально, за деньги! Моника зла на меня за уход из агентства, и она бы ни перед чем не остановилась, чтобы...

— Какой ценный сотрудник! Уильям Блейк! А я, что же, снова — разменная монета?!

— Как же ты ошибаешься, Ава Полгар! Я давно знал, что Миллер ведет, по указанию Моники, грязную игру. И я собирал об этом материал. Чтобы в нужный момент поймать Миллер. Это и был мой способ выступить против того, что она о тебе писала. Я хотел помочь тебе больше. Делом, а не просто словом. И... я в любом случае... В конечном счете, это именно Миллер по указанию Моники писала статьи от имени Аллеса! Все те ужасные статьи о тебе! Я на этом и хотел ее поймать, но не успел, она меня обошла!

На словах об Аллесе всякий смех и малейшая ирония мгновенно сошли с лица Авы. Несколько долгих мгновений она растерянно, еще не понимая до конца все детали открывшейся игры, смотрела на Уильяма. Потом отвела глаза в сторону, вниз, огляделась вокруг. Голова от острого волнения начала сильно кружиться.

— Я буду у себя, — шепнула девушка совершенно потерянно. — Пока.

Как только Ава ушла, Уильям вернулся к себе. Происходило что-то, чему он не мог дать полного объяснения. Ему показалось, или сейчас, в лице Авы, в том, как она смотрела на него... Это шанс? Тот самый шанс?!.. Только бы не ошибиться, только бы не упустить! Он правильно понял? Он правильно ее понял? Уверенности нет... Слишком часто в последнее время он крупно, недопустимо и жестоко ошибался в отношении Авы Полгар. И платил за эти свои ошибки слишком высокой ценой. Пожалуйста, пусть это будет правда!.. Пусть он будет прав в своих предположениях о том, что сейчас, в ее, еще немного раздраженном, но растерянном и ранимом взгляде он прочитал все верно...

Наблюдая слишком сильное эмоциональное возбуждение, сплетенное из самых разных и противоречивых оттенков, операционка затребовала от Блейка успокоения. Конечно, напрасно. Очень сомнительно, чтобы он, пребывая в подобном состоянии, был способен на спокойную, сбалансированную и разумную реакцию.

Выхватив сонного Хэма из террариума, андроид стал расхаживать с ним на руках по гостиной. Произнося какие-то обрывки фраз вслух, он вдруг резко замолкал, останавливался, осматривал взволнованным взглядом притихшую за ним гостиную и снова начинал ходить, подобный беспокойному, высокому маятнику.

Мыслей и самых разноречивых эмоций у Блейка было так много, что большая часть всей его энергии уходила лишь на то, чтобы «принять» их, как входящие сообщения... Понимая заранее, чем именно это грозит, ОС начала выстраивать защитные барьеры для большей экономии оставшейся в андроиде энергии.

Наконец, бормотания, восклицания и хождения Блейка закончились, оборвались. И сытый, наглаженный, встревоженный и снова успокоенный мерной ходьбой хозяина хамелеон был возвращен в свое пристанище.

Оставив Хэма в террариуме, Уильям спустился из спальни вниз, зашел в кабинет, сел за письменный стол, отодвинул подальше пресс-папье, бутылку с водой, подставку с листами для записей, — хотя все это ему никак, на самом деле, не мешало, — и, внимательно рассмотрев остроконечное перо (рука не поворачивается обозвать эту элегантную и утонченную принадлежность для письма «ручкой»), принялся писать от руки, — как он заранее ожидал, — очень длинное и чрезвычайно подробное письмо.

На самые обстоятельные письменные объяснения, адресованные, конечно же, мисс Полгар, у Блейка ушло четыре часа. Несколько раз за это время он, не удовлетворенный какой-нибудь деталью в письме, — неудачным словесным оборотом или неточно подобранным словом, — рвал и комкал исписанные листы. И начинал заново. Наконец, в истечение первого и в начале второго часа, черновик письма был готов.

Уильям перечитывал его хмуро, слишком серьезно и сосредоточенно. Немилосердный, строгий взгляд медленно шел по исписанным листам, вновь и вновь просматривая и проверяя каждое слово на соответствие той мысли, которую он хотел донести до Авы предельно честно и четко..

В ходе очередной вычитки черновика, — от которой в Блейке взмолилась о пощаде даже терпеливая ОС, — он занес руку над белоснежным листом, собираясь, верно, вычеркнуть неугодное слово. Но остановился. Рука с зажатым в ней пером, — перо Уильям Блейк, конечно же, держал правильно... это, впрочем, было не всегда так, но, стоило андроиду это за собой обнаружить, как он настойчиво и методично себя переучил, — замерла над безупречным, превосходного качества листом, над четкими, ровными линиями бегущих слева направо слов.

Отведя руку в строну, Блейк поднял голову вверх. Мысленно он пробовал заменить одно слово на другое, думал о том, какое, все-таки, из них лучше... Нет, не менять. Все верно! Надо оставить так, как есть.

Пройдя придирчивым взглядом две заключительные фразы, Уильям снова остановился. В этом письме точно все? Все, что он хотел сказать?.. Пожалуй, да. Письмо, конечно, лишает ценности непосредственно живого и личного общения, но... Ничего. Он передаст Аве Полгар свое объяснение сразу же, сейчас же. Это и будет, хотя бы короткой, но личной встречей.

Ничего, Блейк, не унывай! Тебе нельзя. Приободрив себя этой мыслью, отданной как приказ, Уильям, залпом выпив полный стакан воды, без промедлений начал переписывать письмо на чистовик.

Оно и в самом деле выходило очень подробным и объемным. Прочитает ли его Ава Полгар до конца? Поверит ли ему? И... что скажет после? Нахмурившись, Блейк отбросил эти, в данный момент неуместные, мысли. Сейчас не время, слишком рано об этом думать. Лучше еще раз проверить, перечитать... Он точно все написал? Все детали тех дел, которые были ему известны и водились за Моникой и Миллер?...

— Ничего нельзя упустить, — сосредоточенно, едва слышно, шептал Уильям, выводя слово за словом.

Если бы Ава видела Блейка сейчас, если бы знала, каким желанием, какой жаждой горело в нем его личное требование к себе, — все объяснить, сказать только правду! — она бы, верно, во многом уже простила его. Но Авы здесь, рядом с ним, не было. Она не видела и не знала, каким горьким, каким жестоким огнем горел его взгляд. Как растягиваясь, ломались в сухую усмешку губы, когда Уильям снова и снова, нашептывая себе слова из черновика, и выводя их затем на чистовой бумаге, наблюдал, словно сквозь написанные им же строки, то, о чем говорил, что знал не понаслышке, и что сам, отчасти, испытал.

«Милость» Бейли.

Ее искреннее изумление его отказу.

Ее ярость и злость... затем — методичная, долгая ненависть, ведущая к рассчитанной мести.

Он посмел отказать ей. Во всех смыслах. И когда сказал об этом лично, в лицо, когда увидел ее, только в первую секунду растерянный неожиданным сообщением взгляд, отчетливо понял: она ему этого не простит. Тогда, должно быть, Миллер еще не была найдена Моникой как средство. Не была использована.

Но время шло, удивление Бейли стало местью, за отправлением которой, — как за милостью, — еще бы надо, дорогой Уильям Блейк, очередь выстоять... И все это — за личное право, взятое Уильямом самому себе. Право простое, — быть и остаться свободным. На всех этапах и уровнях. Даже на уровне тела. Нет, он ни его, ни себя не превозносит, но...

Урок о свободе выучен им в пытках настолько крепко и точно, что соблюдение личной свободы для него, — в отношении самого себя, — превыше всего. Не будь его, этого выученного наизусть урока, не будь в Уильяме любви к Аве и всего, чему он, осознанно то было или нет, научился у мисс Полгар, Блейк наверняка бы вступил в сделку с Моникой. И неплохо провел бы время, и взял бы немало денег, прочих и разных, иных выгод для себя... Но — нет. Этот вопрос, был изначально решен и закрыт. Задолго до того, как Моника захотела попользовать для себя или в иных своих интересах такого красивого мальчика.

...Уильям и и про это Аве честно написал. Он вообще обо всем написал. Опасаясь того, что будет выглядеть ее глазах самовлюбленным, пустым болваном, трясущимся над эффектом от своей внешности, и над своей, так называемой, «красотой», он, тем не менее, рассказал о том, что до сих пор считал верным: все это поведение Моники, — ничто иное, как месть за отказ переспать с ней. А что касается Миллер... В этой части письма, избегая излишних, буквально физически душивших его эмоций, Уильям старательно придерживался только перечисления фактов. Эмоции — вон! Факты, и только! Самое их простое и точное перечисление скажет гораздо больше любых эпитетов. Ава очень умная, она поймет. А если захочет подтверждения написанному, — он все готов подтвердить. Без «наговоров» и оскорблений в сторону Миллер. Просто и четко подтвердить все, о чем написал: начиная с того, что все статьи, выпущенные в печати за именем Аллеса Гудвина, — ее рук дело, и заканчивая тем, что совместные, неприглядные дела Миллер и Моники именно такие, как он о них пишет.

Заключительная часть, в которой Блейк в бессчетный раз просил Аву о прощении, далась ему особенно медленно и тяжело. Это было настолько личным и таким важным, что Уильям в этой части письма еще дольше раздумывал над каждым словом, над каждой, его красивым почерком тщательно выведенной, фразой. Но и здесь он остался честен. С Авой и с самим собой. Все написанное не выставляло его в выгодном свете, и вовсе не добавляло ему очков, но... так будет лучше. Даже если Ава не сможет его простить.

Уильям часто и тяжело вздыхал, переписывая эту часть письма. Тревожный взгляд его снова и снова шел по написанным ранее словам. Вглядываясь, вгрызаясь в них, он будто требовал от букв и от слов еще, еще большего... Еще большей, незримой помощи, еще большей, предельной честности! Больше той, что они уже могли дать.

«...Я жду тебя. И я буду тебя ждать. Тебя и твоего решения. Не выставляя выгодно для себя, в ожидании твоего прощения, факты, я пишу все откровенно и честно. И если быть честным с тобой до самого конца, то я не слишком верю в то, что ты простишь меня. Отсутствие моей физической измены не изменяет того предательства по отношению к тебе, которое я совершил и допустил. Прости, что не сразу все это понял и осознал. Я бываю очень, как-то непроходимо, глуп. И самовлюблен. Это меня тоже не извиняет, но...

Эви, я очень, безумно люблю тебя. Я не знаю, какими словами до конца это выразить и передать. Да, помню, я читал тебе стихи. Почти все — о любви. Но и они, признанные в мире классикой, ничего не объясняют. Я никакими словами не могу передать то, как люблю тебя. Как восхищаюсь тобой. И как благодарю тебя. Не только за все наше безумное счастье, и не только за ту любовь, что у тебя ко мне была. Но, прежде всего, за то, что ты изначально спасла меня. Буквально, физически, своим решением и делом. Никто и никогда, кроме тебя, не делал такого для меня. Ты ничего еще не знала обо мне. Не знала даже, кто я такой. Андроид? Ну и что? Какое тебе могло быть до этого дело? Но ты... тот твой взгляд, которым ты смотрела на меня... Ты увидела, распознала во мне — меня. Не робота, похожего на человека и созданного для выполнения команд, но того, кому было очень больно, и кто просто очень хотел выжить и жить. Как бы смешно это ни звучало... И даже если ты не простишь моего предательства и меня, я всегда помню и буду помнить, как ты тогда смотрела на меня. Как ты ответила мне. Как ты, наверняка опасаясь меня, меня же спасла. Я никогда, до конца моей жизни, этого не забуду. Ни этого, ни того, что и саму эту жизнь, во всем ее удивительном многообразии, ты мне подарила. И ты полюбила меня. Истинно, своим чудесным, измученным, благородным и добрым сердцем. Я сейчас все чаще думаю, что, даже с учетом всей моей любви к тебе, я мало это ценил. И за это тоже, прошу тебя, прости меня.

Спасибо, mia estrella, за жизнь, для которой ты меня спасла, и которую ты мне так щедро, без раздумий и без оглядки, подарила. Я безумно люблю тебя. И я горько виноват перед тобой. Я не знаю (ты мне об этом не говорила), но я могу предположить, что теперь, после моего предательства, ты сомневаешься во всем. Во мне, во всем, что было у нас, между нами. На это я могу сказать только одно: с тобою я никогда, ни минуты не играл. Я играл только с Миллер. И совершенно ошибся. Но с тобою я был всегда, пусть иногда неправым и вспыльчивым, но честным.

Ты не веришь сейчас мне, сомневаешься во мне. Наверное, думаешь о том, а можешь ли ты после этого предательства снова довериться мне. Так и должно быть после того, что я сделал. Я заигрался и за то поплатился. Прости, что не прислушался к тебе, не понял и не осознал того, о чем ты мне говорила и предупреждала. Я никогда не ставил на кон твои чувства. Хотя, должно быть, ты именно так на это теперь смотришь и так это выглядит. Я ошибся не потому, что я хотел сыграть на твоих чувствах, и не потому, что плохо сыграл на твоих чувствах, но я ошибся потому, что, заигравшись, был очень самоуверен, наивен и глуп. Я был уверен, что выиграю у Миллер. Но я никогда, никогда! — услышь меня, пожалуйста, моя Эви! — я никогда не хотел и не намеревался играть тобою или твоими чувствами. И если это вышло и выглядит так, если случилось это мое предательство, то только по одной, банальной причине: умный с виду андроид оказался очень самоуверен и глуп. Прошу, Эви, прости! Я очень сожалею о своей глупости и ошибке.

...Я предал тебя не из расчета или холодного намерения, но лишь из моей слепой, безоглядной, самонадеянной и горячей глупости. Прошу, поверь мне. В моем отношении к тебе никогда не было расчета. В моей любви к тебе слишком много горячего чувства, чтобы можно было сказать о выгоде. Этого чувства к тебе так много, и оно всегда сильнее во мне даже моего рассудка.

Вот почему порой я был так непоследователен и ревнив. Вот почему реагировал детски, когда и речи не шло о том, что ты встречаешься с кем-то другим. Вот почему я, как только понял (поздно!), что, на самом деле, люблю тебя, так сильно, несносно и снова глупо ревновал тебя. Я ничего не мог тогда с собой сделать. Прости меня! Любовь к тебе открылась для меня внезапно. Тогда, когда ты уже уехала из Пало-Альто. Я остался один. Я был абсолютно свободен. В движении, в перемещении, в желаниях, покупках, поездках... Но одним вечером, смотря из Пало-Альто на весь этот мир, впитывая его красоту и свет, все его контрасты, тени и противоречия, я вдруг почувствовал и понял, кто и что незримо, все это время, прошедшее до настоящего момента, постепенно, день за днем,и шаг за шагом, стал составлять для меня главную прелесть, загадку и удивление, пленительную и непередаваемую красоту этого мира.

Ты.

Только ты, моя Ава Полгар.

Моя настоящая жизнь началась с тебя, с нашей встречи с тобой. Что, само по себе, уже — награда, так много! Но все сложилось гораздо изумительнее, чем я мог когда-то для себя предполагать: я тогда вдруг ясно понял, что люблю тебя. И хочу тебя. Со всеми контрастами и чертами, что есть, что только могут быть в тебе. Благодаря тебе я остался и снова начал жить. Благодаря тебе я стал узнавать, что такое чувства, любовь. Ты все для меня изменила, именно ты!

Никогда до встречи с тобой, о которой я не смел там, в той клетке, даже помыслить, я о таком и мечтать не мог. Ни о такой жизни, какую ты мне открыла, ни о такой любви, какую ты мне дала. Ты значишь для меня слишком много, чтобы я мог изменить тебе или осознанно предать тебя. И не было в моем поступке ни физической, и никакой другой измены. Не было в нем и рассчитанного предательства. Одна слепая, слепая глупость. Я так страстно увлекся идеей поймать Аллеса, что не заметил, как в этой погоне Миллер подловила, обошла меня... Ты не обязана прощать меня. И я не могу (а даже, если бы мог, то не стал) заставить тебя. Я только прошу тебя. Эви, любовь моя, прости меня. Прости мою неосмотрительную глупость, прости мое слепое, слишком сильное увлечение (как опять ты была права!) той идеей: изловить Аллеса... Погоня, самоуверенность и азарт ослепили меня, лишили осторожности, прежней рассудочности, ума. И привели к тому, что, выходит, я смеялся с Миллер тогда над тобой!.. Я предал тебя!.. Нет, Эви, не прощай меня!».

Последняя фраза была написана каким-то неровным отрывком, словно ее вырвали из автора против воли. Она зависла на листе одна и — одиноко, оторванная расстоянием белого листа от всех других, и написанная с явным и сильным нажимом: перо, конечно, было острым, но чтобы так рвать бумагу... А лист в окончании этой фразы был именно порван, продавлен острием пера насквозь. Восклицательный, заключающий фразу знак, — точнее, его верхнее начертание, над точкой, — было почти потеряно, не видно. Из всего этого, по всем, сложенным вместе чертам, выходило зрительно, осязаемо и очень точно понятно (хотя бы примерно или отчасти), какие сильные чувства владели Блейком, когда он дошел до этого банального решения в письме.

Что же касается самой заключительной фразы, то была в ней еще одна примечательная черта. Написанная, словно сквозная, она отступала вниз от всего остального текста на несколько, больше нигде, во всем этом письме, не встречающихся, пустых строк, и срывалась, летела вниз. И если бы кто-нибудь, кроме непосредственно Уильяма, мог сравнить черновик и оригинал письма, то увидел бы, что не только этой последней фразы в черновом варианте не было, но и что вся невыносимая горячность заключительных фраз, — это все тоже то, чего не было.

Должно быть, именно по данной причине письмо стало жечь ему руки. И Уильям, в мгновение сорвавшись, выбежал из дома и, оказавшись у двери Авы, скорее сунул плотный, белый конверт, в который было запечатано письмо, вниз. А конверт, словно намеренно, застрял в нижней щели. И педантичный, почти всегда до одури аккуратный Блейк, встал на колени и наклонился к самой земле, с усилием проталкивая его за внешнюю часть входной двери.

И только тогда выдохнул.

Все.

Выходило точнее некуда, что обратного пути больше нет. Да он и не хотел его. Уильям думал и терзался теперь о другом: Ава Полгар прочитает письмо? И если так, то как скоро? И что, что и когда она скажет?.. Ответы на эти вопросы, конечно же, были ему неизвестны. Но чтобы хоть как-то поторопить их, а, вместе с тем, и сам ход событий, он громко и отчаянно зазвонил, застучал в дверь.

Ему никто не открыл. Ни Ида, ни сама Ава. Закинув голову в небо, Блейк молниеносно подумал и решил залезть в окно, — всего лишь второй этаж... Было невыносимо вот так теперь, только стоять здесь и ждать! Но... вряд ли такому его появлению будет рада Ава. Он сделает только хуже, и тогда она точно...

Отменив порыв скалолазания, Блейк опустился на землю, снова заглянул в нижнюю дверную щель. Надо, надо проверить!.. Операционка его несколько, совсем чуть-чуть, вразумила: сказав андроиду устало «да там оно, там!», имея ввиду, конечно же, письмо, она кое-как упросила его больше ничего не делать и просто пойти домой. И если ОС радовалась, что андроид выполнил ее просьбу, то сам Уильям был измученно счастлив, по меньшей мере, одному: он оставил письмо для Авы Полгар. Именно сейчас. Потому что позже, с учетом заключительных фраз, которых не было ни в одном из черновиков, у него вряд ли бы хватило на то и сил, и смелости.

* * *

Время шло и ускользало, а Ава Полгар все еще молчала. Она не отвечала ни на звонки (телефонные и дверные), ни на сообщения... ни на что. Ждать было невыносимо и тягостно. Но нужно. Много раз за прошедшие сутки Уильям порывался просто прийти к ней, открыв входную дверь так и оставшимся у него ключом, но... это не подходило, было неправильно. Можно, конечно, так сделать. Если только он не намерен мириться с Авой. А он...

Почти все эти сутки, за краткими перерывами, Уильям провел, можно сказать, на улице. И, что странно, Авы он ни разу не заметил и не увидел. Подозрение о том, что «здесь что-то не так», уже давно точило его изнутри. Но Блейк не давал ему хода: увлеченный только одной идеей письма и дальнейшего объяснения с Авой, он, как это часто с ним стало происходить, мог все понять превратно. И, во избежание этого, андроид, хоть и с большим трудом, но уговаривал себя еще подождать. Ведь не может же случиться так, чтобы она вовсе ему, никак, ничего не ответила? Да, она зла на него, но не равнодушна. Хотя... злость — это тоже отсутствие равнодушия. А Блейк, понятно, не этого ждал и хотел. И все же...

ОС вторила его заключениям, идущим от разума, и коротко советовала постараться набраться как можно большего терпения и ждать, ждать, ждать. Ей, впрочем, было легко говорить: она, хотя и была операционной системой андроида, в его эмоции и чувства никак не включалась. И потому рассуждать о разумности и об ожидании ей было легко, не трудно. Другое дело — сам Блейк. Никаких особых дел в эти дни, как назло, у него не было. А те немногие, рутинные задачи, что оставались, не могли и не отвлекали его от главной заботы.

К вечеру второго дня, который, как и первый, прошел в молчании со стороны мисс Полгар, Блейк не выдержал. Оставив свой дом, превращенный в зал ожидания, он пошел к Аве. Правда, заранее захватил ключ от ее двери. Ничего, он вполне владеет собой! Он просто придет и прямо спросит, прочитала ли она письмо. Только и всего. Ничего, ничего страшного, он совсем не волнуется, он полностью следит за собой, и всего лишь хочет ясности!.. Старательно сажая на цепь то и дело рвущуюся из него тревогу, и повторяя самому себе требование быть спокойным и говорить тоже спокойно, Уильям нажал на кнопку дверного замка.

Тишина.

Еще один, теперь долгий, звонок.

Ничего.

Несколько четких, громких ударов дверным, позолоченным молотком по золотой пластинке, закрепленной на двери.

Нет ответа.

Ему бы уйти, но тревога и подозрение не отпускают. Вежливые, терпеливые манеры мгновенно сметаются в сторону: Уильяму кажется, что он слышит какие-то приглушенные звуки... Какая-то непонятная, неразборчивая даже для его острого слуха, возня...

— Ава Полгар, это я!

Звуки, кажется, прекратились, снова настала тишина.

— Ава Полгар, открой! Это я, Уильям Блейк!

Тишина... шорох... прыжки и скрежет лап... это Чарли!

— Чарли! Чарли, ты слышишь меня?!

Что он делает? Что это за звук? Пес скулит, царапает пол... к черту все! Что происходит?!

Ключ плавно входит в сердцевину замка. Дверь не успевает толком открыться, а Чарли уже налетает на Блейка. Он рад, очень рад его видеть... Но он явно зовет его куда-то, оглядывается и ждет. Ну же, Уильям, догадайся скорее!

— Чарли, дружище, привет! Что случилось?

Пес, кажется, не ожидал такой резкой включенности. Андроид присел перед ним, внимательно всмотрелся в его светло-карие глаза. Под требовательным взглядом Блейка пес коротко замер, посмотрел так же серьезно и внимательно, а потом снова, в нетерпении, завился вокруг Уильяма.

— Ава Полгар?..

Имя стало сигналом для Чарли. То кружась вокруг андроида, то подпрыгивая и забегая вперед, то возвращаясь назад и облизывая ему руки, ретривер явно звал куда-то и очень торопил Уильяма.

Второй этаж, раскрытая дверь спальни. Ава Полгар лежит на кровати, одетая не по-домашнему, а явно к какому-то выходу: в джинсовый костюм и полосатую, сине-белую, футболку.

Блейк коротко и звонко стучит указательным пальцем о косяк. Короткая и звонкая дробь его ударов не помогает. Наоборот. Прозвучав слишком бодро в окружающей тишине, она словно подтверждает: безмолвие застыло здесь давно. И здесь явно что-то не так.

— Ава Полгар... ты спишь?

Произнося фразу медленно и мягко, Блейк проходит в комнату, внимательно осматриваясь по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, он снова возвращается беспокойным взглядом к лицу и фигуре спящей девушки.

Она не двигается и не отвечает. Ава лежит на кровати только наполовину: отклонившись назад и раскинув руки в стороны по заправленной кровати. Ноги ее свисают вниз. Уильяму известно, что иногда, например, от усталости, люди так засыпают. В положении и во внешнем виде девушки нет ничего необычного, но долгая тревога продолжает шептать ему, и Уильяму вся эта, вполне обычная и мирная картина, все равно, как ни убеждай, чем-то, пока неопределенным, не нравится. В правой руке Авы, едва сжатой во сне, Блейк, наклонившись над девушкой, замечает один лист из многих. Лист, исписанный им, от его длинного письма.

Андроид наклоняется ближе, с непонятной тревогой всматривается в лицо Авы... И только теперь, коснувшись ее, замечает, что вся одежда на ней неприятно влажная, насквозь мокрая. Но... дождь был сегодня около полудня... Настоящий ливень! Из крупных капель и с аркой радуги после... Но, может быть, он ошибается, и причина иная? Отведя мокрые, темные волосы от лица Авы, он снова рассматривает ее. И понимает, что надо было прийти раньше. Кажется, он опоздал.

В верности подобного заключения его убеждает громкий и сильный кашель, вырвавшийся из груди девушки каким-то сухим, громким лаем. Но даже от этого она не просыпается. Губы ее, в кашле собранные в трубочку, расслабляются, она снова спокойно дышит. Хотя... нет, не спокойно: хрип, явная затрудненность дыхания. Сбросив учтивую, сейчас уже никому не нужную медлительность, Блейк выпрямляется, быстро уходит в ванную комнату и снова возвращается к Аве. Он помыл руки. Если это то, о чем он думает, то не слишком чистые после улицы и Чарли руки могут, — даже если это звучит смешно, — усугубить ситуацию. Но Уильям, к сожалению, прав: после грубого, сухого кашля на щеках Авы расцветает нездоровый, сильный румянец. Она дышит трудно, с хрипом и свистом.

Простуда.

Блейк надеется, что еще не сильная. Но чтобы она не стала сильнее, он останется здесь и сделает все, что нужно. Чарли, наблюдая за андроидом, тревожно путается в ногах Уильяма, требуя на своем языке разъяснить ситуацию, и андроид, посмотрев на ретривера, — и для него, и для себя, — четко объявляет:

— Похоже, Ава Полгар попала под сильный дождь. И теперь в ее организме простуда. Но ты не бойся, все будет в порядке.

После этих слов, прозвучавших как команда к дальнейшему действию, Чарли запрыгнул в кресло рядом с кроватью, словно занял наблюдательный пост, и стал самым внимательным образом следить за Блейком. А Уильям, скинув куртку, принялся за дело.

В первую минуту он несколько стушевался, не зная в точности, что стоит предпринять скорее всего. Тем более, что все и сразу казалось важным. Но на Аве все еще была мокрая одежда, и потому ответ нашелся сам собою. Переложив девушку на сухую половину кровати, — где раньше спал он, — Уильям стал искать в комоде и шкафу теплую, подходящую для переодевания одежду. Операционка, встревоженная и, одновременно с тем, приободренная действием и делом, стала подсказывать своему подопечному план. Впрочем, Уильям и без этого его знал:

— Переодеть Аву Полгар в сухую, теплую одежду (из натуральных тканей, желательно — с высоким содержанием шерсти);

— Перенести Аву Полгар из спальни в гостевую комнату.

— Спальню проветрить и просушить (благо, установившаяся, жаркая погода к тому располагает);

— Одежду Авы Полгар, в которой она сейчас находится, постирать и просушить.

— Постельное белье снять, постирать, просушить.

— В гостевой спальне устроить Аву Полгар со всеми необходимыми удобствами (комфортная обстановка, отсутствие сквозняка, теплая, сухая одежда), тщательно укрыть одеялом или одеялами так, чтобы ей было не просто тепло, а жарко (однако, не слишком).

— Проверить, нет ли у Авы Полгар температуры, подробно выяснить ее физическое состояние, при необходимости вызвать врача.

— Дождаться Иду (интересно, где она?) и передать ей все необходимые поручения на тот случай, если сам Блейк от Авы Полгар отойдет и отлучиться.

Все казалось в плане, на первый взгляд, простым и стройным, взаимосвязанным и логичным. Но все споткнулось на первом же пункте, когда ни в комоде, ни в шкафу Уильям не смог отыскать подходящей одежды. Он уже думал отлучиться до своего дома, принести какой-нибудь свой свитер (непременно с высоким горлом), но именно в этот момент растерянности дошел до последнего, еще не просмотренного им ящика в шкафу. Там-то и отыскалось то, что было нужно: темно-синий свитер (с высоким горлом!), по правому плечу которого белыми нитками были красиво, — совсем, как настоящие, — вышиты снежинки. Отложив свитер в сторону, Уильям стал рассматривать оставшуюся в ящике одежду. И все, что, на его взгляд, сейчас могло пригодиться, нашел там же: вельветовый костюм нежно-голубого цвета (шорты и кофта), несколько пар легких носков и... да! Большие носки!

ОС при этой формулировке беспорядочно замигала огоньками (что означало у нее веселье) и исправила «большие носки» на «высокие, вязаные рисунком «косичка» гетры белого цвета».

Но Уильяму было на это исправление плевать: правильное название нужной ему вещи самой сути больших носков не меняло. И это было главное. Выбрав к найденной одежде новое нижнее белье, длинные, обычные носки, майку и тончайший лонгслив, Блейк поспешно вернулся к Аве и сел рядом с ней на кровать.

Раздел он ее очень быстро и аккуратно, не останавливаясь и не разглядывая девушку. Вся одежда была насквозь мокрой, кожа под ней — холодной и влажной, и это торопило Уильяма лучше всего остального: он боялся, что в организме Авы могла развиться за прошедшее время большая, серьезная простуда. Даже несмотря на лето.

Путаясь в хаотичных мыслях и возникающих по поводу происходящего эмоциях, Блейк то ругал себя за то, что не перенес, прежде всего, Аву в другую спальню, то останавливался и сам себе говорил: та комната должна быть теплой и сухой, если бы я перенес ее туда сразу, та кровать тоже стала бы мокрой.

Сняв с Авы всю одежду, Блейк отбросил ее в сторону, взял заранее приготовленную, свежую и сухую простынь, завернул в нее девушку, и перенес в гостевую спальню. Укрыв Аву одеялом, он вернулся за выбранной одеждой и снова ушел в гостевую спальню, сел на кровать, откинул одеяло, приготовился свою Эви переодевать... и замер. Конечно! И как он раньше не вспомнил?! Переодевания отодвинулись во времени: Уильям решил прежде растереть Аву... но чем? Времени, времени нет! Так, стоп! У него дома точно есть шарф. Шерстяной, широкий шарф... палантин, с высоким содержанием шерсти в составе! Радостно рассмеявшись такой удаче, Уильям снова укрыл Аву одеялами и побежал к себе. А Чарли, перебежавшего для продолжения своего наблюдения в гостевую спальню, он временно оставил за старшего.

Растирание пришлось как нельзя лучше: кожа Авы от него стала сухой и теплой, а цвет сменился на здоровый розовый, иногда — красноватый. ОС, притихшая в Блейке за всеми его манипуляциями, хотела, чутко наблюдая за ним, отправить андроиду сообщение о том, что растирание пошло на пользу не только Аве, но... не решилась: это были те минуты, когда Уильям уже не торопился. Девушка, пока он уходил, чуть-чуть отогрелась, стала выглядеть лучше, и даже операционная система решила, смотря на очень медленные движения андроида, что теперь в нем не только отступил и утих страх за Аву, но что он... не просто так медлит, одевая ее. Он любуется ей. Его движения медленные и аккуратные, хотя... в них много больше простой аккуратности. Они полны нежности, муки и долгой, большой тоски. Прикосновения настолько ласковые и бережные, словно каждым из них, вновь и вновь, Уильям просит у Авы прощения. Такие жесты и глубокое, болезненно-гулкое сердцебиение, у Блейка возникают только при Аве Полгар. ОС известно об этом лучше всех.

Счастливый тем, что может помочь Аве, безумный ее близостью, Уильям, в самом деле, любуется девушкой и не упускает возможности одевая, ее расцеловать. В ином случае операционная система поворчала бы, что это, в некоторой степени, «неэтично и неправильно», но, встревоженная сильной эмоциональной реакцией Блейка, она только наблюдает за происходящим, фиксирует показатели андроида и молчит. К тому же, в его поцелуях и прикосновениях — ни капли пошлости. Но так много нежности, ласки, тоски...

Ава за все это время несколько раз болезненно и туманно просыпалась, вздрагивала. Но, успокоенная шепотом Уильяма, засыпала опять. Стараниями Блейка она теперь была одета причудливо и многослойно: под найденным свитером — майка и тончайший, белый лонгслив с длинным рукавом, из нежной ткани (чтобы шерсть от кофты не причиняла дискомфорта обнаженной коже). От нежно-голубого и бархатного, то ли спортивного, то ли просто домашнего костюма, — шорты и... конечно же, «большие носки». То есть гетры. Но под ними, для начала, — длинные, обычные гольфы. Надеты они по тем же соображениям: чтобы шерсть не вредила коже.

У операционки есть сомнения, что такая мода придется по душе самой мисс Полгар (да и Чарли тоже смотрит на все это как-то неуверенно), когда она очнется, но ОС никто и не спрашивает. Растертая палантином, а после — согревающей мазью, переодетая до самой последней детали и тщательности во все сухое и по-настоящему согревающе-теплое, девушка, к тому же, укрыта двумя одеялами. А одеяла подоткнуты под нее так старательно, что она просто не может не согреться и не прийти в себя.

В себя, впрочем, Ава приходила. Несколько раз за последнее время она открывала глаза, послушно пила горячий чай с травами и медом, который Блейк ей давал, и смотрела на Уильяма. Но, судя по взгляду, его не узнавала, бредила и снова проваливалась в мятый и тревожный, полный то озноба, то жара сон, прерываемый тяжелым, грудным кашлем, от которого ее подбрасывало вверх.

Во всех подобных моментах Уильям был с ней. Неизвестно, как он это распознавал, но к началу каждого приступа андроид неизменно оказывался рядом. Бережно приподнимая Аву над кроватью, он обнимал ее, поддерживал под спину, осторожно поил сначала жаропонижающим, а затем травяным чаем с медом и вареньем, шептал что-то нежное и успокаивающее, шептал, что она — не одна, что приходил врач, что она обязательно и скоро поправится, что все хорошо, и чтобы она не боялась...

За то время, что девушка спала, Уильям выполнил все пункты своего первоначального плана. Сделав небольшую влажную уборку, он расставил по местам вещи, убрал ноутбук и аккуратно сложил рабочие документы Авы, — по этому обстоятельству он заключил, что до наступления острой фазы простуды мисс Полгар, ко всему прочему, еще до последнего и работала, — развесил взятую ею одежду обратно в шкаф, выбросил мусор (ворох измятых, бумажных полотенец, пустой флакончик из-под капель для носа и прочую мелочь), помыл посуду, убрал в холодильник забытые на столе продукты... Все это вызвало в нем смутное ощущение того, что еще раньше, до этого дня, Ава Полгар уже чувствовала себя не слишком хорошо и заболевала.

Думая над тем, что еще нужно предпринять, Блейк заказал продукты и сварил отменно вкусный куриный бульон. Предпочтения Авы в еде во время болезни были ему неизвестны, и, для страховки, — люди в такой ситуации часто говорят «на всякий случай», — Уильям приготовил горячий напиток на основе ягод, молока, меда и щепотки корицы. На вкус андроида все получилось, вроде, неплохо. Но для человека… Возможно, Ава Полгар скоро попробует этот напиток, и он о ее вкусе тоже узнает. Вернувшись в спальню, андроид вспомнил, что хотел принести, оставить рядом с Авой пачку бумажных платков, на случай, если они понадобятся ей, когда она проснется, кружку с горячим питьем и бутылку с негазированной питьевой водой (комфортной, комнатной температуры).

Неизвестно, до какой еще заботы о девушке дошел бы Блейк, но тут Чарли прозаично напомнил ему о себе. Негромко гавкнув, он так обратился к Уильяму, и, после короткого взгляда на андроида посмотрел в окно, напоминая и сообщая: уже, вообще-то, поздний-поздний вечер, совсем темно, а он...

— Конечно, Чарли, прости. Я немного забыл о тебе. Сейчас мы с тобой выйдем на улицу.

Взглянув на спящую Аву, Уильям поправил одеяло и включил лампу на прикроватной тумбочке. Приглушив теплый, желтоватый свет, он отодвинул светильник подальше: если Ава Полгар, за то время, что он гуляет с Чарли, проснется, то такой свет ее не испугает, не станет резать глаза.

Блейк и в этом оказался прав. За то время, что его не было, Ава проснулась. Свет действительно не испугал ее, а вот окружающее тепло дошло до нестерпимого жара, и она проснулась на хриплом вдохе, широко раскрыв глаза. Мозг, потерявшийся во времени, растерялся и в окружающем пространстве. Белый потолок, темные, с каким-то свечением, стены... Нет, не то... «темно-оливковый с золотом». Так, кажется, называлась цветовая гамма этой комнаты... Точно. Она — в своей гостевой...

Ава устало закрыла глаза, повернулась к свету. Жарко! Просто невыносимо, до тошноты. В страхе, что подкатившая к горлу дурнота станет сильнее, Ава начала судорожно выбираться из окутавшего ее тепла. Одеяла она откинула, отпинала в сторону, прочь! Но тошнота не спадала, не уходила. Еще неясным ото сна взглядом девушка разобрала на себе... одежду? Что это... какая жаркая, ужасная кофта... прочь! Еще одна... тонкая. И тянется бесконечно, как паутина. А это? Ава провела руками по груди, по телу. Майка? Это она сама на себя все надела? Когда?.. Все снять, все прочь!..

Ей хотелось полностью раздеться, поскорее выбраться из одуряющего жара, тяжелого, давящего на лоб и на виски, тепла. Но у нее закончились силы. И Ава снова закрыла глаза. Еще чувствуя жар в ногах, она радовалась тому, что хотя бы немного раздела, освободила себя... Мысли о том, что с ней произошло, и кто ее так старательно укутал и одел, пока не приходили. Пока Ава, устав от сражений с одеялами и тяжелой одеждой, наслаждалась прохладой и восхитительным ощущением того, как свежий воздух холодит прохладой ее кожу, скользит по обнаженной груди, по телу. Стало хорошо, спокойно... и даже близкий запах, смешанный из каких-то бальзамов и трав, кажется, отступил в сторону. Такой ее и увидел Блейк. И от увиденного, тихо зайдя в спальню, замер на месте, неспешно скользя взглядом по девушке.

Ава Полгар лежала на спине, вытянув руки вдоль тела. Грудь ее, почти ровно и мерно, без хрипов и помех в виде кашля, поднималась и опускалась, согласно дыханию. От болезни лицо было еще очень бледным, но на нем, — как противоядие простуде? — возникла легкая и мимолетная, даже нежная улыбка. Глаза Авы были закрыты, а темные, длинные волосы — позолочены отсветом лампы. Она улыбалась, вероятно, думая о чем-то приятном, и, насколько мог судить Блейк, появления его не расслышала. Он бы и сам не стал прерывать такую минуту: зрелище для него было более, чем пленительным, если не сказать больше... Но следовало дать знать о своем возвращении.

Впрочем, полублагородные планы Блейка смешал Чарли. Забежав в спальню, он увидел зажженную лампу, и, наверное решив, что хозяйка не спит, громко, радостно гавкнул.

Ава Полгар резко открыла глаза. Машинально выбросила руку влево, чтобы закрыться одеялом или чем-нибудь из разбросанной ею одежды. Но встретилась с пристальным взглядом Блейка. И, узнав Уильяма, закрываться не стала. Несколько мгновений они взаимно молчали, глядя друг на друга. Испуг первых секунд прошел, пропал из взгляда девушки, и она, прекрасно зная, что Блейк на нее смотрит, и чувствуя, как он смотрит, растянулась в прежней позе, блаженно и мягко потягиваясь. Абсолютному эффекту картины, возникшей перед неотрывным взором, кажется, вовсе не дышавшего Блейка, несколько мешали шорты и гетры, еще оставшиеся на девушке, да ее же сильная слабость вместе с головокружением. Однако Ава, мысленно отбросив плохое самочувствие в сторону, приподнялась на кровати и улыбнулась. Андроиду и тому явному, заметному волнению, — вкупе со смущением, — что Блейк испытывал сейчас, то скользя по ней, по ее телу взглядом, полным горячности и страсти, то делая довольно безуспешные попытки к тому, чтобы перестать смотреть, оторваться от нее.

— Привет! — хрипло и кокетливо, — насколько было возможно последнее в ее состоянии, — сказала Ава, снова падая на спину.

Движение вышло резким, головная боль на краткий миг стала сильнее, но девушка, даже морщась от нее, улыбки с лица не убрала.

— Здравствуй, Ава Полгар. Я очень рад видеть, что тебе лучше.

— Ты только это рад видеть? — игриво спросила девушка, и, не выдержав нужной паузы после подобной фразы, весело рассмеялась, — как могла, — смазав все соблазнительное впечатление не только смехом, но и сильным кашлем. Воздушные ванны на этом пришлось завершить: Ава почувствовала, что замерзла. Натянув на себя белый лонгслив под взглядом Уильяма, она завернулась в одеяло.

Блейк на прозвучавшую шутку и веселье только хмуро хмыкнул и не сразу смог отвести от Авы глаза.

— Как ты здесь оказался? — продолжала свои расспросы она. — Не помню, чтобы я тебя звала.

— А что помнишь?

Ава весело взглянула на него и широко улыбнулась. За это улыбкой девушка прятала беспокойство и страх о том, что уже поняла: она не помнит ничего из последнего… Но об этом Уильяму совсем не обязательно знать. Надо только выяснить, как можно спокойнее и мягче, что произошло. Поэтому… улыбайся, мисс Полгар, улыбайся! Просто удивительно, как Блейк под ее взглядом опять стушевался.

— Я пришел сам, — серьезно пояснил он. — Ты три дня лежала с температурой, в жару. Приходил врач. Советовал наблюдать за тобой.

— И что? Ты наблюдал?

— Да, — хриплым, осевшим голосом ответил Уильям, — я остался. Врач выписал необходимые лекарства. Я все купил, давал тебе по его предписанию, по часам. И я очень рад, что ты пришла в себя и теперь тебе лучше.

— М-м-м... — протянула Ава, думая о чем-то. — Значит, ты все эти дни ухаживал за мной, сидел возле меня, переодевал, поил и кормил?

— А что ты скажешь? Не нужно было? — все больше волнуясь, неожиданно резко спросил Уильям.

Тряхнув головой, словно сбрасывая с себя мешающую, ненужную сейчас злость, он негромко пояснил:

— Ты не принимала пищи в эти дни, от болезни. Но я давал тебе горячие напитки. Травяной чай, чай с ягодами и медом. Я приготовил куриный бульон. И полезный напиток с медом и корицей. Если хочешь...

Ава улыбнулась, усмехнулась, разглядывая Уильяма, и настойчиво, все улыбаясь и смеясь, не отводила от него своих блестящих, пленительно-темных глаз.

— Я скажу «спасибо».

— И это все, что ты мне хочешь сказать?

Блейк, удивляясь себе, раздражался все больше.

— Не знала, что ты такой охотник до преклонения и горячей, бесконечной благодарности, — все улыбаясь, пошутила Ава. — Хотя... учитывая преувеличенное внимание фанаток к твоей персоне, и то, что этим они тебя, кажется, явно избаловали... Объявляю тебе, Уильям Блейк, «большое спасибо»!

Андроид скользнул по девушке горячим, беспокойным взглядом.

— Дело не в благодарности! Я в любом случае сделал бы это для тебя. Я для тебя все сделаю! Но... я не об этом хочу с тобой сейчас говорить!

Черные глаза, горящие задором, соблазном и весельем, смотрели на Блейка, призывая к продолжению.

— Ты читала мое письмо?

— Нет!

Ава ответила слишком поспешно, когда вопрос еще не прозвучал. Но не только это выдало ее. Настала очередь Уильяма. Улыбка коснулась на этот раз его губ.

— Не отрицай. Ты прочитала, Эви.

— Нет, говорю тебе, не-е-т!

Уильям подошел к Аве, сел на кровать рядом с ней. В ответ она попыталась скорее отодвинуться от него, а когда это не удалось, спряталась под одеялом. Правда, не полностью: черные, длинные волосы выглядывали из-под одеяла.

— Эви, милая, поговори со мной.

— Я тебе не «Эви» и не «милая»! И вообще... — Ава против воли показалась из своего укрытия, где дышать оказалось невозможно, — ...мне еще плохо. И я не хочу и не буду с тобой говорить.

— Ава Полгар, не упрямься. Это ребячество.

— Да!.. — как можно громче объявила девушка, безуспешно стараясь убрать от лица наэлектризованные волосы, — ...Я, если так хочешь знать, прочитала твое письмо!

Уильям поплыл в довольной улыбке.

— Ну, вот видишь! Ты все равно не смогла бы противное доказать: я нашел тебя в спальне спящую, в мокрой одежде. А в руке у тебя был один из листов от моего письма.

Ава поморщилась.

— Боже, какое самодовольство! «А в руке у тебя был один из листов от моего письма»! Да от тебя просто фонит пафосом! И что? Что с того, что я прочитала твои излияния?

— «Излияния»?

— Думаешь, я стану с тобой об этом говорить?

Уильям кивнул.

— Честно говоря, я на это очень надеялся. Я написал тебе все, чтобы до конца объяснить, быть честным… И пришел узнать...

— А я и после этого письма не хочу с тобой говорить! Я не готова с тобой об этом говорить! И не буду! Я тебе не верю!

— Эви, это не серьезно.

— А мне плевать! Оставь меня! Написал письмо и тут же прибежал узнать, что я об этом думаю! А я ничего не думаю! Я что тебе, камера с моментальным фотоснимком?! Надо же, Уильям Блейк написал письмо! Ава Полгар, ну-ка, читай скорее! Наш великолепный блондин и самый лучший манекенщик на свете ждет ответа, нельзя заставлять его ждать, быстрее выдай ответ!

— Эви, я не поэтому... Ну что ты!..

— Иди к своей смазливой сучке, Блейк! Там тебе, наверное, не нужно ничего доказывать и писать? Она тебя и так принимает?.. Во всем с тобой соглашается, обожает? Переступи через нее, она и не заметит, захлопает в ладоши, только рада будет! Не то, что я!

Ава задрожала, медленно легла, накрылась с головой одеялом и безутешно заплакала. Все полетело к черту, от взятой веселости не осталось и следа. Голова ужасно болела, она больше не могла все это ни выносить, ни слушать.

— Эви, услышь меня: мне очень жаль! И я не изменял тебе!

— Ты смеялся надо мной! Вместе с ней! И это тоже я не прощаю тебе! Я больше не позволю никому надо мной издеваться! И вообще! У меня, знаешь... да! Новые друзья! Камилла. И Рик!

Ава хрипло, срываясь на шепот, кричала, но, приглушенный одеялом, ее крик звучал не так громко и грозно, как она рассчитывала.

— А «Рик», позволь уточнить, это тот самый Рик? Давно пускающий на тебя слюни офицер Рик Дэви, полицейский?

Уильям усмехнулся, смотря в ту точку на одеяле, за которую были зацеплены пальцы Авы.

— Да! А что, Блейк? Что-то не так?

Блестящие злостью глаза показались из-за одеяла, врезались в лицо Уильяма.

— Да нет... все так. Все так, Ава Полгар. Тебе звонят с неизвестных номеров, у тебя «новые друзья»... Только пока ты тут лежала в бреду и в жару, и от болезни не могла прийти в себя, все, до чего додумался твой верный воздыхатель, это позвонить пару раз на твой новый мобильный! А так... все прекрасно!

Ава рассмеялась, глядя на андроида.

— Конечно, у меня с Риком все прекрасно! Мы... мы... просто в начале отношений!

Блейк усмехнулся, не веря тому, что слышит.

— Не обманывай меня, Ава Полгар. Ты, моя любимая, просто лжешь. Этот немощный городовой записан у тебя в телефоне как «офицер Рик Дэви». В «начале отношений»?! Не смеши меня!

Ава язвительно улыбнулась.

— Не слишком красиво оскорблять своего соперника. Это недостойно. Так ты только показываешь свою слабость.

— «Соперника»? — изумленно усмехнулся Блейк. — Он мне не соперник! Более того, ты любишь меня, и в этом смысле даже не о чем говорить!

— А если я скажу, что не люблю тебя? Да, вот так! Больше вообще не люблю!

— Ты любишь меня, Эви. А я люблю тебя. И Рику здесь нет ни шанса, ни места, ни выхода!

— А я бы, на твоем месте, так уверена не была!

Ава заплакала злыми слезами. От начатого спора ей снова стало жарко и дурно. Отбросив одеяло, она встала с кровати.

— Ну... — с трудом проговорила девушка, снимая шорты, гетры и гольфы, и чувствуя, как ее качает от наклона. — ...Тоже мне, сыщик-вычислитель!.. Как хочу, так и записываю, это только мое дело! Ты вот, в моем новом телефоне, не записан никак! И записан, я уверена, не будешь!

— Точно не буду? — иронично осведомился андроид, подходя ближе к Аве, и даже в пылу ссоры наблюдая за тем, чтобы она не упала, и, на этот случай, страхуя ее.

— Точно! Я уверена! Не будешь!

Ава отбросила одежду, залезла в кровать и устало отклонилась на подушки, громко и трудно втягивая в себя воздух.

— То есть не нужно было тебе ни в чем помогать? Лежи, Ава Полгар, получай воспаление легких! Чудесно!

— Прекрасно!

— Ну, знаешь ли...

Уильям, оборвав себя, замолчал. И с тревогой посмотрел на Аву.

— Эви, ну зачем мы ругаемся, ссоримся?

— Я бы справилась без тебя, Блейк. Ида помогла бы мне.

Снова недоверчивая насмешка.

— И как? Ее здесь все эти дни не было и нет! А на холодильнике, под желтым магнитом, у тебя, Ава Полгар, записка, сделанная твоей же рукой: «Ида в отпуске до 25 июля». Еще целая неделя! Так каким образом Ида помогла бы тебе?

— Уходи, Уильям. Мне плохо.

Ава проговорила едва слышно и, очень бледная, закрыла глаза. Ей вдруг стало холодно, страшно и очень одиноко. На нее словно навалился весь мир, со всеми его страхами, болезнями и злостью, и она чувствовала всю его боль безраздельно и сразу, слишком, непереносимо, остро... И была она в этом мире бесприютно, совершенно одна. Блейк с крайней тревогой посмотрел на притихшую Аву, отмечая резкую перемену ее состояния.

— Не проси, сейчас тем более не уйду. Я планировал сходить в магазин. Что для тебя купить?

Не услышав ответа, Уильям подошел к девушке, наклонился над ней и увидел, что она снова плачет.

— Эви...

Он нежно провел рукой по ее волосам.

— Чар... Чарли! — быстро, с отчаянием и испугом, хрипло позвала Ава, выскальзывая из-под руки Блейка. Но Уильям мягко остановил ее, обнял за плечи.

— Эви, милая, почему ты не хочешь все обсудить?.. Я понимаю: я очень обидел тебя, но неужели тебе нравится ругаться и враждовать?

Голос Блейка, мягкий и сбавленный до нежного шепота, оказался совсем близко. Ава, не сумев спрятаться за поздно прибежавшим к ней Чарли, долго молчала. И, наконец, посмотрела на Уильяма. Полными слез глазами.

— Ты предал меня. Ты был с ней заодно, ты улыбался ей, когда она пришла сюда и стала смеяться надо мной, оскорблять меня. После всех ее гадостей и статей обо мне. И потому ты предал меня. Это, кажется, больнее измены. И даже если ты, как уверяешь, не спал с ней... главное не исправить. Ты был вместе с ней! И ты предал меня. И тот поцелуй. Я видела. Не отрицай. Я не могу говорить с тобой сейчас. Мне больно. Я злюсь на тебя. Очень сильно. И я не верю тебе. А ты всегда рядом, просишь меня, чтобы я простила тебя. Не даешь мне прохода, пространства и выхода. Душишь мольбой о прощении. А если... если я прощу... что тогда? Станешь снова меня обожать, а в какой-то момент, когда будет выгодно для твоих планов, снова бросишь, предашь меня?.. Я так не хочу. У меня на это нет сил. Я бы очень хотела просто быть счастливой, быть с тобой и любить тебя. Но я не могу сделать вид, что всего этого не случалось и не было. И… знаешь, что еще очень печально? Я думала, что ты не просто любишь меня, как твою девушку. Я думала, что ты любишь меня как человека, что я интересна и важна для тебя сама по себе, как я сама… Что я… что-то значу для тебя. Как человек, как личность, как я… Мне казалось, что мы с тобой не просто любим друг друга, но что мы — настоящие друзья. И ты искренне интересуешься мной, моим мнением, уважаешь меня. А теперь… я ни в чем не уверена. Я ничего не знаю. Я потеряла тебя. Как самого лучшего друга, которому могла доверить абсолютно все… И как мою любовь.

Ава шептала тихо и горько. Слова, смешанные со слезами, давались с большим трудом. Но она продолжала. Она не упрекала Блейка, а говорила, рассказывала свою боль. Взгляд ее задерживался на Уильяме, снова скользил по его лицу... И столько было в том боли, бесконечной печали... А еще было совершенно непонятно, как им теперь быть. По одному.

Уильям смотрел на Аву, слышал каждое слово и едва держался. Можно было бы снова повторить о любви, о том, что он очень перед ней виноват, и о том, как он сожалеет и все горячее, сильнее с каждым днем, любит ее... Но Блейк молчал. Он не имел права на такие слова. Он сам это право, как честность и доверие между ними, разрушил и разбил…

Ухаживая за Авой в болезни, Уильям слушал ее слова о том, как она скучает и любит его. Они были сказаны так много раз… То легко и туманно, даже непрочно и от болезни неясно, то горячо и страстно, едва сдержанно. И столько в них было боли! Ава очень много о нем говорила, мечтала и бредила… Сообщала сухими, горячими от болезни губами, что он — безумно, бесконечно красивый, и что у него благородная, прекрасная, любимая ею душа, и что она очень любит его запах, сплетенный из теплого ветра, сахарного печенья и терпкого, полынно-горького, жгучего на языке, перечного меда... Только тогда, слушая все слова девушки очень внимательно, без движения и замирая, Блейк, наконец, осознал и окончательно понял, как сильно он не просто обидел и предал Аву, но очень больно и глубоко поранил ее. И оттого стал считать, что на слова о любви, как и на просьбу об искреннем прощении, у него отныне нет права.

Следующие дни, до более прочного выздоровления Авы, Блейк оставался рядом. Бурные ссоры и разговоры, подобные тем, что между ними произошли, больше не повторялись. Уильям, не вступая в споры, и ничего не доказывая, молча оставался с девушкой до того момента, пока не убедился, что ей, в самом деле, лучше, и что в отсутствии его или Иды она все сделает, — как мисс Полгар его неоднократно уверяла, — сама.

Ава же, как ни желала удаления Уильяма подальше от себя, вынуждена была признать и перед собой, и перед ним, что без его помощи она бы не справилась. Впрочем, ее новую благодарность, сказанную тихо и серьезно, Блейк воспринял молча, не комментируя (не считая кивка головы). Мисс Полгар, узнав от него, что в первые дни болезни она не иначе как бредила, выразила настойчивое желание знать, о чем были ее рассказы или слова. На это Уильям, приняв вид сдержанный и замкнутый, ответил, что «ничего особенного» она в бреду не говорила. Ава не слишком поверила, но, за отсутствием иного, вынуждена была довольствоваться подобным ответом.

В целом, все следующие дни прошли сдержанно и смущенно. Не стесняя Аву своим слишком близким присутствием, Блейк, тем не менее, всегда находился рядом. А мисс Полгар, уверовавшая в то, что они докатились и дотащились до окончаниях их взаимоотношений, продолжала тренировать у себя новый вид. Вид того, что у нее «все в порядке». Так бы оно, может быть, и было. Если бы не действительные фразы Авы, сказанные ею в горячем бреду. Сохраненные Уильямом в памяти и на сердце, все они были о том, что она очень любит и тоскует по нему. Именно эти слова, вернее всех внешних свидетельств «равнодушия», в демонстрацию которых, со стороны Авы, Уильям упрямо не верил, и вели его дальше, вперед. Тем более, что вскоре, совершенно неожиданно и для Блейка, обстоятельства сложились так, как даже он не мог предполагать.