Вопреки року (гет)

— Возвращаемся, лорд? — спросил Норнвэ Маэдроса.

— Да, здесь нам больше делать ничего, — согласился он. — Если бы где и остались твари, наши разведчики уже обнаружили б их. Возвращаемся.

Майтимо знал, что многие верные спешили оказаться дома — всем хотелось встретить праздник среди родных и друзей, а не на северных рубежах.

Нолдор любили день Середины лета, самый светлый, радостный, но в то же время с привкусом легкой горчинки — с этого момента, хоть и по чуть-чуть, но начинал убывать свет.

Сам Маэдрос достаточно ровно относился к нему, скорее наоборот, считал, что его, как лорда, будет ожидать больше забот и хлопот, связанных не только с безопасностью земель. Однако в этот раз ему, как и спутникам, не терпелось поскорее вернуться в Химринг, словно там его ожидало нечто действительно радостное.

Когда отряд оказался в крепости, один из верных тут же подлетел к Майтимо, сообщив, что лорд Финдекано несколько раз пытался связаться с ним по палантиру. Быстро окинув взглядом своих спутников и убедившись, что его присутствие более не нужно, Маэдрос поспешил к себе в кабинет, на ходу выясняя, не было ли гонцов из Ломинорэ или Хисиломэ. Отрицательный ответ заставил его поторопиться.

«Где же ты, друг? У своего отца или…» — думал Маэдрос, положив ладонь на палантир, когда его вызов наконец приняли.

— Aiya, лорд Нельяфинвэ, — раздалось в камне и в голове, когда он увидел Нолдорана.

— Доброго дня… — Майтимо на секунду задумался, как стоит поприветствовать Нолофинвэ: как короля или же как родича.

Однако тот тут же развеял его сомнения:

— Рад видеть тебя, Нельо. И давай оставим этот торжественно-официальный тон. Я сейчас позову Финьо, пусть он сам все тебе скажет.

Маэдрос кивнул, немного удивившись.

Палантир еще не успел показать радостного, но немного встрепанного кузена, как Майтимо услышал:

— У меня родился сын! Ты представляешь, маленький такой, с темными волосиками и очень яркими глазами. Он такой… такой умница! Да, назвали Эрейнионом. А еще он любит, когда я ему рассказываю сказки. Или пою. Или…

— Финьо, остановись, пожалуйста, — смеясь, попросил его друг. — Я рад, очень рад за вас с Армидель. Нет, за всех нолдор! Прими мои поздравления.

— Прости, я увлекся, — сказал Фингон. — И благодарю тебя. Понимаешь, это может показаться странным, ведь я много времени проводил с братьями, когда те были малышами, но Эрейнион… он правда другой!

— Верю, Финьо, хотя подозреваю, что никогда и не узнаю, — признался Майтимо.

— Не говори так! Мы не знаем, что нас ждет, — с улыбкой произнес Финдекано.

— Здесь я с тобой соглашусь. Но это, по-моему, даже и неплохо.

На этот раз друзья не обсуждали ни укрепления, ни вести, принесенные разведчиками. Оба хорошо знали, что ни одна из новостей не была столь значима, как рождение сына Финдекано. Тем более, что времена настали действительно спокойные, и лишь изредка орочьи шайки беспокоили своим появлением нолдор. Однако с ними неизменно быстро и уверенно справлялись.

В приподнятом настроении Маэдрос покинул кабинет и наконец привел себя в порядок с дороги. Стоило немного отдохнуть, а после открыть праздник, которому надлежало длиться три дня и три ночи.

«Странно, когда мы только возвращались домой, я думал, что, как обычно, скажу положенные слова, какое-то время побуду со своим народом и потом, тоже как всегда, уйду на стену, чтобы издали глядеть на друзей и на Врага. Финьо-Финьо, что ты со мной в очередной раз сделал», — улыбаясь думал Майтимо, осознав, что хочет праздновать вместе с нолдор Химринга.

Времени на сборы было немного, а потому он решил в последний день праздника лично приготовить угощение для всех желающих, а пока что… вперед, к свету! Прославлять Анар, чьи золотые лучи щедро дарили тепло, обещая в дальнейшем богатый урожай.

Нолдор встретили своего лорда радостными приветствиями и тут же воцарилась тишина — в ожидании речи.

Однако Маэдрос на этот раз удивил всех. Он запел. Конечно, старший сын Фэанаро не обладал таким великолепным голосом, как Макалаурэ, однако его искренний порыв, его чувства и эмоции, которые он вложил, свершили практически невозможное — все нолдор, что собрались на праздник, подхватили мотив. Каждый вплетал свои слова, свои чаяния и надежды, но неизменно все они славили жизнь и свет.

Так прошла сама короткая ночь. И с финальный аккордом песни золотой луч разрезал тьму ночи, возвещая победу над ней.

* * *

— Пора возвращаться назад, в Менегрот, — вздохнула Галадриэль и посмотрела на мужа.

В лазурной синеве небес плыли легкие облака, ивы тихонечко шелестели, будто прощались. На сердце лежала тяжесть.

— Пора, — подтвердил Келеборн, нахмурившись. — Но так ли уж необходимо направляться сразу туда?

— Что ты имеешь в виду? — удивилась жена.

Муж не ответил. Легко вскочив на ноги, он протянул руку:

— Дай твой браслет.

Нолдиэ просияла, поняв, что он собирается сделать. В самом деле, за волнением она совершенно забыла об этом важном деле. Недели, проведенные на острове посреди Сириона, были до краев напоены счастьем, так что возвращаться в реальный мир с его горестями и бедами немножко не хотелось.

Галадриэль сняла браслет и протянула мужу. Он взял его и, поблагодарив кивком, направился к реке. Вода тихонько поблескивала, словно нежилась в лучах Анара, и тьма здесь и сейчас казалась невозможно далекой.

Присев на корточки, Келеборн коснулся ладонью поверхности воды и закрыл глаза. С уст его сорвались первые тихие слова Песни, и его супруга в который раз невольно отметила, какой же красивый голос у ее мельдо.

Отделанная серебром голубая куртка подчеркивала достоинства фигуры. Волосы свободно рассыпались по плечам, а лицо словно светилось изнутри. Все это, и еще нечто, идущее из глубины существа Келеборна, заставляло сердце Галадриэль восторженно трепетать.

Почувствовав ее взгляд, он обернулся и улыбнулся ей.

Слова Песни зазвучали громче. Сирион заискрился, и нолдиэ на миг показалось, будто золотой браслет пошел легкой рябью. Одно мгновение, и все смолкло. Повисла густая, всеобъемлющая тишина. Галадриэль тряхнула головой, и, словно в ответ на это движение Келеборн вновь вскочил. Подойдя к жене, он поцеловал ее, и та ласково обняла его за плечи:

— Так что ты имел в виду насчет маршрута?

Синда улыбнулся и провел рукой по волосам супруги:

— Всего лишь хотел предложить навестить Маблунга.

— А… — начала было дочь Арафинвэ и смолкла.

Ее муж протянул браслет и выразительно указал на него взглядом.

— Да, в самом деле, — согласилась она, поняв, что любимый имеет в виду. — Мы очень давно не видели наших товарищей.

— Тогда собираемся!

Он еще раз коснулся губами щеки любимой и принялся укладывать вещи в сумку. Галадриэль ему помогала, и спустя час они вывели из зарослей лодочку. Ту самую, на которой приплыли. Нолдиэ сидела на корме и неотрывно смотрела на удалявшийся островок.

— Наверное, это самое волшебное место в Дориате, — наконец сказала она.

— Согласен с тобой. И мы еще непременно вернемся сюда.

— Приложим все силы!

Спрятав челнок на противоположном берегу в зарослях, они надели сумки на плечи и, взявшись за руки, пустились бегом.

Ветер свистел в ушах, мелькали деревья, цветущие кустарники, заросли камыша. Путь был не близок — предстояло миновать лес Хирилорн, а затем Нельдорет.

Дни сменялись днями. Анар и Исиль не единожды приходили на смену друг другу. По вечерам двое путешественников останавливались, разбивали лагерь, и тогда Келеборн отправлялся на охоту. Галадриэль обычно занималась обустройством, собирала окрест обильно росшие ягоды. К тому моменту, когда в их походном котелке начинала булькать вода, появлялся супруг.

— Долгий у нас получился путь, — заметила как-то она, сидя у костра и глядя на огонь.

Синда поднял взгляд и лукаво прищурился. Галадриэль в ответ насмешливо фыркнула, а после в голос рассмеялась. Прозрачно-серые глаза Келеборна манили, и голова ее немного кружилась. Протянув руку, она погладила его волосы, и тогда муж, придвинувшись ближе, обнял ее. Дочь Арафинвэ довольно вздохнула и устроила голову у него на плече.

Над их головами мерцали звезды, совершенно такие же, как в начале мира.

— Хотела бы я, — сказала вдруг она, — чтобы у нас был ребенок. Дочка, похожая на тебя. Но это пока невозможно.

Келеборн вздохнул:

— Я тоже очень хочу, мелиссэ, но вокруг слишком много Тьмы. Мы не можем привести в такой мир дитя.

— Нет. Но я надеюсь, что Белерианд однажды изменится. Хоть немного. Настолько, чтобы решиться.

Муж протянул свободную руку, и пальцы их переплелись. Жена подняла взгляд и несколько долгих минут любовалась лицом, фигурой любимого. Он чуть наклонился, и она подалась вперед, обняв его за шею и прижав к себе.

Вокруг колыхались высокие травы, принявшие их в свои объятия и оказавшиеся такими ласковыми и мягкими. Небо чуть качнулось, и сердца забились в унисон. Два голоса, два стона слились в один, и обоим показалось, что в мире не существует больше ничего, кроме их любви и счастья.

Когда просветлело небо, Галадриэль и Келеборн проснулись. Вставать не хотелось, но их ждала дорога. Еще немного полюбовавшись светом дорогих серых глаз, жена наклонилась, поцеловала мужа и первая вскочила. Синда присоединился к ней и начал складывать вещи.

Тропа уводила их все дальше, вперед и вперед. Спустя еще несколько дней они прибежали на одну из пограничных застав.

Маблунг вышел им навстречу и распахнул объятия. В лагере их, казалось, ждали. Последовали радостные возгласы, разговоры, а после почти что пир. И только к вечеру, когда часть воинов, свободная от несения дозора, легла спать, военачальник Дориата спросил у прибывших:

— Так что за дело вас привело?

Языки пламени бросали отблески на лица, делая темноту вокруг еще гуще. Келеборн встал и молча сделал приглашающий жест. Галадриэль и Маблунг последовали за ним. Когда лагерь остался позади, а буки, словно верные стражи, окружили их со всех сторон, родич Тингола протянул руку к жене и взял ее браслет.

— Возьми, — заговорил он тихо. — И убедись сам. Тот, кто наложил на меня заклятие, и тот, кто создал Завесу, суть одно и то же существо.

Маблунг вздрогнул, но взял украшение, сжав его в ладони. Прикрыв глаза, он снял аванирэ и распахнул осанвэ. Нолдорские кольца, что носили его друзья, защищали его сознание, пока он сосредоточенно вникал в рисунок узоров и заклятий.

— Да, это так, — сказал наконец пограничник, сам с трудом веря собственным словам. — Но как же…

— Не знаю, как, — признался Келеборн. — Но это факт. Сирион в любой момент подтвердит тебе, если ты попросишь.

— Он может быть свидетелем? — оживился Маблунг.

— Да, — подтвердила Галадриэль и надела браслет на руку. — Воды реки хранят то же самое, что и мое украшение.

— Это хорошо, поскольку вы нас скоро покинете, а мне еще предстоит убедить остальных.

— А пока что… давайте отдыхать. Нам всем необходимо еще раз хорошенько все обдумать.

— Согласен.

Они еще постояли, слушая, как поют ночные птицы, и вернулись в лагерь. Келеборн и Галадриэль легли рядом на одно ложе, обнявшись и согревая друг друга. Тенями скользили меж деревьев стражи. Будущее немного пугало, но все же не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы, отринув сомнения, отправиться на бой с тьмой.

* * *

— Проходи, — приветливо проговорила Нерданэль, откладывая инструмент.

С тех пор, как она смогла вновь ощущать фэа своего супруга, желание жить и творить вернулось, равно как и надежда, что однажды она сможет снова обнять любимого. Отчего-то она была абсолютно уверена, что ждать до конца дней Арды ей не придется. Все чаще ей снился странный, но добрый сон, словно ее внук за руку ведет своего деда, а за ними следуют многие нолдор, чьи души ныне обитают в Чертогах.

— Анайрэ, ты чего замерла? Проходи. Или случилось что? — уже обеспокоенно добавила она.

— У Финдекано родился сын! — выпалила нолдиэ.

— Поздравляю! — искренне обрадовалась Нерданэль. — Выходит, не зря он покинул Аман, раз встретил свою любимую на тех берегах.

— Да. Выходит.

— Что-то не так? — прямо спросила дочь Махтана.

— Ты все равно не поймешь, — сокрушенно вздохнула Анайрэ. — Мне безмерно тяжело говорить с мужем так, на расстоянии, по палантиру.

— Но он хотя бы жив! И, как я понимаю, вы помирились…

— Мы и не ссорились, — резко оборвала ее жена Нолофинвэ. — Просто я… сама же знаешь.

— Раз он решил поделиться с тобой радостью, значит, ты ему дорога. Пойми, Ноло не стал бы просто так использовать камень, — рассуждала Нерданэль.

Анайрэ кивнула.

— Знаешь, мне так хочется, чтобы… чтобы… — она мысленно перебирала всевозможные варианты, но ни на одном не могла остановиться. — Я не знаю, чтобы что, но я хочу быть со своей семьей!

— И будешь. Просто поверь мне, — неожиданно произнесла Нерданэль.

Анайрэ кивнула — в ее сердце в тот же миг поселилась уверенность в правдивости слов жены Фэанаро.

* * *

Весть о том, что у одного из верных родилась дочь, в мгновение ока облетела Химлад.

Лехтэ сидела в покоях у окна и выбирала нитки для будущего вышивания. Анар, несмотря на бодрящую весеннюю прохладу, радостно сиял, обещая погожий день, и ей казалось, что она слышит даже, как в ближайшем лесу в тени вековых деревьев несутся вниз по реке, подпрыгивая на перекатах, последние льдинки.

Голоса ворвались в сознание неожиданно, словно ветер в окно.

— Ты представляешь, дочка! — делился радостью один из воинов, похоже только что сменившийся с караула.

— Поздравляю! Как вы и хотели.

Нолдиэ встрепенулась, и на губах ее невольно заиграла счастливая улыбка. Ребенок в Химладе! У нолдор такое в последние столетия и без того случалось исчезающее редко, а уж на северных рубежах тем паче.

Впрочем, Ферниэль, которая теперь стала матерью, Лехтэ знала. Она была весьма одаренной художницей и замуж вышла незадолго до Исхода. Решение родить дитя, разумеется, было ожидаемым, однако будущие родители не торопились, вполне естественно опасаясь, что мир в любой момент может быть нарушен. Однако год назад решили рискнуть.

Широко улыбнувшись, нолдиэ поставила на стол шкатулку с нитками и вышла из комнаты.

— Леди Тэльмиэль, у нас дочка! — воскликнул Халтион, увидев ее.

— От всего сердца поздравляю вас с супругой, — ответила та. — Вы позволите навестить ее?

— Жена будет очень рада.

Поговорив еще немного, она попрощалась с верными и, бегом спустившись по лестнице, направилась в мастерские. Идти с пустыми руками к роженице было негоже, так же как заранее заботиться о подарке.

«Надо же, малышка! У нас, а Химладе! — повторяла мысленно Лехтэ, все еще с трудом веря произошедшему. — Как давно здесь не было слышно детского смеха!»

Однако сейчас следовало подумать, чем порадовать эльфиечку. Большой дар она изготовит позже, на Эссекармэ, сегодня же Лехтэ вполне успевала сделать две погремушки из дерева, например в виде медвежонка и птицы.

Достав инструмент, нолдиэ с удовольствием окунулась в работу. В памяти всплывали картины прошлого, когда она вот так же делала игрушки новорожденному Тьелпэ, и фэа снова пела, как в те далекие дни.

Время летело, разговоры неподалеку под окнами то утихали, то разгорались с новой силой. Прислушавшись, она поняла, что почти все обсуждают последнюю радостную новость.

Решив, что красить игрушку не стоит, она покрыла ее незатейливой, но нарядной резьбой, и подарок был готов.

Еще раз тщательно осмотрев погремушки и убедившись, что не осталось никаких заусенцев или шероховатостей, она присоединила к ним опал для молодой матери и отправилась в крыло верных.

Ферниэль, увидев гостью, просияла:

— Леди Лехтэ!

Та улыбнулась в ответ и приложила палец к губам. Молодая мать кивнула в знак согласия и сделала широкий приглашающий жест. Недалеко от окна стояла колыбель. Осторожно приблизившись, Тэльмиэль заглянула внутрь и увидела укрытую мягким теплым одеялом малышку. Темноволосую, как и большинство нолдор. Цвет глаз, однако, было не разобрать — новорожденная спала.

«Это вам с дочкой в подарок», — послала Лехтэ осанвэ и протянула Ферниэль приготовленный дар.

«Благодарю вас!» — ответила та, принимая.

«Как решили назвать?»

Ответила мать, не задумываясь:

«Алкариэль. Я предвижу, что она, словно луч Анара в грозу, озарит чью-то жизнь».

«Чью же?» — полюбопытствовала Лехтэ, и в ожидании ответа даже затаила дыхание. Подобные видения у матерей не приходят зря.

Однако Ферниэль пожала плечами:

«Лица я не видела, лишь темные волосы».

«Значит, нолдо?»

«Скорей всего, да».

Лехтэ снова с интересом склонилась над колыбелью. Нежданная радость для всех, а теперь еще и загадка.

«Какие же тайны хранит твоя жизнь?» — подумала она и, улыбнувшись, с нежностью провела пальцем по маленькой щечке. Малышка сладко сопела во сне.

«Пора мне, — послала осанвэ Лехтэ. — Вам с дочкой нужно сейчас отдыхать».

Молодая мать кивнула и положила ладонь гостье на плечо:

«Приходите еще, когда пожелаете. Мы будем рады».

«Быть может, я смогу чему-нибудь научить ее, когда она подрастет?» — внезапно предложила та.

Конечно, своей дочери у нее уже никогда не будет, Курво однозначно дал ей понять, что дети и Клятва не совместимы. Однако с каким удовольствием она бы позанималась с Алкариэль! Конечно, если ее мать согласится.

Та, услышав вопрос, вновь просияла и энергично кивнула:

«Это было бы замечательно! Я ведь сама не слишком хорошо пою и танцую».

«Тогда решено. Когда она вырастет, то станет истинной леди».

«Благодарю, госпожа!»

Анар постепенно начинал клониться к закату. Ферниэль не стоило утомлять, да и самой Лехтэ пора было подумать об ужине. Тепло распрощавшись, она пообещала, что скоро непременно заглянет снова, и вышла.

Фэа пела, предчувствуя грядущие годы радости.

«Но не только петь и танцевать ей надо будет научиться, — подумала нолдиэ. — Еще шить, вышивать. И на музыкальных инструментах играть. Да мало ли наук, которые необходимо знать настоящей эльфийской деве».

Задрав голову, Лехтэ увидела, как на ближайшей ветке поблескивали в золотых лучах первые крохотные листочки. Подпрыгнув, она дотронулась до них пальцем и поспешила на кухню. Скоро освободятся муж с сыном и наверняка захотят есть.

* * *

Оростель остановился, заметив друга, чье лицо озаряла искренняя и светлая улыбка. Конечно, Макалаурэ редко ходил хмурым и мрачным, все же времена пока были мирные и спокойные, но такой безмятежности и счастья он давно не видел. Очень давно. Разве что еще в Амане. Оростель собирался уйти, однако его заметили и окликнули.

Вместо привычного вопроса об обстановке вокруг Маглор вдруг поинтересовался:

— Тебе тоже кажется, что произошло нечто удивительно прекрасное?

— Эм-м-м. Пожалуй, да, — ответил он. — Я давно тебя таким не видел. И это замечательно!

— Я не об этом. Мелодия. Новая, удивительно прекрасная. Я слышу ее со вчерашней ночи. Она… она прекраснее всего, что только есть на свете!

— Так запиши ее.

— Нет, мой друг. Эти ноты не для инструмента, а для души. Моя фэа… она стремится туда, где источник этой музыки. Она летит навстречу. И это восхитительно!

Глаза менестреля сверкали, слова сами складывались в строки, а пальцы мысленно перебирали струны лютни. Эмоциям, с головой захлестнувшим Маглора, нужен был выход. Оростель как никто иной понял друга, быстро принеся тому инструмент и несколько чистых свитков. В том, что карандаш всегда имелся у Макалаурэ в одном из карманов, он не сомневался.

— Благодарю, — кивнул ему Кано, привычно и как-то ласково беря в руки лютню.

Оростель замер, не желая помешать, а в следующий миг чистый сильный голос взлетел в высь, ликуя и радуясь. Он отражался от скал, его подхватывал ветер, усиливали узкие ущелья. Птицы вторили менестрелю, помогая донести слова, что рождались сейчас в душе Маглора. Казалось, эта песнь долетела и до Эстолада, где в одном из домов светло и умиротворенно улыбнулась во сне малышка.

Отголоски ее полетели и на север, где заставили вздрогнуть владыку Ангамандо — такова была сила чувств, столь ненавистных Морготу, что охватила Маглора.

Поднявшись высоко-высоко, она устремилась на запад, где, минуя все преграды, достигла Амана и всколыхнула сонный покой Лориэна и Чертогов.

Фэар нолдор словно пробудились ото сна, что насылали майар Намо, вновь захотев познать радости бытия.

— Йондо, — встрепенулся Фэанаро, удивившись, как Кано смог пробиться к нему сквозь расставленные владыкой Мандоса ловушки.

Которые, впрочем, уже не были помехой для него самого. И потому, уловив восторг сына, он вновь устремился за пределы, чтобы дотянуться, прикоснуться к фэар тех, кто так был ему дорог.

Нерданэль улыбнулась во сне. Майтимо с уверенностью и гордостью оглядел новые укрепления на самом севере владений. Карнистир вдруг понял, что за делами, он упускает главное в своей жизни. Тьелкормо неожиданно для себя подумал об отце, но без прежней боли, Куруфин, до этого погруженный в раздумья, принялся что-то быстро писать. Амбаруссар переглянулись и одновременно прошептали:

— Атто...

А Макалаурэ все пел, славя жизнь и любовь. И не знал он, как поднялся со своего серого трона Намо и, глядя перед собой, проговорил:

— До скорой встречи, Канафинвэ Макалаурэ Фэанарион. Как же ты… не вовремя!