Янки из Броктона при дворе королевы Марики/A Brocktonite Yankee in Queen Marika's Court (джен)

[Примечание переводчика: хотя Древо Эрд стремится объединить все языки и сделать их одним целым, так что для того, чтобы говорить на непереведенном языке, требуются целенаправленные усилия (Кайдены, например, настаивают на сохранении своего древнего языка любой ценой), существуют языки, которые остаются непонятными для других, как бы они ни старались. Один из таких языков — Керамспрах, потрескивающая, булькающая речь живых кувшинов. Невозможно воспроизвести его людям из плоти, чьи органы не имеют гладкой поверхности, и невозможно понять тем, кто воспринимает реальность иначе, чем маленький, наполненный мясом кувшин. Ваш покорный переводчик приложил значительные усилия, чтобы перевести Керамспрах Потифара в разборчивый вид — хотя бы ради его аудитории.]

Телавис оказался в странном положении. Ну, не совсем. Он стоял у комнаты Тейлор, охраняя её, как обычно. Ему не мешали долгие часы и бесконечная тишина. Это успокаивало и позволяло легко отдохнуть. Некоторые думали, что он не отдыхает — это было просто неправдой. Он спал стоя с одним открытым глазом, и всё. Шлем обычно скрывал закрытый глаз, и теперь его огромные брови должны были справляться с этой задачей. И действительно, справлялись. Все, кто встречал его в таком состоянии, неизменно убегали как можно быстрее. Хороший ход с их стороны, очень хороший ход. Он был не очень хорош в разговоре и ненавидел, когда люди чувствовали себя неловко рядом с ним. Пока всё было нормально. Но один кувшин, очевидно, не успел войти в комнату до того, как закрылась дверь, и теперь слонялся без дела (хе-хе), ища какое-нибудь развлечение в долгие часы. Телавис посмотрел на молодого Потифара. И ему пришла в голову мысль. Его воспоминания были фрагментарными, его ум был простым, и люди предполагали, что он немой. Неправда. Он просто не любил разговоры. Взаимный обмен репликами, постоянные воспоминания, в которые он любил погружаться… юная Тейлор могла что-то невзначай упомянуть, встать вот так, пойти вот так, и вдруг к нему возвращались воспоминания о старом друге, которого он считал забытым. И зачем ему было отвечать ей сложным тоном, когда он, по сути, был занят воспоминаниями о дорогом старике… ну, он не мог вспомнить имя, но это было неважно.

Его собственная голова и так была прекрасной компанией. Добавлять еще один голос к постоянному хору старых речей и слов, старых моментов, утраченных для него… ну, это было бессмысленно. Лучше молчать и отвлекать от разговора любой ценой. Таким образом, он не оскорблял ни своего собеседника, ни свои воспоминания. Юный Потифар поднял взгляд, скрестил руки и уставился. Телавис зарычал. У него появилась идея. И довольно хорошая. Возможно, ее подтолкнула битва с запятнаными. Это всегда его освежало.

«Юный Потифар».

Кувшин чуть не подпрыгнул. Вполне возможно, это был первый раз, когда он обратился к юноше. Всегда забавно, как молодеж подпрыгивает, когда он с ними говорил — если бы он хотел их убить или ранить, они были бы мертвы или ранены. Как кошки, все они. К счастью для всех в Грозовой Завесе, Телавис всегда был любителем кошек. Что ж, раз уж ему пришла в голову эта идея, он решил хорошенько поколотить.

«Вы не способны говорить, полагаю?»

Кувшин выглядел оскорбленным.

«Да, я действительно немое существо по вашим меркам, — и все же я понимаю вас и могу говорить с другими кувшинами, так кто же на самом деле невежественен, а? Однако двум рыцарям неприлично оскорблять друг друга, и я позволю оскорблению сойти с рук только на этот раз. В знак уважения к нашим клятвам».

«Тогда я буду говорить свободно. Я не буду объяснять свою логику. Если хочешь слушать, слушай. Если нет, не слушай. Мы оба воины на службе у чужого сюзерена, и, возможно, это приучит тебя к необъяснимым событиям».

Говори за себя, я обладаю полным знанием всего великого и незначительного, мало что остается необъяснимым для моих ученых органов. Да ведь твой род так высоко ценит жидкости... К такому выводу могут прийти только те, кто не съел десятки воинов и не изучил каждую их селезенку и печень, не исследовал досконально их самые сокровенные уголки. Говори, если хочешь.

Телавис подумал… и воспоминание всплыло. Ах, да. Как и ожидалось. Потифар, этот маленький человечек, напомнил ему одного из его старых… старых друзей. Да, дорогого старого друга. Гаралею. Оруженосца рыцаря Тарантиса, но гораздо мудрее своего господина, и гораздо дружелюбнее. Все они — воины на пути Топора. Он говорил свободно, а Потифар внимательно слушал. Ах, как хорошо было без всяких оговорок излагать свои воспоминания, не обращая внимания на чувства своего партнера. Это помогало ему сосредоточиться, прояснить голову, все вырисовывалось во всей красе. Пока он говорил, стены замка словно исчезали, уступая место клубящимся туманам земель, некогда известных как Великий Проход, а теперь называемых Запретными Землями. Путь к Подъему Ролда, ведущий к заснеженным Горным Вершинам Великанов. В этом странном, туманном месте он разбил лагерь и свободно рассказывал о совершенных подвигах и выигранных битвах. Гаралеа была молода и ничего не знала о времени до того, как все изменилось и поднялось Древо Эрд. И Телавис был рад рассказать о них. Даже тогда его воспоминания были немного расплывчатыми… было хорошо отточить их на точильном камне повторения. Он почти не говорил, по сути… просто связывал свой разум с ртом и позволял событиям развиваться. Это было странно, но в то же время доставляло некоторое удовольствие.

«В дни до Порядка мы жили как животные. Меня тогда не звали Телависом… У меня не было имени. Потому что не существовало речи, в которой могли бы существовать имена. Это были времена, когда правили Драконы, знать, которая игнорировала нас, если мы не носили знаков благословения Горнила. Мой… я точно не помню. Возможно, мой брат. Возможно, моя сестра, мой сын, может быть, даже мой дядя… Не могу сказать. Но он или она носили эти знаки и были вознесены нашими владыками в их небесные замки. Где они могли быть благословлены интеллектом и воспитаны для служения драконам. А потом… потом настало время, которое мы назовем Расколом. Теперь, возможно, это будет Первый Раскол. Когда драконы пали, и время сломалось. Когда зверолюди снова стали зверями. И мы вышли из своих пещер, моргая на солнце. В мир, который станет нашим».

Он замолчал на секунду, бормоча время от времени обрывки информации, чтобы Потифар мог за них ухватиться. Первый Раскол был поистине странным временем… и он почти ничего не помнил. Только обрывки воспоминаний. Он прожил слишком долго, эти времена сформировали его как личность, и он едва мог их вспомнить. Долг был якорем, долг сохранял его целостность, когда воспоминания уступали. Он был ребенком, всего лишь ребенком. Но у него была привязанность к Горнилу, и это поддерживало его. Когда их аристократы сорвали свои прекрасные одежды и зарычали, как животные, когда золотое дерево вырвалось из земли и вытеснило все, что было прежде, когда само время на мгновение перестало иметь значение. Или надолго. Трудно сказать. Его родственник, которому посчастливилось стать частью звериной знати… мог быть дочерью, сыном, дядей, отцом, братом, сестрой… все это было правдой и ничего одновременно. Время было странной штукой. Плохое время для жизни. Он был рад забыть некоторые его аспекты. Рад забыть те первые войны, которые вели Марика и Годфри. Марика, которая вытащила их из грязи и написала имена на их лбах. Он стал Телависом. Когда грязь исчезла, имя сохранилось. Он был Телависом. И он всегда будет Телависом. Тогда Марика ходила в мехах, снятых со звериных аристократов, которых она убила сама. Аристократка в аристократических одеждах, хе-хе. Ее молот был весь в крови, как будто только что работал. Она шла рядом с Годфри, а затем протянула руку и возвысила людей до более высокого интеллекта. Показала им путь к свободе. К порядку. К прогрессу.

Он всегда помнил день, когда Марика нашла его, рядом с Годфри. Самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, с головы до ног покрытая кровью, ее меха были насквозь пропитаны кровью, а молот был — неузнаваемым сгустком.

«Приемлемо. Один для тебя, возлюбленный. Делай, что хочешь».

«Привет, юноша. Давай придумаем тебе имя…»

В тот день он стал Телависом. И он никогда не забудет эти холодные золотые глаза, которые смотрели на него сверху вниз, выискивая любой недостаток, любую надежду… Хриплый стон, небрежный бросок — и он стал Годфри. Один из его Рыцарей Горнила, в доспехах, вытащенных из горящих камней в земле, камней, которые горели бесконечные дни, пока Годфри не залез внутрь и не вырвал нужный им металл. Они сражались с звериными аристократами с… титулами, да. Канцлер Кварца и Опалины. Великие Дома Топаза и Сланца… Орды Осыпи… ах, да. Много титулов. И они снесли их все, положив начало эпохе Древа и эпохе металла. Он не был уверен, сколько времени это заняло, ему не хватало общего представления, но оруженосец, тем не менее, с нетерпением выслушал каждую историю. Свержение старого дворянства было славным, а затем… а затем смерть покинула этот мир. Последний поступок Марики в эпоху раздоров, с которой началось ее правление, до того, как война стала отклонением от нормы в мирное время, а не наоборот.

Потифар был в восторге.

О, Великие кувшины говорят о тех днях, когда смерть только что исчезла, и начался наш долг. Когда жизнь могла задерживаться даже в клочках мяса, а кувшины могли стать могущественными. Я приветствую тебя, Телавис, как соратника-рыцаря… и благодарю тебя за твою службу против врагов Керамарики. Эта эпоха раздоров кажется адским местом. Когда смерть все еще бродила по земле, когда можно было, возможно, сразиться в нескольких битвах, прежде чем сбросить этот смертный кувшин. Расскажи мне еще, друг, расскажи мне еще о деяниях…

Телавис ничего этого не слышал, но тем не менее продолжал свой путь. Воспоминания об оруженосце возвращали воспоминания о первых днях, а первые дни возвращали воспоминания об их завершении. Война со смертью была тихой. С Божественной кожей шутки плохи, особенно когда они так легкомысленно использовали антипод жизни. Пусть Марика и её тень ведут молчаливую войну, и пусть Охота на Божественную кожу закончится без бедствий, лишь с одним-единственным стоном и содрогнувшейся болью, когда мир изменится. Но война с великанами… ах, да, он это хорошо помнил. И одна фигура в частности, которая немного напоминала ему его нынешнего сюзерена. Когда язык ещё был для него чем-то новым, великаны вели войну. Королевства Замора были стёрты с лица земли, ледяные драконы почти вымерли, за исключением тех, что обитали на поверхности ледяных озёр, куда великаны не могли ступить. А последнее поселение на вершинах гор, названное Замором в честь их разрушенной столицы, отправил посланников вниз по Подъёмнику Ролда, которые говорили со всеми, кто готов был слушать. Он занимался разведкой, проверяя состояние входа. В те дни Рыцарей Горнила было так много, что их можно было тратить на разведывательные миссии. Он был наедине с худенькой девушкой из Замора… как её там звали?

Ах. Она никогда не говорила. Имена были священны. Говорить об именах было запрещено кому-либо, кроме богов. Однако ее масочное имя было Арете. Оно было высечено священными буквами на ее маске, так что ей было запрещено смотреть в зеркала, не совершив ритуального очищения. Усвоив урок, что не стоит слишком сильно полировать его доспехи во время той небольшой вылазки, ее вопли возмущения были невероятно громкими и бесконечно смешными. Но Арете была прекрасной девушкой сама по себе, прекрасной женщиной. Никакой изнеженности. Она была довольна тем, что могла наесться досыта, разрывая бок убитого мамонта, оскорблять любого, кто оскорбил ее первым, мгновенно переключаясь между торжественным соблюдением табу и молитвами своим богам ветра и снега, а затем громко бросая ему вызов в азартных играх и костях. Открытая, когда ей хотелось, но затворенная в своих сокровенных мыслях. В битве она часто получала ранения, но продолжала сражаться, пока ее кровь окрашивала снег в алый цвет. Преданная своим друзьям. Честно говоря, она была похожа на его нынешнего сюзерена. Но менее скованная, более свободная и… намного счастливее. Жизнерадостная и серьёзная. Его сюзерен знала только последнее. Странные люди, народ Замора. Никогда не понятно, о чём они думают за этими проклятыми масками… не говоря уже об их проклятых волосах, хотя, возможно, в наши дни он не мог судить. Он заговорил, потому что Потифар выглядел нетерпеливым.

«Арете привела меня к горе из белых камней, нагроможденных друг на друга, пока они, казалось, не достигли неба. Она сказала, что великаны когда-то использовали это место для общения с драконами, для переговоров и торга по пустяковым вопросам. Азуланский совет был построен из камней, высеченных в горах и сложенных гигантскими руками. Обожжённый в единое целое золотым огнём Драконьего Владыки. Она показала мне его… и сидела рядом со мной, когда небо вспыхнуло огнём, столько оттенков одновременно… несравненно прекрасное».

Потифар постучал ногой.

Ну же, старина, у тебя наверняка есть что-то поважнее рассказать мне, чем о привлекательности неба. Небо, заявляю, — это бессмысленная тема для разговоров, как и этот… Арете. Есть ли в небе мясо, спрашиваю я? Есть ли воины среди облаков? Есть ли… О. Драконы. Продолжайте, пожалуйста.

«Я оставлю дела той ночи при себе, юный кувшин. Некоторые вещи не для юношеских ушей. Можно с уверенностью сказать, что мы вызвали несколько лавин, и что среди жителей Замора есть определенная ценность для согревающих мероприятий…»

Я не понимаю, о чем ты говоришь, но меня это встревожило по причинам, которые я не могу адекватно объяснить. Раздражает. Ах, вы, люди, и ваша одержимость делами печи и несформированной глины… неудивительно, что мы вас пожираем, мы очищаем вас от таких мыслей и предлагаем чистую битву до конца времен. Глупые создания, вот кто вы.

«…но, несмотря ни на что. На следующий день мы встретились с дорогим стариком Теодориксом. Конечно, тогда его так не звали. Ах, вот он, зверь среди людей… совсем не человек, на самом деле. Тролль. Когда их груди еще горели знаком одноглазого бога, и они были рабами великанов. Прежде чем Марика взяла их в свои объятия, сорвала с них лицо бога и заменила их сердца золотыми скрижалями. Свобода… своего рода. Теодорикс всегда ее ценил. И он всегда напоминал нам в грядущей войне, что только он один носил в себе руку богини. Я так и не набрался смелости рассказать ему, что встретил Марику почти голой в грязи, прежде чем она бросила меня Годфри. Ах, вот это были времена…»

Этот разговор стал непонятен моему особому типу личности и вырывает меня из моих размышлений. Вернись к войне, иначе я пожру тебя снизу вверх.

«Но когда Теодорикс встретил нас, тогда еще называемый Грак из Агарата, он все еще был верен великанам. И он сражался с нами. И пел стихи, воспевая гимны одноглазому богу, грядущей войне, одержанным победам и проигранным битвам. Радость в бою. Мы втроем сражались с ним — ибо в те дни тролли были сильнее, выше и быстрее. Ближе к своим гиганским сородичам… и волосатее, чем они сейчас, это я могу сказать с уверенностью. Арета выколола ему глаз и изуродовала лицо его бога, а я изрубил ему ноги в клочья. Но в великане еще оставались силы, ибо он растолстел, питаясь драконами, которых народ Ареты когда-то называл сородичами. В его животе горел огонь. Достаточно огонь, чтобы отразить наши удары. Одним ударом он оторвал Арете руку по плечо — но у ее народа холодная, медлительная кровь, и снег остался незапятнанным. Он смеялся, делая это, и «Читал стихи».

Телавис замолчал… Громкий голос Теодорикса-тогда-Грака, песнопения, наполовину священные, наполовину кощунственные. Чужие для Древа Эрд — каждая строка была отмечена плевком в его сторону, и с каждой виселицей звучали струны сердец поглощенных драконов.

«Малыш и юноша, смерть придет рано или поздно! (птуэй)

Раб дерева и мороза, не жалейте о своей участи! (птуэй)

Свет в ваших золотых глазах померкнет (птуэй)

Ваша сила побледнеет и ослабнет (птуэй)

Так вперед и отдайте все, чтобы не состариться! (птуэй)

И дьяволы заберут того, кто осмелится сказать «стой!» (птуэй)»

Потифар был поражен.

Пожирать драконов и стать могущественнее… ты дал мне идеи, старый приятель! Великие и ужасные идеи, да уж…

Телавис, однако, выглядел не таким счастливым, как ожидал кувшин. Он помнил остаток той битвы, когда он отдал все силы против вельможи Агарата, вождя рабов. Он видел в его глазах пламя амбиций, амбиций, которые толкнули его вниз по лифту и привели к тому, что они сражались плечом к плечу. Все трое в этой бесконечной войне, верные товарищи. Арете на удивление спокойно отнеслась к отсутствующей руке. Заменила её грубым шипом из вечного льда и на этом успокоилась. Сражались как дьяволы в те дни, когда они приходили к каменным горам и оставляли после себя горы плоти и крови, твёрдые как камень, когда наступал мороз. Чтобы напоить Древо Эрд кровью великанов и погасить свет их зловещего бога. Он был там, в последний день, когда Марика и Годфри сражались плечом к плечу, один смеялся, другая была серьёзна. Когда король великанов был повержен и прикован к кузнице навеки. Арете не дожила до этого, и в те дни смерть всё ещё правила. По крайней мере, к счастью, быстро. Сокрушительный кулак — и её не стало. Теодорикс остался в горах, чтобы охотиться на драконов со своим огромным луком, подаренным ему самим Годфри. Запертый, когда лифт был закрыт. Довольный своей судьбой… более довольный, чем большинство.

Ах, Годфри… Владыка поля битвы. Единственный человек, способный любить Марику и выжить. Человек, которому он поклялся телом и душой. Свежеиспеченный и сильный, он вступил в благородный орден Топора и стоял рядом со своим господином, сражаясь за их пути. Завоевывая Междуземье, в те времена, когда королевствами правили звери, а богов вытеснили драконы. В те времена, когда царил хаос, и их миссия заключалась в цивилизации. Он дожил до того, чтобы увидеть, как города восстают из пепла, до того, как всё хорошее процветает там, где когда-то не было ничего, кроме руин. И дни его юности превратились в миф… и возраст не мог его убить. Горнило поддерживало его жизнь, даже разрушая его воспоминания, и со временем смерть будет изгнана, и он сможет жить вечно. Независимо от его собственных мыслей по этому поводу. Он будет жить… хотя его разум может и не жить. И с каждым днем ​​он обнаруживал, что воспоминания приходят все медленнее, что его блуждания становятся все более бесцельными. Однажды, возможно, он полностью потеряет себя. Если говорить прямо, он представлял, что у него осталась одна хорошая жизнь. Века медленного упадка, и теперь последний расцвет перед концом, перед тем, как он потеряет последние остатки рассудка. Как и многие другие до него. Столько тех, кто исчез, столько братьев и сестер.

Смерть забрала некоторых. Война против чудовищ, конечно, убила многих. Затем пришла война против великанов, которая убила еще больше. Затем последняя война против Короля Бури, ничтожная по сравнению со всеми остальными, но все же последний всплеск истинной силы. Конфликт, последние искры Первого Раскола, наконец, остывшие и потемневшие. А потом… ничто. Тихая война против культа Божественной Кожи. Несостоявшаяся война против драконов, ведущаяся без страсти и великолепия Марикой, которая с каждым годом становилась все более угрюмой, и закончившаяся, представьте себе, дипломатией. Тени того, что когда-то было. И когда война больше не могла их убить, мир должен был свести еë на нет. Долгие годы небытия, пока безумие не поглотило их, и они не были обречены на заточение или поглощение бурлящей энергией Горнила. Он не знал, какая судьба его ждет… но его это не особо волновало. Больше нет. Он хорошо служил Годфри, и теперь у него появился новый сюзерен. У него был долг, на котором нужно было сосредоточиться. Что такое забвение перед лицом цели?

«Наш сюзерен странная, не так ли?»

Она порой просто невероятная. Да у нее рука с рогами! Такого я никогда не слышал, за все свои годы. Должен сказать, что борьба доставляет удовольствие. Отчаяние, как мне кажется, великолепно оживляет конфликт. Борьба меньшего против большего, высвобождение всех резервов, вытаскивание на свет самых сокровенных эмоций… ах, в этом есть что-то такое, что я ценю. Ты то же да, старый приятель?

«…кажется, она не испытывает никакого желания воевать, но готова вести войну, когда это необходимо. Не могу сказать, хорошо это или плохо, потому что я никогда не видел, чтобы она сражалась с радостью… а это единственный способ, которым я умею сражаться. Она не Годфри, не Марика. Ее преданность тем, к кому она привязана, достойна восхищения, но я не могу не предположить, что это проистекает из какого-то… недостатка, возможно. Сильные могут наслаждаться обществом других, но они в нем не нуждаются. Она цепляется за тех, кого ценит, и делает это без желания отпустить. Я пока не могу сказать, сила это или слабость».

Я называю это силой. Я — сосуд, я стремлюсь взрастить в себе воина, достичь боевого просветления через накопление. Я завишу от других. Это не слабость. Это моя природа. Разве у Годфри не было Сероша?

«…хм. В товариществе есть сила, посмотрим, как оно себя покажет. А теперь она втянута в какую-то новую схему, в какую-то новую судьбу, которая вторгается в её нынешнюю. Мне трудно за всем уследить».

О, я был там в тот момент. Она полностью игнорировала меня от начала до конца. Это было очень неприятно, но, с другой стороны, я был очень спокоен. Отдыхал, ты должен понимать. Но я видел его, я видел Повелителя Крови. Фу. Сплошная кровь, никаких органов, ерунда. Органы — это то, что есть. Рогатый дурак. И всё же… она отдала всё, чтобы спасти свою подругу. Кто может судить о таком поступке? Не я, это точно. Я следую за ней. Я всегда знал о её потенциале, о её готовности выжить любой ценой. Это, я уверен, придаст остроты её внутренностям, когда придёт время.

Телавис посмотрел на юного кувшина. Он высказал свое мнение. Девушка действительно его беспокоила. Напоминала Арете, с ее преданностью цели превыше всего. С ее верностью тем, кого она любила. Однако ей не хватало счастья. Или физической силы. Хотя она добилась таких успехов с копьем… С усилием он заставил себя сосредоточиться на настоящем, не вдаваясь в рассуждения о людях Глеф из старых времен, которые украли оружие у азуланской аристократии и использовали его как символы революции. Девушка могла бы жить вечно, если бы захотела. Смерть в наши дни была довольно сложной задачей. Она могла посвятить себя жизни любой ценой и никогда не осознать, что на самом деле приобретает в этой маленькой сделке. Он прожил слишком долго — и большую часть этого времени делал слишком мало. Бесконечная охрана. Постоянные бдения. Ни войн, ни сражений, и все меньшее число спутников. Он не хотел, чтобы она пошла по тому же пути к монотонной жизни. Однако сам он пошёл по этому пути и не мог дать особых советов, как его избежать.

Да и давать советы ему не доставляло удовольствия. Если бы он просто вручил ей готовые ответы, она бы ничему не научилась. Он был рад дать ей время, чтобы она сама нашла ответы, и, возможно, показал бы ей пример того, чего делать не следует… но активное руководство не доставляло ему удовольствия и не было его практикой. Если и была какая-то поговорка, которую он помнил из тех хаотичных дней после падения Драконьего Владыки, когда Птицы Смерти свободно парили в небе, а язык был ему незнаком. Когда его одежда была из рваного меха, а кожа от многолетнего воздействия стихии стала похожа на дерево. Когда он жил без искусства и цели. Поговорка звучала так: «Учись, слушая, наблюдая. Или потыкай Птицу Смерти сам». Он твёрдо верил, что лучшие уроки можно получить, потыкав во что-нибудь и посмотрев, что произойдёт. И это срабатывало чаще, чем нет. А юная Тейлор, похоже, получала удовольствие от того, что тыкала в то, во что не следовало тыкать. Надеюсь, это привьет ей хорошие привычки и здоровую осторожность.

Телавис заворчал.

«Ты разговариваешь с Потифаром? Он не может ответить».

О, боже. Телавис посмотрел на Тейлор, которая высунула голову в щель в двери. Он моргнул. Она нахмурилась. Ах, она спала, и он, возможно, немного… переборщил с рассказом о Феодориксе. Вполне вероятно, немного покричал. Его сюзерен, связанная клятвой, была действительно ворчлива, и это было оправдано. Ее рогатая рука неприятно скребла по стенам, а он напевал. Притворялся, что она ничего не слышала.

«Серьезно, почему ты так много говоришь? Ты никогда столько не говоришь».

«Хм».

«Телавис, я устала. Я не спала несколько дней. Если вы собираетесь говорить, говорите. Но не надо этой дурацкой ерунды с напеванием».

Боже, усталость совсем развязала ей язык. Что ж, пора поговорить. Ему действительно не нравились такие вещи, к черту все это.

«…извинения. Я хотел заполнить тишину».

Истинная логика была слишком сложна для её понимания, ей было всего пятнадцать лет. Хотя, когда он родился, это был довольно преклонный возраст. Воспоминания были расплывчатыми, но он думал, что к пятнадцати годам у него уже был сын… может быть. Или дочь. Или вообще никого. Что ж, никто его не поправит, так что он может предполагать всё, что захочет. Воспоминания были слишком искалечены, чтобы оплакивать их должным образом, и он слишком часто предавался меланхоличным размышлениям, чтобы расстраиваться из-за нескольких, возможно, детей. Он ожидал, что его связанная клятвой сюзерен уйдёт, вернётся в постель… но она осталась. На самом деле, она выглядела бодрее, чем раньше. И довольно задумчивой.

«Могу я задать вам вопрос?»

«Хм».

«Я всё делаю правильно?»

Последовала пауза. Телавис обдумывал вопрос. Он довольно хорошо понимал, что правильно, что неправильно, пространство между ними. Годфри был прав, и бороться за него было особенно правильно. Большинство других вещей были не такими. Что бы Годфри сделал в этой ситуации? Хм. Что бы Годфри сделал ненасильственным путем в этой ситуации?

«Ты стремишься изменить судьбу. Все остальное придет само собой. Делай, что должно».

«И ты все еще… следуешь за мной? Несмотря ни на что? Я знаю, мы не говорили об этом… но ты все еще собираешься следовать за мной, несмотря ни на что?»

«Твой долг не оплачен. И я верю, что ты знаешь, что делаешь».

«А если нет? Гипотетически. Если я не знаю, что делаю, просто бегу от одного кризиса к другому, выживая в основном благодаря удаче и очень необдуманным решениям? А что, если я всего в одном шаге от смерти, возможно, навсегда, из-за одной особенно ужасной ошибки?»

Телавис тоже обдумывал это, передавая мысль из одной клетки мозга в другую, добавляя нюансы, интерпретации, уточнения… в конце концов, мысль полностью усвоилась, и он передал её своему языку, откуда она могла быть выброшена в мир за пределами его обихода.

«Сколько ты услышала?»

«Достаточно».

«Арете была… старой подругой. Как и ты. Она сражалась, как ты. Изящно, когда хотела… но жестоко. Всегда жестоко. Она царапала, взбиралась на врагов, использовала уловки, ловушки, все доступные ей средства. Она лгала и оскорбляла, если это было необходимо — а это часто случалось. Война была для неё загадкой, не более того. Она получала от неё удовольствие. Очень большое удовольствие. Всегда в одном шаге от смерти».

Он пожал плечами.

«Раньше это было обычным делом. Сейчас уже не так сильно».

«Да уж, мне совсем не нравится быть „на грани смерти“ каждый божий день».

«Выговорись».

«Заткнись. Я не люблю драться, и мне не нравится эта осада. Наверное… не знаю, наверное, в этом мы никогда не сойдемся во мнениях».

«Сражайся, как хочешь. Бойся, если хочешь. Ты будешь скучать по страху. И по риску тоже. Дай этому время».

Тейлор сердито посмотрела на него.

«Ты просто лучик солнца, не так ли?»

Неверно, он рыцарь.

«Здесь есть вещи, за которые ты готова убивать — готова и умереть. Это хорошо. Это то, что отличает рыцаря от воина».

Фраза, которую он украл у одного из своих товарищей еще в старые времена. Она запала ему в душу, даже когда так много всего ускользнуло от него. Тейлор пощипала переносицу — сначала рукой с рогами, от которой она быстро отказалась, когда рога приблизились к ее глазу, а затем более здоровой альтернативой.

«Как… ты это делаешь? Как тебе нравится сражаться? Когда это перестаёт быть ужасающим хаосом, когда всё постоянно идёт не так, я перестаю обращать внимание и теряю палец, я обращаю внимание и мне рассекают руку…»

Телавис помнил каждую битву, в которой участвовал. Борьба воли против воли, замаскированная мечами и тренировками. Он любил то, что делал, это правда… но он сражался за Годфри, за своих братьев и сестёр. За товарищей, которых он находил на своём пути. Возможно, этот сюзерен уйдёт, возможно, он вернёт себе доспехи и продолжит свою жизнь. Найдёт другого, за кем следовать, как это сделали его товарищи. Как не сделала Эктасия, глупое создание. Он наклонился ближе, понизив голос.

Сражайся за то, чего желаешь. Что бы это ни было, возьми это своими руками.

«Всё всегда так, как ты описываешь. Хитрость в том, ради чего ты это делаешь. Или ради кого. Война выявит твои самые сокровенные чувства, покажет, какие связи прочны, а какие рушатся под напряжением. Ничто после войны не будет прежним, никогда не будет так сильно заряжено или так остро ощущаться. Увидишь, со временем».

Тейлор моргнула. Ах. Он сам слышал эти слова очень-очень давно. Он сражался за своего господина и своих товарищей. Многим жертвовал на службе. Если она хочет чем-то пожертвовать ради своих друзей, пусть так и будет. Всё, подумал он, лучше, чем безумные, бессмысленные бои, в которые так многие ввязываются в наши дни. Молодëж, сражающаяся безрассудно, просто потому, что они не могут полностью умереть. Тейлор сражалась так же, как людей из его юности, как люди, которые искренне хотели остаться в живых. Приятные воспоминания, вот что. В те дни были чувства. Его связанная клятвой госпожа вздохнула, слегка опустилась на дверной косяк, затем протянула руку и похлопал Телависа по руке. Какой странный жест.

«Спасибо, Телавис. Значит, ты останешься здесь?»

«Пока мы не погасим долг».

«…верно».

Она опустила взгляд.

«О, привет, Потифар».

Приветствую, согласен. Твой телохранитель — забавный тип, хотя его рассказы часто сосредоточены на наименее интересных моментах в угоду… приправам. Чепуха. А теперь, если ты меня извинишь…

Кувшин протиснулся мимо Тейлор и направился к все еще горящему огню камина, в котором он мог бы согреть свою керамику, укрепить свою окаменевшую плоть и сварить свои мясистые внутренности. Как, конечно же, и положено воинским кувшинам. Телавис откинулся на стену и приготовился к полуотдыху до конца ночи. Тейлор ушла. В его голове пронеслись жгучие воспоминания. Вдохновляющие речи, которые он почти забыл. Люди с лицами, которые когда-то были мутным туманом. Битвы, которые, как ему казалось, остались в сером пространстве, поглотившем большую часть его мыслей. Он знал, что он — разлагающийся остаток мертвой эпохи. Он знал, что так много ушло и никогда не вернется. Все стало… меньше в эти дни. Годфри не стало. В моменты просветления он это понимал. И Марики тоже. И каждого благочестивого ребенка, которому он, возможно, должным образом служил.

Телавис, однако, был счастлив.

Ему нравилось наблюдать за тем, как молодежь занимается своими делами. Не за старыми молодыми людьми, населяющими этот замок, измученными бесчисленными годами и бесчисленными смертями. А за по-настоящему молодыми, которые все еще испытывали сильные чувства, которые действовали смело и без угрызений совести. Которые волновались, которые все еще искали свое место в мире, который он, к лучшему или к худшему, помог создать. Их драмы были такими яркими по сравнению с его собственной. У него, конечно, были воспоминания, но у них были маленькие, пылающие жизни, о которых они так глубоко заботились. Неделя для него была мгновением, нет, даже меньше, чем мгновением. А для его нынешней подопечной неделя была всем. Неделя могла изменить ее судьбу, направить ее по драматически странному пути. Он не помнил, когда для него все было так же… но он все равно наслаждался этим. Эти молодые люди ярко горели. И ему нравилось греться у пылающего огня, который они носили внутри себя.

Он напевал песню, которую считал давно забытой, и с удовольствием устроился поудобнее, чтобы продолжить свой бдительный сон.

Примечание автора: И на этом всё на этой неделе. Честно говоря, я просто хотел написать эту главу для удовольствия, немного расслабиться перед финальным отчаянным рывком к концу. Понимаете?

Мне нравится. В следующей главе будут медузы.

Примечание переводчика: как примерно выглядели рыцари Замора: