Эхо хищника (гет)

Лиам не сразу понял, что этот вибрирующий звук исходит из его собственной груди. Низкое, глубокое урчание зародилось где-то в горле и вырвалось наружу против его воли. Он просто тонул в этой ласке. Тепло тонких пальцев за ухом было сродни физическому обезболивающему — оно снимало напряжение лучше любого сна.

Он подался вперед, невольно подставляясь под руку, прикрывая веки от удовольствия. Это было слишком интимно, но контролировать инстинкты сейчас казалось невозможным.

Короткий смешок Адель прозвучал как удар хлыста. Тихий, почти беззвучный, но он мгновенно разрушил чары.

Лев вздрогнул всем телом, словно очнувшись от транса. Смущение обожгло горло. Урчать? Ему? Черному льву? Домашние коты мурлычут на коленях у хозяек. Он — высший хищник! Эта мысль вызвала вспышку раздражения на самого себя. Нелепость ситуации граничила с унижением.

Раздраженно фыркнув, Лиам чуть боднул лбом её бедро — жест получился грубее, чем он хотел, скорее напоминающий толчок носом: «Хватит». Отстранился, разрывая контакт, и снова опустил тяжелую голову на скрещенные лапы, демонстративно глядя в сторону. Пусть идет спать. Ему нужно проветрить собственные мозги.

Адель тихо рассмеялась. Не издевательски, а так, как смеются над расшалившимся ребенком. В синих глазах мелькнуло тепло, прежде чем она вновь вернула себе маску холодной отстраненности.

— Мне действительно нужно лечь, — произнесла она всё тем же ровным тоном.

Она развернулась бесшумно. Её шаги по пути в спальню были легкими, практически неслышными. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая её от гостиной.

Лиам остался один в темноте.

Урчание оборвалось. На смену ему пришла звенящая пустота осознания.

Он лежал посреди своей гостиной, огромный черный лев, которому тесно даже в этом огромном пространстве. И смотрел на закрытую дверь спальни.

Связь. Истинная пара.

Всё это время он думал о ней как об обузе, помехе, хрупком грузе, который мешает расследованию. Но зверь внутри знал правду с самой первой секунды. Этот запах... он был выжжен в подкорке. Она была частью него. Той самой половиной, которую ищут столетиями и часто никогда не находят.

И вот теперь эта половина только что чесала его за ухом, пока он сидел тут, как комнатный питомец, и млел от счастья.

Лиам издал тихий, раздраженный рык, переходящий в стон отчаяния. Он попал. По-настоящему, глубоко и безнадежно. И самое страшное было не то, что она человек. Самое ужасное заключалось в том, что ему это начинало нравиться.