Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Расследование случившегося в вотчине Радомыслова заняло больше недели. Люди Воротынского, прибывшие из Москвы по его просьбе, привезли с собой не только силу и сноровку, но и неутомимое усердие, с которым разобрали завалы сгоревшего терема. Каждая обугленная балка, каждый камень, чудом уцелевший в пламени, были тщательно изучены лучшими сыскарями.

Пока в пепелище искали улики, Валерий коротал дни в съёмной комнате на ямской станции. Помещение было крохотным, с низким потолком и единственным окном, затянутым слюдяным стеклом. Местный хозяин — хмурый мужик с вечно забрызганным жиром передником — приносил пищу дважды в день: жидкую похлёбку да ломоть чёрствого хлеба. Валерий ел без аппетита, лишь бы поддержать силы.

Воротынский, регулярно возвращаясь с места пожарища, ночевал в соседней комнате. По вечерам они с Кипеловым сидели у глиняной плошки с просмолённой лучиной, и князь с рьяной охотой делился последними новостями. Он рассказывал о том, что находили его люди в обгоревших развалинах. Также Воротынский не уставал благодарить за своё чудесное спасение, отчего Кипелов каждый раз чувствовал себя обманщиком. Увы, эта ложь была необходима.

Версия Валерия о героической победе над «чернокнижником» не вызывала сомнений. Репутация его предыдущего подвига, когда он, словно посланец самого Бога, явился из ниоткуда и буквально спас Москву, работала безукоризненно.

Но не только слава защищала Валерия. Под завалами был найден обгоревший до неузнаваемости труп разбойника — как и было задумано, люди Воротынского приняли его за останки самого Радомыслова.

Каждый вечер Валерий слушал рассказы князя, кивая в нужных местах и перебивая лишь тогда, когда это могло придать его лжи дополнительную убедительность. Он чувствовал себя мошенником, но правда была столь невероятна, что он и сам едва в неё верил. Разве могло такое случиться наяву? Разве не бред это, не путаный лихорадочный сон? Нельзя, нельзя рассказывать такое истово верующему Воротынскому. Или можно?

Каждый раз, прикасаясь к поясной сумке, где скрывался хрустальный шар, Валерий брал себя в руки, понимая, что вся его ложь была во спасение. Радомыслов знал нечто важное. Единственный человек, кто понимал природу его появления в этом времени, оставался в тени, но связь с ним сохранялась. И Кипелов лелеял надежду, что вскоре опальный князь и этот маленький мерцающий кусок стекла помогут ему вернуться домой, в его время.

Тем временем расследование подходило к концу. Люди Воротынского окончательно убедились в гибели Радомыслова. Сгоревшая вотчина опустела, и уже готовились доклады для Царя. Скрывать состоявшуюся вылазку больше не имело никакого смысла — доказательств колдовства опального князя нашлось более чем достаточно. Например, в одной из уцелевших светлиц обнаружился круг, начерченный мелом и несколько снадобий непонятного назначения — чем не улики?

Валерий понимал: скоро его история о героической победе станет достоянием столицы. И, возможно, он окажется на шаг ближе к Царю.

Вскоре, вместе с отрядом сопровождения, Воротынский с Кипеловым вернулись в Москву. Путь был долгим, тяжёлым, но после зимних ветров и тревожных ночей в окрестностях вотчины Радомыслова, въезд в столицу казался настоящим спасением. Широкие улицы, шум людской толпы, знакомый звон колоколов — всё это вновь окружило Валерия, возвращая его к цивилизации, пусть и отстающей на столетия от привычного времени.

Просторные палаты князя Воротынского снова были в его распоряжении, что не могло не радовать после дней, проведённых в тесной комнатушке на ямской станции. Высокие своды, гобелены на стенах, мягкие меховые покрывала — к роскоши привыкаешь быстро, а отвыкнуть порой очень тяжело. Кипелов с наслаждением окунался в горячую воду деревянной кадки, вдыхал аромат свежих травяных настоев, которые подносила прислуга. Жизнь налаживалась.

Прошло несколько дней безмятежного отдыха. Валерий, с удовольствием предавшись праздности, начал забывать о тревогах. Очередное ленное утро началось с визита Воротынского, который зашёл к нему в светлицу. Вид у князя был решительный.

— Валерий, друг мой, — начал он, усаживаясь на тяжёлый дубовый стул, — мне пришло время отбыть в Тулу. Сроки подорожной грамоты начали поджимать.

Валерий лишь кивнул.

— Твои дела сулят внимание от Государя, — продолжил князь. — Поверь, скоро он обратит на тебя внимание. Московский люд охоч до горячих событий и разносит их по округе аки молния. Вести здесь сродни заморской икры — всем они нужны, каждый их смакует.

— Как мне вести себя на приёме? — вопросил Кипелов.

— Если тебя представят Ивану Васильевичу, представься сам и поклонись в пол. Но под ноги не кидайся. Ты герой, а не смерд. В разговоре с Царём держи себя почтительно, но и не раболепствуй. Государь такое чует. Коли будешь вести себя достойно, то и пройдёт всё хорошо. А в остальном… Мои палаты в твоём распоряжении. Отдыхай, наслаждайся Москвой. Ты — мой спаситель. Никогда этого не забуду.

С этими словами Воротынский извлёк из-за пояса продолговатый свёрток, обтянутый мягкой кожей.

— Прими мой дар, — сказал он, разворачивая свёрток. — Подарок сей — кремниевый пистолет работы тульских мастеров. Свежая диковина, каких мало. Сам я огнестрел не люблю, но этот пистоль — исключение. Заряжается легко, стреляет метко.

Валерий бережно взял оружие. Для XVI века пистолет выглядел почти миниатюрным, но при этом был очень тяжелым. Отполированный металл приятно холодил пальцы, а изящный однозарядный механизм действительно казался простым и надёжным.

— Благодарю, княже, — тихо произнёс он, осторожно опуская оружие в поясную сумку. — Постараюсь использовать его с умом.

Прощание было тёплым, но кратким. Валерий проводил друга до ворот, глядя вслед удаляющемуся отряду. Лошади стремительно взметнули снежную пыль, и фигура князя вскоре скрылась за поворотом улицы.

Следующие пару дней снова прошли в праздном безделии. Воротынский, уезжая, не оставил Валерия без средств — выделил ему небольшое жалование, как члену своей свиты. Тяжёлый кожаный кошель, набитый серебряными монетами, приятно оттягивал пояс. На каждом кружке серебра красовался двуглавый орёл и профиль государя. Валерий быстро заметил, что монеты совсем не походили на образцы из передач об истории русского царства. Это ещё раз подчёркивало, что приток времени, в котором он находился, был иным, не тем, что изучали в его школьные годы.

Валерий не разбирался в здешних ценах и ему было сложно понять истинную ценность денег в кошеле, но его вес говорил сам за себя. Эта щедрость позволила Кипелову чувствовать себя увереннее в чужом времени. Теперь он мог не задумываться о пропитании вне палат, а при случае и подбросить монетку мальчишке-разносчику. Московские рынки, до того манящие, но неприступные, теперь открылись перед ним, и он уже не ощущал себя нищим.

Валерий с удовольствием прогуливался по Москве. Просторные торговые ряды и совсем узкие улочки, ароматные лавки и шумные харчевни постепенно становились ему знакомыми. Он начинал ориентироваться в извилистых переулках, знал, где купить горячие, пахнущие мёдом пряники, а где, остановившись у церкви, послушать последние новости от торговцев, продающих редьку с сушёными грибами. Теперь он уже чувствовал себя не посторонним гостем, а почти полноправным жителем старой Москвы.

Особенно тянуло его к стенам Кремля. Массивные башни, мощёные площади, ров, опоясывающий стены, — всё это производило впечатление. Башни казались строже, чем в его времени: никаких звёзд, никаких орлов, только острые шпили, устремлённые в небеса. Тёмно-красный камень стен холодно блестел на солнце, а стражники у ворот выглядели непоколебимо суровыми. Брутальная картина.

Впервые Кремль оденется в белое только в 1680-х годах — и от сознания этого Кипелову делалось не по себе: до той поры лежало ещё больше века. При Иване Грозном было не до парадной красоты. Времена стояли беспокойные, суровые. Валерий знал, что побелка, при всей своей нарядности, опасна в военном плане. Белые стены слишком ясно показывали следы вражеского огня: там, где от ударов ядер осыпалась известь, сразу открывались уязвимые места кладки. Для осаждающих это было как подсказка — бей сюда ещё раз, и брешь не заставит себя ждать.

Валерий постепенно привык к столичной суете. Московский люд, наслышанный о его подвигах, уже не смотрел на него как на чужака. Иногда его узнавали, приветствовали кивком или словом благодарности. Ощущение собственной значимости росло, а вместе с ним и уверенность, что судьба вскоре сведёт его с царём.

Всё благоволило такому раскладу: он удивлялся, с какой быстротой по городу разносились вести. Казалось, стоило кому-то сказать полушёпотом новость на одном конце Замоскворечья, как уже через час о ней судачили в слободе за Китай-городом. Народ жадно ловил любую весточку — будь та о дворцовых делах, о ценах на хлеб или даже о том, как чей-то жеребец застрял в грязи посреди улицы.

Очередное утро Валерий вновь встретил в своей светлице. Он проснулся рано, когда первые бледные лучи зимнего солнца едва пробивались сквозь слюдяные окна. За окном тянуло холодом, но внутри было тепло — печь потрескивала углями, от неё шёл лёгкий дровяной запах.

Валерий успел позавтракать: простая каша с кусочками сушёных яблок и кружка горячего сбитня. Пища была сытной, а сладкий напиток бодрил, разгоняя остатки сна. Он привёл себя в порядок, облачился в новый тёплый кафтан, застегнув его медными пуговицами, и накинул поверх меховую накидку.

Тишина была недолгой. Едва он расправил накидку, как в светлицу вошли двое озябших стрельцов, которые сопровождали гонца. Тот был совсем молод, щеки его краснели от мороза, а глаза блестели живым огнём. Одежда гонца была покрыта инеем, сапоги белели от налипшего снега, а за плечами развевался короткий плащ, на котором ещё поблёскивали снежинки.

— Валерий Кипелов! — громко и чётко начал гонец, разворачивая свиток, запечатанный густым алым воском с изображением двуглавого орла. — По высочайшему повелению Ивана, Божию милостью, царя и великого князя всея Руси, Владимирского, Московского, Новгородского, царя Казанского, царя Астраханского, государя Псковского и великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных, государя и великого князя Новгорода, Черниговского, Рязанского, Полотского, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея Сибирские земли повелителя и северных стран властителя, государя Иверских земель, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинской земли, Черкасских и горских князей и иных многих государств и земель Восточных и Западных, и Северных, отечества наследника, государя и обладателя — тебе надлежит явиться на царский пир, что состоится в его дворце в Александровской слободе! Собираться нужно немедля, дабы поспеть за пять дней и подготовиться. Отказаться невозможно — воля государева есть закон!

Гонец выдержал паузу, позволяя словам осесть в сознании Валерия.

— Сани с тройкой лошадей уже ждут у ворот, — добавил он. — С нами поедут стрельцы, чтобы дорога была безопасной. Тебе, сударь, велено быть готовым к отбытию сейчас же.

Валерий замер. Вот оно. Случилось. Всё так, как и предсказывал Радомыслов. Слова гонца, словно острия кинжалов, вонзились в сознание. Кипелов не знал, радоваться или бояться. Радость обещала новый виток приключений, шанс приблизиться к своей цели, к возвращению домой. Но страх, как чёрный змей, свернулся кольцами в груди: царский пир мог стать и праздником, и ловушкой. Из телевизионных передач Кипелов помнил, что Иван Васильевич славился переменчивым нравом, и приглашение к его столу могло обернуться не только почётом, но и смертным приговором. Но таков ли государь в этом притоке времени? Стоит ли теперь хоть как-то опираться на свои знания? Инстинкт подсказывал одно: пришло время действовать.

Дорога была неблизкой и таила множество опасностей. К предстоящему путешествию следовало подготовиться как к бою, пусть даже оно сулило пир и, быть может, милость царя. Валерий, едва оставшись один, торопливо принялся переодеваться. Выхватил из сумы свой нагрудник, ловко зашнуровал, подтянул перевязи. Затем поочерёдно натянул наручи, уложил на плечи пластины, застегнул их ремнями. Тоже самое он проделал и с нижней частью брони.

Убедившись, что движения не стеснены, Кипелов достал новоприобретённый плащ. Материал был необычным: ткань струилась сквозь пальцы — лёгкая, но тёплая как шаль. Чернильного цвета, с глубоким капюшоном, плащ был словно соткан из ночного мрака. Завязав его под горлом, Валерий ощутил, как тот мягко обволакивает его фигуру, скрывая очертания.

Едва он вышел во двор, как к нему тут же подошли гонец и двое стрельцов, будто опасаясь его бегства. Рядом стоял милейшего вида возок — крытые сани с очаровательными резными дверцами. Как и сказал гонец, они были запряжены тройкой крепких лошадей. Возле неё, потирая замёрзшие руки, ожидал кучер — крепкий мужик в тулупе, с густой, седой бородой, облепленной инеем. В глазах его сквозила смесь нетерпения и покорности судьбе.

— Готов? — спросил гонец.

— Готов, — кивнул Валерий, забираясь в возок.

Лошади тронулись, тяжело топча промёрзшую землю. Полозья скрипнули и поволоклись вперёд, прочь от палат Воротынского. Дорога в Александровскую слободу началась.

По мере того, как они отдалялись от Москвы, Валерий замечал, что пути в этом направлении были значительно шире и многолюднее, чем тот маршрут, по которому он с Воротынским добирался до вотчины Радомыслова. Сани, купеческие кибитки, всадники в тёплых мехах — все спешили по своим делам, создавая ощущение безопасности. Это были не дикие леса с пустующими тропами. Здесь жизнь текла своим чередом, а царская власть ощущалась повсеместно.

Зима благоволила их путешествию. Мороз стоял лёгкий, совсем не лютый, снег под полозьями был утрамбованным, и дорога ощущалась твёрдой. Возок шёл легко, без провалов и заносов. Природа, словно сама судьба, благословляла этот путь.

Молчание, сперва казавшееся естественным, постепенно стало тяготить. Валерий краем глаза наблюдал за спутниками. Гонец, сидевший напротив, украдкой его разглядывал.

— Как звать тебя? — спросил Валерий, не выдержав повисшего безмолвия.

— Лукий, — ответил гонец.

— Я Валерий… — начал было Кипелов, но Лукий тут же прервал его, качнув головой:

— Знаю, кто ты. Вся округа знает.

Гонец улыбнулся. Валерий почувствовал в этом улыбке нечто большее — признание.

— Благодарен я тебе, — продолжил Лукий. — Да и не только я. Москва без тебя давно бы уж не Москва была.

— Перебираешь, — отмахнулся Валерий.

— Истину говорю.

Валерий усмехнулся. Он не был уверен, хорошо это или плохо, но то, что его имя уже гремело в Москве, не вызывало сомнений. По виду Лукий казался человеком непростым, образованным, речистым, знающим. Валерий решил не упускать возможности и, помедлив, спросил:

— Скажи, Лукий, ты ведь работаешь близко к царю?

— Лично передаю его повеления. Я его гонец. Один из его гонцов.

Валерий кивнул. Это значило, что Лукий знал многое — возможно, даже больше, чем сам осознавал. И потому следующий вопрос прозвучал почти невзначай:

— Говорят, наш царь музыки не жалует, — осторожно начал он, внезапно вспомнив свой разговор с мужчиной, которого встретил на дороге тем утром, когда только-только появился в этом времени. — За песни и гусли наказывает.

Лукий хмыкнул.

— Враки! Наказывают и правда по царскому указу, но лишь в особые церковные праздники, когда петь нельзя! А народ — он дремуч. Слух, как звон колокольный: от одного к другому идёт, да с каждым ударом меняется. Так и вышло, что молва небывалая пошла. Полного запрета на музыку нет. Просто нужно знать, когда неуместно орать песни. Тем более дурным голосом.

Валерий внимательно смотрел на него. Если это правда, значит, царь мог быть не таким жестоким, как его представляли. По крайней мере, для нравов XVI века. Люди легко переиначивают слова власти на свой лад, мешая страх с запретами.

— А в какие праздники нельзя ни играть, ни петь? — поинтересовался Валерий.

Лукий охотно перечислил, загибая пальцы:

— Усекновение главы Иоанна Предтечи, Воздвижение Креста Господня, Великий пост, Дни поминовения усопших…

Валерий продолжал слушать, запоминая даты. Для него как вокалиста это было особенно важно, ведь он не осмеливался петь с тех самых пор как появился в этом странном альтернативном притоке прошлого.

Тем временем возок продолжал путь. Часы тянулись неторопливо. Путники останавливались на ямских станциях, меняли лошадей, ели простую дорожную пищу, спали под охраной стрельцов, закутавшись в свои плащи. Ночи были холодны, но не бесконечны, и вскоре, на четвёртый день пути, под вечер, они достигли цели.

Валерий выглянул из возка. За его бортом, как в зыбком сне, проплывал массивный мост, что простирался над крепостным рвом. Лёгкий туман струился над замершей гладью воды, а редкие проблески света от факелов на стенах бросали на неё пляшущие блики. Полозья возка глухо волоклись по обледеневшему деревянному настилу моста, и звук этот, тихо шипящий, уверенный, странным образом успокаивал.

— Александровская слобода, — пробормотал он, едва слышно для самого себя.

Перед воротами их остановили. В тени от факелов замерли двое стражников, фигуры их выглядели зловеще на фоне монументальных стен. Первый шагнул вперёд, второй остался чуть позади, но его ладонь легла на рукоять клинка. Внимательный взгляд скользнул по возку и его пассажирам.

— Всем выйти! — голос был резким, привычным к приказам.

Лукий повернулся к Валерию, и на лице его мелькнула лёгкая усмешка:

— Всё как положено. Без грамоты сюда не войти. Даже воробью без разрешения не залететь. У нас, мил человек, порядок.

Возок заскрипел, когда Валерий, Лукий и сопровождавшие их стрельцы выбрались наружу. Морозный воздух защипал лицо. Небо окутывали сумерки, но полная луна компенсировала их ослепительным светом, отчего белые крепостные стены казались почти призрачными, будто высеченными из ледяной глыбы.

Главные ворота поражали размахом: три арки, над ними — надвратная церковь, чьи тёмно-синие купола тускло отражали лунный свет. Картину дополняла близлежащая гавань замерзшей реки, чья поверхность в серебристых отблесках напоминала нетронутые просторы далёкого, неизведанного мира. У берега темнели силуэты мелких парусных судов — гордые, неподвижные, они будто ожидали, когда снова смогут бороздить речные просторы.

— Если бы не зима, добрались бы сюда быстрее, — заметил Лукий, перехватив взгляд Валерия. — По воде путь короче, да и удобнее. Но увы, зима есть зима.

Лукий шагнул вперёд, направляясь к стражникам. Один из них, широкоплечий детина с испещрённым шрамами лицом, чуть качнул головой.

— Осип! — приветствовал его Лукий. В голосе его звучало искреннее дружелюбие. — Давно ли в карауле? Где Кузьма?

Но Осип не ответил с ожидаемой теплотой. Он не сделал ни шага навстречу, лишь крепче сжал копьё, а затем, внезапно, резко вскинул руку.

— Ни с места! Всем оставаться, где стоите!

Стрельцы и Валерий обменялись недоумёнными взглядами. Напряжение, витавшее в воздухе, стало почти осязаемым. Никто не двинулся, ожидая, что последует дальше.

Осип медленно потянулся к поясной сумке, извлёк бутыль и, не колеблясь, окропил путников водой, широкими движениями орошая каждого. Недоумение смешалось с холодным воздухом. Но на этом он не остановился. Из той же сумки достал массивный медный крест и выставил его перед собой, словно щит, направляя на каждого поочерёдно.

Валерий понял по обескураженному лицу Лукия, что процедура совсем нестандартная. Второй стражник, что до сих пор молчал, не сводил с них взгляда, его рука крепко лежала на эфесе меча. Стоило хоть чему-то пойти не так — клинок обнажится в мгновение ока.

— Коли здесь есть нечистый — изыди! — выдохнул Осип. Капли пота выступили на его лбу, несмотря на мороз.

Наступила тишина. Валерий чувствовал, как напряглись его спутники. Но дальше ничего не происходило, лишь неловкое молчание повисло в воздухе.

Лукий, выдержав паузу, осторожно произнёс:

— Осип, друг, быть может, теперь ты взглянешь на грамоту?

Осип не сразу ответил. Затем, медленно, напряжение в его плечах ослабло. Он убрал массивный крест в сумку, выдохнул, словно сбросил с себя тяжкий груз. Его взгляд смягчился, а губы дрогнули в улыбке.

— Лукий… Да я бы тебя и без грамоты пропустил, но тут такое... потом скажу...

Он шагнул вперёд, тепло сжал ладонь Лукия в крепком рукопожатии. Валерий краем глаза заметил, как второй стражник, наконец, убрал руку с рукояти меча.

Лукий развернул грамоту, протянул её Осипу. Тот дежурно пробежал по ней глазами, кивнул, отдал назад.

— Всё в порядке. Проезжайте.

Второй стражник подал сигнал, и ворота, скрипя, начали распахиваться. Кованные створы, усыпанные железными заклёпками, двигались медленно, но неотвратимо, открывая путь внутрь.

Валерий, не поворачивая головы, вполголоса спросил у Лукия:

— Это всегда так на входе? Окропление, крест…

Лукий задумчиво покачал головой.

— Нет, это ново. Совсем ново, — озадаченно сказал гонец.

И в этом ответе, коротком, простом, прозвучало нечто, вновь пробудившее в Валерии тревогу. Он «победил Радомыслова», избавил Москву от сущности, что питалась детским дыханием. Но если угроза исчезла, почему же страх перед нечистью здесь, в Александровской слободе, только усилился?