Тени умирают дважды (гет)

…

— Может ли чудовище остановиться перед тем, Кто беззащитен? — Улыбка Странника растянулась до ушей. — Перед тем, Кто ничего не сделал Ему и не может даже сдвинуться с места?

Он покрутил указательным пальцем, и вторая книга начала перелистывать Свои страницы.

— Съест махом холодное, не подавившись, или спокойно обойдет существо? — Приложил Странник кулак к подбородку и взглянул на потолок. Затем медленно перевёл на Путника, приговаривая тайком: — А может ли Оно счесть в Нём сородича? Страх жертвы или сородича может ударить в Самое сердце инстинктов? — Рука слегка опустилась, но Она стала большим и указательным пальцами едва поглаживать подбородок. — Многие хищники предпочитают каннибализм, матери могут съесть собственных малышей, как и самки Своих самцов.

Странник притих. Сквозь пропущенные слова будто только сейчас заговорил с треском костёр, а за окном — непроглядный мрак, и лишь приглядевшись можно было заметить стекающие капли по стеклу.

Плёнка безмолвия разорвалась в клочья, когда из уст Его вышло нечто тихое, похожее на короткий кашель, затем повторился уже с оттенком усмешки, а потом закатился — нарастающий, ритмичный, с неестественной энергией и без пауз смех, закидывая голову. Через раз Он мог вдохнуть полной грудью — и тут же продолжал, беря Себя рукой за лицо, а ногти еле-еле царапали кожу. Он носил на руках тёмные перчатки без пальцев, ногти — идеально пострижены.

Когда подошло время к минуте, молодой человек плавно затих, всё ещё держа Себя за лицо. С тяжёло-облегчительным вздохом, альбинос опустил голову и убрал руку с лица.

Он, не говоря ни слова, взялся снова за книгу. Улыбка оставалась на Его лица.

…

— Иногда кажется, что история слишком короткая, слишком маленькая, когда проходят мимо бытовые дни. Но иногда стоит задуматься: а стоит ли повседневность того? Все ли хотят дотошно погружаться в каждый день, если Сами забывают о том, куда положили вещь, когда назначили встречу или построили планы. И пока Нам перелистывать особо нечего, друг Мой.

…

Ночь гудела тишиной, перекрывающейся случайными сверчками в траве, лесными птицами, чьи голоса раздавались по всей округе, ударяясь об деревья — в другие деревья, и далёким шумом реки.

Хонетто спала, немного свернувшись в калачик. Её грудь поверхностно поднималась, ресницы редко и незаметно трепетали. Изредка губы приоткрывались для последующего поджатия, последующего цикла для спящей.

Такео лежал на спине, наполовину изгнанный с фтона. Глаза оставались открытыми и нисколько не отрывались от лампы. Мир, казалось застыл, но в груди — всё с убойной силой билось, сжималось, переводя послевкусие ударов в голову. Тело парализовало то ли упавшего на территорию отключки, то ли запряжëнного во Власти Духа ночной резни.

Когда ночное небо стало светлее, лампа уже погасла. Юноша приглушённо уловил запах масла, и вместе с потухшим огнём мышцы освободились от оков, хотя Сам изгой давно пал перед Баку, оставив рыбий взгляд.

(Баку — дух/животное в японской мифологии, поедатель снов и кошмаров)

…

Солнце поднялось выше всего живого и затмевалось пушистыми облаками, пролетающими так быстро, что в тени не получится просидеть и минуту.

В доме и вокруг осторожно шумели: тихие шаги, скручивание бумаг, звук раскладывания небольшого, но сервиза, проливание воды и тихий шелест чего-то по земле.

Такео оставался в той же позе. Он оказался на полу, хотя тело ни чуть не сдвинулось и не практически не расслабилось. Грудь не выдавала признаков дыхания, а глаза оставались открытыми.

Его передëрнуло, и глаза захлопали с неимоверной скоростью, чуть ли не боли. Изгой мигом приподнялся на локтях, осматривая окружение, глаза бегали туда-сюда, по несколько раз возвращаясь к тем же точкам.

Комната выглядела чище, даже летающей пылинки не обнаружить без пристального взгляда. Оставалось несколько вещей: запах травы, старого дерева, бумаг и почти что отсутствие какой-либо мебели или декораций, кроме двух ламп.

Поднявшись с вакуумом и мокрой глиной в мышцах, Такео поплëл в поисках выхода, пока ноги едва держали и склоняли к падению. Он вышел из комнаты в небольшой коридор, напоминающий прихожую, а через открытую нараспашку дверь увидел картину.

Около дома, спиной к Нему, сидела Хонетто, сложив руки на колени. Рядом с Ней был свёрток с тремя онигири и деревянная фляга, покрытая светлым лаком.

(Онигири — японское блюдо из пресного риса слепленного в виде треугольника или шара. Обычно в онигири кладут начинку и заворачивают в лист сушёных водорослей нори.)

Она повернула голову в Его сторону, а затем полностью.

— О, Ты проснулся, — сказала девушка доброжелательно-мягко, — а то Я думала, что успел концы отдать. — Иподставила два пальца к сонной артерии.

— Да так, лампа очаровала. — Рассеянно-сонно пролепетал Такео, медленно подходя к Ней, словно ноги увязли в глубокой грязи.

Подойдя к хозяйке дома, Он сразу сел рядом, но колени подкосились — и с неприятным ударом в копчик устроился.

— Возьмёшь Себе пару штук, а после пойдём приводить Тебя в порядок. — Её голос стал чуть твёрже и чётче, при этом оставаясь таким же мягким.

— И куда приведёшь? — Спросил тише Такео, сфокусировавшись на онигири, что вертел осторожно в пальцах причудливый треугольник.

— Не сразу же в монастырь Тебя вести. — Девушка потянулась, размяла руки. — Если не будешь медлить, Мы всё быстро пройдём. — Она взяла флягу и немного отпила. — Приятного аппетита, Такео.

Он метнул взгляд на Неё, глаза непроизвольно и слегка расширились уперевшись в Её профиль лица. Параллельно взял наугад онигири, поднёс Его к губам и промедлил, принюхавшись к изделию.

На запах тот же риса с засушенным водорослем и чем-то сладковатым, что не получалось определить.

Такео откусил половину от блюда, стараясь усвоить зерно с обволакивающим, нежным, остаток которого задерживался на нëбе, подобной тонкой скользкой плëнке, но приятной, а затем — умеренно сладкий и солоноватый вкус чего-то мягкого, упругого, тающего во рту.

В грудь отдало тёплым гулом, распространившимся по всему телу, вызывая незаметные мурашки. Привкус словно согрел голову.

— С чем это? — Спросил изгой, понемногу проглатывая перемолонное.

Хонетто повернула голову в Его сторону и украдкой посмотрела на онигири.

— Мастер сказал, что добавил туда лосось и сыр.

— Это вкусно! — Чуть возбуждëнно ответил Он, вклинив слова сразу после Неё.

Девушка довольно улыбнулась. — У Мастера — золотые руки.

Юноша, не ведая происходящего, уплëл быстро остаток рисового треугольника.

— А когда Мы пойдём? — Он наклонил голову. От голоса веяло светлым, словно приобретя чистейшую прозрачность воды из ближайшей бочки.

— Настолько не терпится? Хорошо. — Она поднялась с места, держась за колени. — Следуй за Мной.

.

Банька стояла в тени старого клёна, прижавшись к глухой стене дома, словно боялась привлекать внимание. Она была по размерам с дом и выглядела темнее Его, словно вечно покрыта несходящей влагой.

— Пришлось Самой в тёплой воде искупаться, а Тебе придётся потерпеть жару. — Хонетто встала возле двери и облокотилась на Неё. — Еду Я уберу, одежду Тебе оставлю.

Её голос звучал не выше обычной речи, ровно, с мягкостью снаружи и внутренней твёрдостью внутри, как стальной каркас.

Такео остановился перед дверью, взгляд упëрся в Неё. Затем, приложив руку к дереву, Он слегка толкнул. Дверь поддалась не сразу — пришлось приложить усилия, и Она отворилась с протяжным стоном, выпустив наружу запах мокрого дерева и прошлогодних трав.

— Если что, буду ждать Тебя на улице. — Добавила девушка Ему в спину, сложив руки на груди. Зови, если пригодится помощь.

Внутри было тесно — два шага в ширину, три в длину. Потолок нависал, и Такео пришлось чуть согнуться. В углу громоздилась каменка, чёрная от сажи, а под потолком висели веники, похожие на высохшие лапы.

Снял одежду, Он бросил Её на лавку — тёмную, скользкую от влаги. Тело казалось пустым, едва ощутимым в подступающей жаре, при этом казалось твёрдым, словно черви окаменели, не оставив свободного пространства, зайдя глубоко в поры, в органы, в жилы. Рёбра проступали слишком отчётливо, шрамы белели на коже, как напоминания. Он провёл пальцами по рубцу на боку — подарок Сэдзо. Потом по мелким звёздочкам на спине — память о взрыве, после которого должен был умереть, но не умер. Синяки на шее уже пожелтели по краям, но в середине ещё чернели — след от чужой хватки, которая хотела выжать из Него жизнь.

Вода оказалась горячее, чем ожидал. Он зашипел сквозь зубы, но не отступил — вошёл по пояс, потом сел, погружаясь до плеч. Жар облепил тело, как вторая кожа, и мышцы, которые всю ночь были каменными, начали медленно отпускать. Это было почти больно, но боль была приятной, как тянучая смола дерева, что тянется с потолка и под напором жары желает упасть.

Такео плеснул воды из ковша на каменку. Пар взметнулся, зашипел, закрыл лицо. Такео вдохнул с тяжелым вздохом, напрягая-расслабляя мышцы. Запах — берёзовый, горьковатый, почти забытый. С раскатывающимся зудом в голове всплыли слова женщины, словно приговаривая — тихим, ласковым голоском: «Сиди тихо, не ёрзай». От колкости Он мотнул головой с такой резкостью, что внутри предстала картина отлетающей головы под лавочку.

— Долго Тебя ждать? — Голос Хонетто донёсся приглушённо, сквозь дерево и пар.

— Нет, — ответил Изгой, хотя не был уверен.

— Веник новый, не обожгись там.

Он промолчал. Приподнялся, потянулся и взял веник — жёсткий, пахнущий дубом — и хлестнул Себя по спине. Боль отрезвила, прогнала остатки сна и остатки неясного осадка в голове. Любая мысль и любое слово подавлялось хлëсткими ударами веника, ещё не испортившегося от силы каждого удара по телу.

…

Такео вылез из чана, нашарил тряпицу, вытерся насухо. Оглянулся на воду, как закат: вода была мутной, тёмной, с оттенками бурого, чёрного и даже красного — частицы засохшей крови плавали на поверхности. На лавке лежала одежда — тёмная, грубая, чужая. Он надел Её, не глядя, всё равно не Своя. Своя лежала так же на лавке, свёрнутая туго в комок, пахнущий солью, чем-то земельным и железным.

Толкнув дверь, наружу вырвалось облако пара. Холод укусил за щёки, за плечи. Хонетто сидела на крыльце, спиной к Нему, перебирала какие-то корешки.

— В доме поешь, — сказала Она, не оборачиваясь. — И пойдём.

— Не проще поесть по дороге? — Такео наклонил голову вбок.

— Ну, можно и так. — Хонетто оставила в стороне корешки и поднялась на ноги, на секунду взглянула на юношу. — Тогда возьмёшь со стола свёрток и Свои вещи.

Такео кивнул, хотя девушка этого не видела, но дал знак мычанием: «Мгм».

…

Каждый шаг по лесной тропинке словно взбалтывал рюкзак, заставляя тихо брынькать монеты друг о друга в мешочке. Ножны не болтались — следовали синхронно переходу с одной ноги на другую.

Лес, проснувшийся вместе с Такео, не давил Своей тишиной. Где-то вдалеке в собственном ритме слышался короткий интенсивный стук о дерево, раздающийся по всему лесу. Где-то тихо пробегали в траве маленькие белки, напоминающие юноше лупоглазых мышей, чем Самих Себя.

Хонетто шла вровень, порой выходя вперёд в силу Её широты шага и темпа. За спиной девушки была нагината, закрепленная в портупее, похожей на ножны. Лезвие завëрнуто в плотную белую ткань.

(Портупея — аксессуар, состоящий из нескольких переплетённых между собой ремешков)

Изгой с прищуренно-нахмуренным взглядом сверлил Её спину и оружие, когда появлялась возможность, а в остальном — отводил взор на хвою, на «мышей» и на перевязанные тряпьëм стопы ног — таби остались вместе с дорожным кимоно дома у Хонетто.

Она обратила внимание на пристальность Такео. — В стопах не давит? Не слишком туго затянул?

— Нет, — Он пробормотал и покачал головой, хотя это больше напомнило тремор, — но… — затем приподнял голос, — Интересно? Интересно узнать, откуда у Тебя нагината.

Девушка сбавила шаг и сравнялась с парнем.

— Ну, Я училась владеть искусно Ей на протяжении нескольких лет, хотя не планировала этим заниматься основательно. — Хонетто говорила спокойно. — Мастер сказал, что человек не ограничен в Своих возможностях, если Он не сидит в головной клетке, — Она повела плечами. — либо только если у Него нет рук, ног, языка и глаз. Я, бывало, бросала любые дела, но Кëджуро направлял и такие периоды, когда не хотела мириться с Собой.

— Почему у Него нет власти, как у Тебя? — Такео на миг перевёл брови к переносице.

— Всё,что сердцу не потужно, Ему это — не нужно. — Проговорила девушка с интонацией почти другого человека. Едва слышно, но выходило отчётливо глубокое уважение и почитание.

Юноша лишь повёл бровями, сомкнув уста. Рукой нащупал болтающийся свёрток, ранее закреплённый сбоку дорожной сумки и впоследствии принялся за онигири, обрабатывая лучше пищу в животе, чем пищу в голове.

…

Путь занял у Них не меньше получаса. Неизвестные лесные тропинки привели к прокатанным малоизвестным путям от торговых телег, а от Них — к просёлочной дороге. Лесные массивы уступили место для взора на всё, что могло твориться внизу и на горизонте.

Они сделали последний поворот и прямо перед Ними, на возвышенности, стояли высокие стены из белой штукатурки и ворота из тёмного дерева.

Над оградой поднимались не только крыши главного здания, но и дымок из трубы, и тёмные контуры амбара, и даже верхушка колодца с журавлём-бадьёй.

Хонетто толкнула ворота, и Они со скрипом отворились, впуская Их внутрь.

Такео ожидал увидеть одинокий храм, затерянный в лесу — тихое, заброшенное место, где монахи доживают Свой век в молитвах…

Пространство за стенами оказалось просторным, почти деревенским. Слева тянулись жилые постройки из грубо отёсанного бревна — кельи или мастерские, с низкими дверьми и маленькими окнами, затянутыми масленой бумагой.

Справа виднелся амбар с приоткрытой дверью, откуда пахло сеном и сушёными травами. Центральная дорога привела их к подножию холма, где на каменном основании возвышалось главное здание — храм с резными колоннами и широкой верандой. Перед Ним, под открытым небом, стоял каменный алтарь, утопающий в тени старого клёна, росшего посередине двора — раскидистый, с корой, покрытой мхом. Под Ним стояли несколько скамей. Дорожки, вымощенные плоским камнем, вели к каждому строению, петляя между грядок с зеленью и кустов смородины. Женщина в грубом сером кимоно несла корзину с хлебом, даже не взглянув в Их сторону. Мужчина в соломенной шляпе чинил телегу.

Где-то за амбаром кудахтали куры. Слышался мерный стук топора — Кто-то колол дрова. Из открытых дверей кузницы доносился мерный стук молота.

Такео медленно оглядывался по сторонам, цепляясь за виды домов, бытом мужчин и женщин — и старше, и младше Его. В плечах закололо с дрожью, в челюсти защемило, инстинктивно направляя руку к точке боли. Брови давили на переносицу, взгляд застывал на лицах, занятых руках, вибрациях голосов вокруг.

— Ты выглядишь… — Послышался негромкий голос…

Тёплое прикосновение к плечу выбило абсолютный фокус, и юноша остановился, мгновенно переведя взгляд. Фигура перед Ним — сплошные разноцветные пятна, собирающиеся воедино в едва ли понятную картину.

… тон поднялся после обращения внимания. Это оказалась Хонетто. — Растерянным, Такео. Всё хорошо?

— Что? Они уже знают обо Мне? — Бессвязно спросил Такео, Его тело начало едва покачивать.

— Кто? Кто «Они»? — Хонетто чуть сжала хватку, затем взяла Его за плечи. — Такео, посмотри на Меня. Видишь?

Перед глазами сверкнул занесённый клинок — ярче и точнее любого сна. Как ударом молнии предстала перед Ним смиренно сидящая женщина на коленях с волосами солнечного света, но Её лицо оставалось словно в тени при свете, падающим Неё, лишь… Лёгкая улыбка и родинка на правой щеке.

К лицу Такео подступило почти неуловимое тепло…

В глазах вспыхнуло — и у Его колен сидела та же женщина, сжавшая края дорожного кимоно.

— Прими… — Сквозь всхлипы и дрожь в голосе сказала Она, раздавшееся шёпотливым эхо. — Прими…

… через несколько секунды сменившейся ударом кусачего мороза, и Такео сморгнул, телом отпрянув и вскрикнув.

Глаза увидели мир чётче: прямо перед Ним стояла Хонетто уже с ведром воды. Края глаз цеплялись за окружающих людей, уставившись на Них.

— Очнулся, наконец. — На выдохе сказала Хонетто и опустила ведро. — Что с Тобой?

Такео помотал головой, оглядывая окружение. Он на мгновение приоткрыл губы и сомкнул Их, чтобы затем заговорить:

— Меня… Очень впечатлило поселение. — Голос засквозил лёгким, но всё ещё растерянным тоном. Голова Сама по Себе качалась из стороны в сторону.

Девушка, не отрываясь, пристально смотрела в Его глаза, едва дрожащие на одном месте.

— Да, Я вижу. — Строже сказала Она и отошла вернуть молодой девушке ведро. — Спасибо.

Повернувшись к Такео, Хонетто жестом двух пальцев позвала Его к Себе. — Пошли. Не хуже бардов устроили представление.

Юноша последовал за Ней, как только Она сделала шаг. Он смог сравняться и пойти в ногу спустя несколько секунд, в мышцы отдало тонким колющим ударом.

Они подошли к храму. На веранду вышла фигура.

Мужчина молодого возраста почти с неразличимыми морщинами на лбу и вокруг глаз. На Нём кимоно приглушённо-шафронового цвета, под которым виднелись белый дзюбан. На ногах — таби бурого цвета и плетëные варадзаси. Его тёмные волосы служили занавеской для лёгкого прикрытия лба.

(Варадзаси — соломенные сандали из рисовой соломы)

Он неспешно спустился к Ним и сложил руки в рукава.

— Хонетто, — улыбнулся мужчина, немного растянул Её имя, — как Я рад Тебя видеть.

— Взаимно, Мастер. — Она склонилась в почтительно поклоне. — Простите, что пришла без приглашения.

— Ну что Ты, Хонетто. — Мастер вынул руку из рукава и выставил ладонь ближе к Себе. — Здесь можешь чувствовать Себя как дома. Наши двери всегда открыты Тебе. — Его взгляд, после, перевёлся на Такео. — Ты давно самолично не приводила людей сюда.

Взгляд Мастера и Такео связались. Глаза мужчины напоминали плоды сакуры, а зрачки — молоко. Юношу сжимала сила глаз, Его ладонь непроизвольно превратилась в кулак.

— Это Такео. — Ответила сразу девушка, чуть отстранившись. — Он согласился Мне помочь с общим делом, а Я — помогу Ему.

— Ах, вот Оно что. — Мужчина прикрыл глаза, улыбка стала шире. — Я — Кëджуро Канэмару, староста Сидзукана Ëакэ.

Кёджуро перевёл взгляд на Такео, и тот почувствовал, как кулак разжался Сам Собой. — Что ж, Такео, проходи. У Нас тут тихо, но заскучать не дадут. — Он плавно положил руку Ему на спину и направил к храму.

Кëджуро собирался пойти за Ним, но остановили слова Хонетто: — Мастер, Мне нужно с Вами поговорить.

Такео не обернулся и пошёл дальше, пропуская мимо ушей речь. Поднявшись по лестнице, Он переступил порог, и мир снаружи будто отрезало. Здесь царил полумрак, пахло старым деревом, ладаном и ещё чем-то неуловимым — может быть, пылью веков, а может, тишиной, которая осела на стенах, как иней. Ноги Сами повели в направлении любопытства…

Слева от входа, под низким сводом, виднелись стеллажи с книгами и свитками — не новые, потрёпанные, но ухоженные. Деревянные корешки, на некоторых — иероглифы, выжженные по коже. Рядом стоял покатый стол — кафедра, на которой лежала раскрытая книга с закладкой из сухой ветки. Чернильница, пара кистей, стопка чистой бумаги.

Здесь пахло по-другому: бумагой, тушью, сухими травами — видимо, кто-то недавно переписывал тексты. На единственном окне — решётка из тонких деревянных прутьев, чтобы свет не слепил, но был ровным, терпеливым.

Пол был из широких, потемневших от времени досок, которые мягко пружинили под ногами. Высокий потолок терялся в тенях, лишь изредка прорезанный балками из тёмного дуба. Свет проникал через узкие окна под самой крышей, оставляя большую часть помещения в приятном сумраке.

В глубине зала, на небольшом возвышении, стоял алтарь — простой, каменный, без излишеств. Перед ним тлели угли в бронзовой курильнице, и сизый дымок тянулся вверх, к потолку, растворяясь в сумраке. По бокам от алтаря — две низкие скамьи для молящихся, на них потёртые подушки. На стене за алтарём — старый свиток с каллиграфией: «Тишина — дом души».

В углу, на подставке, лежала тяжёлая деревянная книга — сутра, раскрытая на странице с изображением бодхисаттвы. Рядом — медный колокольчик без язычка, его звук заменял удар деревянной палочкой о край.

На стыке стены, за алтарём , обнаружилась узкая лестница — почти отвесная, с потёртыми ступенями. Она вела наверх, в жилую часть.Там было ещё темнее, но уютнее. Низкий потолок с балками, в которые врезаны маленькие окошки. По обе стороны коридора — двери из неструганого дерева, за которыми угадывались кельи. Из-за одной доносилось тихое бормотание — Кто-то читал сутры. Из-за другой — ни звука.

Он толкнул ближайшую дверь. Комнатка оказалась крохотной: циновка на полу, жёсткая подушка, в углу — глиняный кувшин с водой и чашка. На стене — пустая полка для книг. И маленькое окно, затянутое бумагой, за которым виднелась ветка старого клёна.

Из одной кельи донёсся тихий кашель — приглушённый, надрывный. Такео замер, прислушиваясь. Некто в комнате кашлял, стараясь каждый раз набраться воздуха, срываясь тут же на кашель.

Юноша отдëрнулся от хриплого вздоха и быстрыми шагами спустился на первый этаж, ни разу не скрипнув половицей.

…

Кëджуро не отводил взгляда от Хонетто, по привычке сложив руки в рукава.

— Я знаю, что могу на Вас положиться, и поэтому проследите хорошо за Ним. Он — своенравный парень, бесцеремонный. — Комментировала чуть развязно и непринуждённо девушка, разводя иногда руками. — В Нём живёт потенциал, Я Его вижу.

Мастер сквозь губы посмеялся, приложив к Ним кулак. — Я посмотрю, Хонетто, не переживай. Здесь ни одна душа не уходила без роста. — Канэмару убрал руки за спину и повернулся в сторону лестницы. — К каждому растению нужен особый подход. Не будь так категорична к людям.

— И ещё, Мастер, — вдруг вспомнила Хонетто, — В ближайшее время ждите продовольствие с корабля.

— Спасибо, Хонетто. — Улыбнулся мужчина, из Его уст сочилась лёгкостью и теплом. — Через считанные недели и не узнаешь Такео. Если хочешь, то можешь остаться на чай.

— Простите, но Я нужна Моему альянсу. Вы поможете?

— Конечно, конечно! — Улыбка Кëджуро стала шире. — Я всегда рад помочь в борьбе за новый порядок.

— Я буду вечно у Вас в долгу. — Усмехнулась девушка и улыбнулась. — Спасибо, что приняли Его. — Она сделала почтительный поклон и отступила на шаг. — До встречи, Мастер.

…

Изгой стоял перед статуей Будды, стараясь разглядеть в Его глазах хоть что-нибудь, а Будда словно смотрел на Него в ответ. От Него на языке ощущался безвкусный, плотный кусок, заполнивший бескомпромиссно рот.

— Иногда в Его глазах увидишь то, что не покажет водная гладь. — Проговорил Кëджуро, подходя к Такео. — Не хочешь чаю?

Юноша едва дрогнул от Его появления, по телу прошлись тонкие иголки. — Я бы не отказался. — Выдохнул Он. — Как давно Вы здесь?

Староста задумчиво промычал, приложив палец к подбородку. — Я здесь с рождения, а управлять начал очень-очень давно. — Тот повернулся и пошёл направо.

Справа от входа, под такими же низкими сводами, обнаружилась трапезная с несколькими невысокими столами, расставленных на почтительном расстоянии друг от друга. Каждый стол из тёмного, залакированного дерева, с потёртыми от времени краями, стоял на коротких ножках. У дальней стены — длинный стол, грубее других, сколоченный из неструганых досок.

В углу, на кирпичном возвышении, громоздился очаг — простой, без украшений, выложенный тёмным камнем. Над ним висел закопчённый котёл, рядом стояли глиняные горшки и стопка деревянных мисок.

Свет сюда проникал через такие же узкие окна под потолком, но казался теплее, желтее — может быть, из-за отблесков очага.

Посередине трапезной висела масляная лампа на длинной цепи. Её пламя покачивалось от сквозняка, и тени от столов ползли по стенам.

Кёджуро жестом указал на один из столов, ближайший к окну. — Садись. Я принесу чай.

Такео сел, положил руки на столешницу, ощутив под пальцами гладкую, прохладную поверхность, исчерченную тонкими годовыми кольцами. Он не с первой секунды заметил, как мужчина вернулся с чайником и пиалками глубокого синего цвета.

— Откуда Ты родом? — Спросил Канэмару, сев напротив Него.

Юноша отвёл взгляд в окно и подопустил голову, пролепетал: — Я из Эдо.

— Не впервой встречаю людей из клана Ватанабэ. — На лице старосты оставалась улыбка, что теперь слегка засияла. — Как Тебя занесло на Сикоку?

Бывший Ватанабэ вздохнул тяжело и резко через нос, отведя в сторону ещё голову.Перед глазами всплыли силуэт Микири, ночные фигуры на церемонии и последний миг перед тем, как Сёгун, не колеблясь, сделал шаг и удар в шею.

— Ах, понимаю. — Смягчился мужчина и налил Им чай. — Иногда все Мы хотим просмотреть повторно произошедшее, чтобы потом поделиться.

— Меня нисколько не волнует это. — Грубо ответил Такео на слегка опущенном тоне.После слов словно прилетела Ему оплеуха.

— Ну ничего, ничего. Всякое утрëтся, но если нет трения, то чему меняться? — Он взял пиалку в пальцы и выпил чай.

— А Сами-то Вы не утëрлись? — Парень повернул голову в Его сторону и воткнул в Него взгляд.

Кëджуро усмехнулся и прикрыл губы кулаком. — Когда Я иду по тропинке, замечаю иногда камни. Камни как камни. Если Ты ударишься ногой об Него и споткнëшься, будешь проклинать хоть немного Его за существование. Если каждое спотыкание об Них проклинаешь, то так и не дойдешь до дома.

— Я сыт уже этими камнями! — Вспылил Такео, приложил кисть к шее и слегка постучал по Ней. — Тогда сверну с дороги и пойду по короткой дороги. И всё.

— Не все развилки ведут к короткой дороге. Пойдёшь через лес — можешь заблудиться, споткнуться об те же камни или корни, свалиться в канаву.

— Мне ничего не мешает следить за дорогой и отпинывать камни. — Юноша взялся за пиалку и залпом выпил уже остывший чай.

— Смотри, чтобы Они не собрались горой перед ногами. — Мужчина ещё налил Ему. — И всегда будешь следить за тем, что только под Ними?

Такео замолчал, насупился и тяжело вздохнул, надув щёки. Глаза опустились на чайник. От кома и сухости в горле взял чашку, согревающую холодные кончики пальцев и стал тихонько отпивать.

Чай согрел тело, укутав всё внутри сладковатыми нотками с оттенками орехов и лёгкими земляными тонкостями.

Из уст изгоя вышел тот же вздох, но более лёгкий, почти сквозь зубы. Он не замечал того, как Они раз за разом наливали чай…

— Здесь Тебе предстоит работать с людьми, и не только помогать Им по труду, но и ухаживать. — Спокойным и опущенно-легким голосом начал Кëджуро. — А там уже Мы с Тобой будем учиться.

Такео поднял взор на Мастера. — Учиться чему?

— Не торопи созревание риса, Такео. Им потом кормить народ. — Мастер несуетливо поставил пиалы на поднос и поднялся на ноги. — Пойдём. Я Тебе всё покажу и расскажу.

…

Кëджуро привёл Такео на второй этаж, к предпоследней двери с левой стороны. Мужчина прошёл первым в комнату и подошёл к фтону, опустился на колени. Юноша зашёл и закрыл дверь за Собой, осторожно вышагивая.

На фтоне лежала девушка с белой тряпкой на лбу, укрытая по горло плотным мягким одеялом. Она дышала тихо, прерывисто, иногда хрипя, иногда скрепя или сопя. Её волосы рисового отлива были собраны в объемный пучок на макушке.

— Она с этой зимней поры болеет, но Мы стараемся Ей помочь. — Канэмару посмотрел на Такео. — Сиделок сейчас нет, поэтому Я решил назначить Тебя на это дело.

Староста осторожно убрал с Её лба тряпку, выжал и поменял воды на холодную. Девушка тихонько промычала, поджав губы.

— Ей очень трудно разговаривать, а ходить — не положено. Уборка, кормление, прогулки, нужды и всё по части. Мытьё можешь передать Юи — работает в трапезной, добрая душа. Её узнаешь сразу, как увидишь.

— И что, Я должен сидеть с этой всё время? — Такео сложил руки на груди и посмотрел на лицо девушки. Оно слегка бледное, умиротворëнное, а Её губы едва ли приоткрыты.

— У Неё есть имя. — Твёрже сказал Кëджуро, а затем стал мягче. — Её зовут Суми. Это первое. А второе: нет, не постоянно. Иногда буду вызывать Тебя для работы.

— Ясно. — Отчеканил юноша. — Всё? Больше ничего не надо?

— Следи внимательно за тем, чего Она хочет. Её жесты Ты поймёшь сразу, в этом Я не сомневаюсь. — Староста встал с места. — Иногда могут зайти люди с храми или лекари, поэтому не пугайся, Такео.

После этих слов, Канэмару вышел из кельи. Такео проводил Его взглядом, тяжело вздохнул полной грудью и повернулся к Суми, осторожно сел рядом.

Её глаза под веками бегали быстро, быстрее любой Его мысли и зова мышщ. Это прекратилось спустя несколько минут, и ресницы начали дрожать. Она медленно открыла глаза и взглянула на сиделку. Глаза напомнили Такео летнюю небесную синеву.

Юноша замер, Его губы непроизвольно растянулись в прямую линию, без какого-либо подъема, а глаза чуть расширились. В это мгновение Он отвернул голову и прикрыл рукой рот.

Такео услышал тихое и нежное хмыканье. Заставив себя повернуться, Их взгляды встретились снова, но на Её лице увидел слегка приподнятые губы. Он опустил руку, сжал край одеяла и выдохнул.

— Ты есть хочешь? — Тихо и хрипло спросил парень, Его брови слегка дрожали, желая уйти от исходного положения.

По Его руке пошло тепло, а затем лёгкое сжатие. Глаза тут же опустились — Она держала за ладонь Изгой инстинктивно отдёрнулся и взял Себя за ладонь.

Глаза Суми заблестели и скрыла только открывшуюся руку. Девушка приоткрыла рот, Её губы еле дрожали, но очень тихо, словно полевая мышь, сказала: — Нет…

Такео разжал ладонь и положил обратно на одеяло, не глядя спросил: — А чего Ты хочешь? — Чуть резче стал Его голос.

Он не дождался слов, но случайно зацепился за одну деталь: уши больной с каждой секундой становились краснее, румянее.

Суми молчала, но Её щёки становились всё ярче. Она отвела взгляд, прикусила губу. Такео нахмурился. — Что? - Его голос стал нетерпеливым. — Воды? Лекарство? Кёджуро?

Парень скрестил руки и ждал. Но Она не говорила. Он снова заметил, как Её щёки становились всё краснее, дыхание прерывистее, а ноги под одеялом поджались, напряглись, немного согнувшись в коленях.

Сиделка потупилась, смотря на ноги, а затем по лбу будто щëлкнули. — А, это… — Пробормотал юноша, взяв Себя за лицов в щеках закололо.

В комнате Такео ничего не нашёл: ни тары, ни единой мебели, кроме фтона.

— Что Ты будешь делать… — Он раскрыл бесцеремонно одеяло и сел ближе к Ней.

Она всем телом дрогнула и болезненно хмыкнула, судорожными руками обхватила Себя.

— Не дëргайся. — Проговорил Изгой, стиснув зубы. — Придётся идти на улицу. — Он завёл руку Ей под спину и под колени.

Суми не сопротивлялась, только прижалась лбом к Его плечу, пряча лицо. Он нёс Её через полутëмный коридор, потом по лестнице, потом через двор. Руки иногда затикали, приходилось подхватывать девушку, но руки едва ли тряслись вместе с Ней. Она вжималась к Нему сильнее. Уборная оказалась в дальнем углу — деревянная будка, покосившаяся дверь.

Такео ощущал внутри Себя пустоты, сжатую в абсолют в Его теле. В затылке начало колоть, постепенно греть.

Полпути не прошли, как почувствовал Её дрожащее прижатие и резкое расслабление с растекающимся, липким теплом.

— Фу! — Твёрдо и кратко фыркнул Он, мигом избавив руки от груза. Потянулся отряхнуть хоть что-то с Себя, однако сразу осëкся.

Суми вскрикнула, ударилась копчиком и затылком. Она более не издала писка, старалась сдержаться от излишних звуков.

— Ты-то поаккуратнее будь с больной, молодой человек! — Воскликнула где-то со стороны женщина.

— Я сделаю всё Сам! — Рявкнул Такео. Осëкшись, юноша осторожно взял Её на руки. — Лучше скажите, где омыться!

Женщина вздохнула, но ответила без лишних слов: — За домом, у колодца, банька. Я там сегодня топила, вода ещё тёплая.

Такео кивнул, осторожно подхватил Суми, стараясь не смотреть на пятна, расплывшиеся по одежде. Она прижалась к Нему, пряча лицо.

…

Баня оказалась небольшой, сложенной из тёмного камня, с низкой дверью. Внутри пахло сыростью и дымом. В углу громоздился чан с остывшей водой, рядом — деревянная лохань и ковш. На полках — стопки чистых тряпиц и кусок мягкой ткани, похожей на полотенце.

Такео опустил Суми на лавку, Сам отвернулся, принялся шарить по полкам.Потом, не говоря ни слова, пододвинул лохань, налил воды из чана, нащупал кусок мягкой ткани. Опустился на корточки перед ней.

Суми сидела, сжавшись, уткнувшись лицом в колени. Её плечи дрожали. Она сжала край белого кимоно, когда тот, отвернувшись, протянул Ей мокрую тряпицу. — Сама? — Спросил Он хрипло. — Или…

— Помоги, — тихонько произнесла Она, всхлипнула. — Пожалуйста.

Он вздрогнул и, колеблясь, медленно опустился рядом, взял тряпицу. Стиснув зубы, начал вытирать Ей ноги, потом руки, потом лицо. Старался не смотреть туда, куда не нужно. Но Она не жаловалась, не всхлипывала. Только когда он коснулся её спины, прошептала: -Спасибо, Такео.

Такео вздрогнул от Своего имени, произнесённого Её голосом. — Молчи. — прошипел резко юноша.

Тишина опустилась сразу, нарушаемая только плеском воды и Её сдавленным дыханием. Когда Изгой закончил, тот встал, накинул Ей на плечи сухую ткань и, не глядя, вынес лохань наружу.

Вернулся, сел на пол, прислонившись спиной к стене. — Всё? - спросил Он, смотря на девушку с задранной головой.

— Да, - ответила Она, тихонько подняв края губ. -Спасибо.

— Ага… — На выдохе сказал бывший Ватанабэ и опустил голову от бессилия.

…