На осколках мира (джен)

Костёр, разведённый в яме, оказался на удивление полезен: в нём горели даже сырые сучья, почти не давая дыма, а воду можно было кипятить, поставив котелок на две крепкие ветки, положенные поперёк топки. Конечно, земля прогрелась не сразу, но жар шел не вверх, а в стороны, и это было кстати: стоило отгородиться от ветра, натянуть меж стволами берёз одеяло и закрепить нижние углы колышками на земле — и под этой стенкой вскоре стало тепло и даже вполне уютно, словно в закуте возле печи. Завернувшись в куртку, Тейвен лежала на прогретой земле, на подстилке из сухой травы; Углук был где-то рядом, в темноте, за стеной света, но, лежал он без сна, дремал или нёс во мраке бессменный караул, Тейвен не знала — да и не хотела знать. Разбитая событиями долгого, исполненного волнений дня, разморенная усталостью и этим ровным спокойным теплом, она незаметно для себя задремала — а потом и провалилась в сон, глубокий и черный, точно колодец...

...Проснулась она от боли.

Левую руку ломило. От запястья до локтя разливалась тягучая, пронзительная судорога, рядом с которой стыдливо меркло неизбывное нытьё в лодыжке. Браслет стремительно нагревался; на той стороне нити кто-то был, но это было не похоже на то покалывающее тепло, которое Тейвен чувствовала раньше, сейчас чужое присутствие ощущалось почти физически: оно нарастало и жгло, дергало руку болью, давило напролом, яростно вбуравливалось в сознание, будто кто-то пытался вбить в лоб Тейвен железный штырь.

«Га... Гаэрон?» — спросонья она с трудом понимала, что происходит.

Тот, кто находился на другом конце нити, её услышал. И как будто пришёл в недолгое замешательство:

«Что?.. Кто ты?»

Короткий вопрос ударил, как молот.

Тейвен разом проснулась. Она вмиг узнала голос — сильный, мелодичный, но с жесткими металлическими нотами, от которых сводило зубы. Это был тот, другой, гаэронов «приятель»... Саруман? От ужаса у Тейвен перехватило дыхание.

«Никто», — захотелось ей ответить, и не только ответить, а и стать никем: раствориться, обратиться в пар, исчезнуть на месте, только чтобы нить наконец прервалась и разговор был закончен. Но собеседник не уходил, не отпускал Тейвен, всматривался в неё с сомнением и подозрением, заставляя корчиться от боли; она ощущала себя рыбешкой, попавшейся на удочку и жалко трепыхающейся на смертоносном крючке.

«Девчонка, — сказал он наконец с явным удивлением. — Надо же. Откуда? — Он как будто понимающе хмыкнул и — Тейвен могла бы поклясться — расхохотался: где-то там, за краем света, в невообразимой холодной дали. Тейвен сжалась: от этого смеха внутри у неё всё застыло и смерзлось в ледяной ком. Собеседник продолжал веселиться:

«Ну, Курумо, ну, старый хрыч... — Но тут же вновь стал серьёзным и добавил — таким резким, повелительным тоном, что не подчиниться казалось попросту невозможным: — Эй, отойди от шара подальше, девка, и позови этого старого развратника, да поживее, слышишь?»

Если бы Тейвен должна была отвечать вслух, она бы не смогла издать ни звука: настолько у неё от страха и смятения отнялся язык; даже мысли испуганно и суматошно разбегались в разные стороны, как цыплята при появлении лисы.

«Ч-ч... ч-ч... что?»

«Я должен повторять? — холодно бросил собеседник. — Отойди от шара, и...»

«Тейвен? — услышала вдруг Тейвен краем сознания голос Гаэрона. — Ты...»

Он умолк — разом, будто заткнутый пробкой.

Глазки дракончика вспыхнули алым светом, браслет мгновенно раскалился, точно погруженный в тигель, обжег руку Тейвен так, что она вскрикнула. Гаэрон вновь заговорил — на непонятном, певучем (эльфийском?) языке, изобилующем красивыми звукосочетаниями и переливами; собеседник отвечал язвительно и кратко, и каждое его слово было — как тычок раскаленным шилом. Гаэрон, видимо, вконец тоже разозлился, голос его зазвучал резко и неприятно, исполнился холода и внутреннего напряжения. О чем они говорят, мелькнуло в голове Тейвен — о ней? О Бродах? О погоде? О плесени в зале под половицами?..

Потом что-то произошло.

Тейвен обдало жаром, разум её словно захлестнуло огнем, и этот огненный поток обрушился на неё стеной, ослепил и оглушил, украл дыхание; странные, причудливо звучащие слова и фразы рождались в её сознании — произносимые не незнаемом языке, непонятные и страшные; в голове её переплетались два голоса, не то спорили, не то бранились, не то пытались заткнуть друг друга, не то выполняли жуткий загадочный ритуал... Разум её перестал ей принадлежать, стал полем чужого сражения, и боль в руке сделалась острой, почти нестерпимой; перед взором Тейвен всё поплыло, в ушах звенело, в глазах мелькали искры; сознание её накрывало мутной волной, разрывало напополам, и в особенно невыносимое мгновение ей показалось, что голова её сейчас лопнет, как перезрелая тыква...

Потом наступила темнота.

...Она очнулась и некоторое время лежала неподвижно, бездумно глядя в серое предрассветное небо. Она была всё ещё жива.

Голоса пропали, но браслет до сих пор был горяч; к счастью, в котелке осталось с вечера немного остывшей воды, и Тейвен со стоном сунула в неё руку. Ей казалось, что на запястье непременно должен был остаться ожог: жуткий, с волдырями и багровыми струпьями, — но нет, ни малейшего следа на коже не имелось. Прикосновение холодной воды тоже пошло впрок — стало немного легче, дурнота отступила, темное марево перед глазами медленно рассеивалось... Над степью поднимался туман, но, несмотря на то, что утро было сырым и промозглым, Тейвен не чувствовала холода — наоборот, тело её было вялым, жарким, мокрым от пота, как бывает, когда наконец проходит сильная лихорадка.

Что произошло? И что всё это значит?!

Её трясло и подташнивало — не то от физического недомогания, не то от растерянности и страха... Голова болела, точно с недосыпа, там царили чернота, пустота и разруха, как на пепелище сгоревшего дома: вместо стен — закоптелые развалины, вместо крыши — торчащие в небо балки, над всем этим — пелена дыма и едкий запах гари...

Странный поединок — или что это было? — оказался завершён, Гаэрон и его противник сгинули и наконец оставили Тейвен в покое. А может быть, подумала она с отчаянной надеждой, и вовсе поубивали друг друга? Но тут же глазки дракончика вспыхнули снова, и многострадальное запястье начало покалывать... Значит, кто-то из этих двоих вернулся?

Кто?!

Тейвен замерла. Она смотрела, как медленно разгораются огоньки в глазках дракончика, чувствовала, как от металла начинает исходить тепло — и её охватывал страх: липкий, душный, цепкой многоножкой ползущий вдоль позвоночника...

Что, если это не Гаэрон? Если это тот, другой... Саруман, или кто он там? Что, если он вновь пришёл её допрашивать и мучить?.. Нет, нет, только не это! Если Тейвен вновь будет обречена слышать его мерзкий голос и леденящий душу смех... корчиться от боли в горящем огнем запястье... тогда уж лучше взять у орка меч и рубануть им руку по локоть — и пропади оно всё пропадом...

«Тейвен?»

Гаэрон.

Тейвен почти обрадовалась. Впрочем, она не сразу его узнала. Голос эльфа, обычно такой глубокий и сильный, звучал еле слышно, слабо и надломленно, каждый звук он словно произносил с усилием — так мог бы говорить измученный, хворый или тяжело раненый человек. Вернее, конечно, эльф...

Впрочем, её, Тейвен, голос, наверно, сейчас тоже звучал не лучше:

«Гаэрон? Гаэрон! Что... это было?!»

«Кое-что... непредвиденное. — Он, казалось, задыхался, то и дело проглатывая слова и концы фраз. — Нить оказалась перехвачена... случайно...»

«Кем перехвачена? Кто это был? Там, на той стороне?»

«Неважно... Он тебя больше не потревожит. Не думай об этом. С тобой... всё хорошо?»

Со мной уже два дня всё замечательно, лучше некуда, тоскливо подумала Тейвен. Впрочем, она не стала спорить, да и понимала, что вразумительного ответа на свои вопросы все равно не получит.

«Мне сейчас... трудно удерживать нить, — продолжал Гаэрон, — все-таки... разорвать её... и увести от... него... оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Но это... пройдёт... я... вернусь...»

Голос его совсем угас; Тейвен представила, как эльф тяжело, со вздохом, откидывается в кресле и в изнеможении закрывает глаза. На бледное узкое лицо ложатся глубокие тени, брови страдальчески изгибаются, устало опускаются уголки губ, — но рот по-прежнему твердо сжат, а крепкий, чётко очерченный подбородок выражает упрямую решимость; длинные волосы рассыпаются по плечам и спинке кресла мягкой золотистой волной... Впрочем, почему именно золотистой? Может быть, грива у него черная, с синеватым отливом, словно вороново крыло? Или насыщенно-каштановая, медно искрящаяся на свету? Или светлая, пепельная? Или все же солнечно-золотистая, как у Эомера?.. И о чем я только думаю, уныло одернула она себя, какое мне вообще до этого дело...

Она медленно приподнялась и осмотрелась.

Вокруг неторопливо разгоралось утро: небо над степью посветлело, на востоке поднималась алая полоска зари. Углука рядом не было — наверно, отправился проверять поставленные накануне ловушки. Тейвен была одна; в сущности, её сейчас ничто не держало, она могла встать, взять костыли и кое-какие необходимые пожитки и уковылять от орка в туман, в холмы, в степь — вольная и свободная, точно птица... но, увы, безо всякой надежды хоть на какой-то завтрак. Кроме того, орку ничего не стоило её догнать и стреножить, как беглую козу, не признавать этого было глупо...

Она вздохнула.

Костер в яме давно прогорел. Раненая нога была неуклюжая, деревянная, но боль как будто поутихла, и, цепляясь за ствол берёзы, кое-как поднявшись, Тейвен надергала поблизости сухой травы — вместе с корнями — бросила топливо в яму, разожгла огонь. Огляделась, раздумывая, где бы набрать воды, но ни ручья, ни озерца поблизости не имелось, а лезть в ближайшую низину в поисках подходящей лужицы у неё пока не было сил.

«Тейвен? — Гаэрон объявился вновь. Он, видимо, слегка оправился, во всяком случае, голос его окреп, больше не срывался и не дрожал. — Ты как? Испугалась?»

«Да. — Тейвен не видела смысла лгать. — Кто это был? Там, на другом конце нити?»

«Да неважно... Что он тебе сказал?»

«Сначала ответь — кто он?»

Гаэрон был уклончив:

«Он — не человек. Не эльф и не гном. Этого, я полагаю, достаточно».

«Маг?»

Ей казалось, что Гаэрон скрипнул зубами:

«Да».

Значит, Тейвен не ошиблась в предположениях...

«Что ему было нужно?»

«Вот это я и хочу узнать, — с едва заметным раздражением заметил Гаэрон. — Что он тебе говорил?»

«Да ничего... Какую-то ерунду... про куруму и какой-то шар... «Отойди от шара», вот что он сказал».

Гаэрон явно вздохнул с облегчением:

«Ясно. Значит, это действительно случайность... Он не знал, что у тебя есть ещё один говорящий камень и не искал тебя целенаправленно. Надеюсь, не будет искать и впредь».

«Ты ведь ему не сказал?..» — пробормотала Тейвен; сердце у неё замерло от тревожного ожидания.

«Нет. Я сказал... впрочем, это не имеет значения...»

«Что сказал? Что?!»

«Да какая разница?.. Я мог сказать что угодно. Например, что ты — новенькая служанка, которая по нечаянности заглянула в шар».

Служанка. На исходе ночи. Очень правдоподобно, да. Хотя, возможно, у эльфов и заведено делать уборку по ночам, кто знает...

Да и какое ей, Тейвен, собственно, дело до того, что́ там на её счёт подумает какой-то злобный и подлый маг?

«Какой шар? — спросила она. — О чем вообще речь?»

«Говорящий камень, который связывает меня с тобой, имеет форму сферы, — с неохотой пояснил Гаэрон. — Ну, то есть, шара».

«Но у меня нет никакого шара. У меня просто... браслет».

«Да... Но это... объяснимо. Когда-то давно таких камней в Средиземье было куда больше, чем сейчас, но многие оказались утрачены... Их привезли из-за Моря... в дар людям Нуменора. Три находились в Арноре, четыре — в Гондоре. Из тех, чьё местонахождение было известно».

«А были... и другие?»

Гаэрон то ли не услышал вопроса, то ли сделал вид, будто не услышал:

«Один из камней... самый большой... находился в Звездном Куполе, в Осгилиате, городе, стоящем на острове посреди Андуина. И у него была особенность: если остальные камни могли связываться нитью только друг с другом, то камень Осгилиата мог говорить одновременно со всеми остальными камнями. Но во время Распри родичей в Осгилиате вспыхнул пожар, Звездный Купол был разрушен, и этот камень сгинул в водах Андуина».

«И... что?» — кажется, Тейвен начала понимать, к чему Гаэрон клонит.

«Я думаю, что темные камешки в твоём браслете — это осколки того самого осгилиатского камня. Вероятно, их выбросило на берег, и кто-то их нашёл, возможно, даже не зная, что́ это такое, просто приняв за красивые речные камни. Так они и оказались в браслете... А благодаря их особенности ты можешь слышать одновременно и меня, и... того мага».

Тейвен стиснула руки.

«Почему именно мне так не повезло? Ведь наверняка у браслета прежде были и другие владельцы! Они тоже... могли слышать эти говорящие камни?»

«Не знаю. Возможно, и не могли. Вероятно, в предках твоего отца — ты же говорила, он из Гондора? — были нуменорцы, поэтому магия браслета так отозвалась именно на тебя... Но это только моё предположение».

Тейвен закусила губу.

«И что мне теперь делать?»

Гаэрон как будто удивился вопросу:

«То же, что и раньше. Идти к западу, к бродам Изена, изо всех сил стараться выжить, не злить... твоего спутника. У тебя есть другие мысли на этот счет?»

Тейвен молчала. Совершенно никаких мыслей у неё не было.

«Кстати, насчёт орка, — добавил Гаэрон, — ты, кажется, говорила, что он ранен?»

«Ну да. Рана на бедре...»

«Глубокая?»

«Не знаю... Наверное. Он мне не показывал. Кажется, его лихорадит».

«Это плохо. — Гаэрон о чем-то коротко поразмыслил. — Вероятнее всего, рана уже воспалилась... Её нужно промыть и обработать, вырезать все омертвевшие ткани... Но, боюсь, ты не сумеешь этого сделать».

Я даже не собираюсь, подумала Тейвен.

«Послушай, этот орк сейчас — твоя единственная опора и защита, — сухо заметил Гаэрон, — так что в твоих интересах, чтобы он был силен и здоров. Но никаких подходящих трав в начале марта в степи не найдешь... Вина или уксуса у тебя, конечно, нет?»

«Нет. Откуда?»

«А что есть?»

«Пара картофелин... Мед в горшочке. Может, удастся поймать сурка или кролика...».

«Мед — это уже кое-что. Ладно. — Гаэрон немного помолчал. — Сделаем так. Возьми горсть древесной золы, просей её через кусок ткани, залей водой — примерно на палец выше, не больше... Дай немного настояться, потом процеди ещё раз, разбавь вдвое, вскипяти и немного провари, пока раствор не станет мылким на ощупь. Получится слабый щелок, им нужно промыть рану — тщательно, чтобы убрать всю грязь, гной и омертвевшие ткани. А потом...» — Он опять сделал паузу, точно раздумывая, сто́ит ли продолжать.

«А потом что?» — уныло спросила Тейвен.

Гаэрон как будто размышлял вслух:

«Рана на бедре, говоришь… Там мышцы, много крови. Если она уже гноится, нельзя сразу закрывать её мазью — она запечатает заразу внутри, и лихорадка станет только сильнее».

«Можно выжечь заразу каленым железом, — буркнула Тейвен. — Самое верное и простое средство. Деревенские знахари именно так всегда и делают».

Гаэрон по-настоящему пришёл в ужас:

«Силы небесные, ни в коем случае! Нам только ожога на месте гноящейся раны сейчас не хватает. Не будем уподобляться деревенским, гм, знахарям... Надо просто убрать всё лишнее и дать выйти гною. Достаточно наложить на промытую рану чистую повязку, слегка смоченную — не мокрую, а именно чуть смоченную, чтобы не обжечь кожу — тем же зольным щелоком. Повязка будет впитывать гной... Как только она пропитается, её нужно будет сменить: два, три раза в день, сколько потребуется... И делать так до тех пор, пока рана не очистится и не начнёт заживать».

«Замечательно. Откуда я возьму столько чистых тряпок?»

«Да, с этим сложно... Грязные повязки придётся вымачивать в растворе щёлока и тщательно выполаскивать в чистой воде. И по возможности прожаривать на солнце».

«А если воспаление не пройдёт? Если это не сработает?»

«Будем надеяться, что сработает... Орки живучие, раны у них в целом быстро затягиваются, надо только немного помочь. В любом случае, для вас сейчас главное — добраться до... до Изена, ведь так? Если удастся справиться с воспалением, уйдёт и лихорадка. Кстати, если по дороге встретится ива — набери коры, из неё можно сделать отвар, он неплохо помогает от жара... И мед пока прибереги, хорошо?»

Ещё бы этот орк захотел лечиться, подумала Тейвен. Впрочем, приготовление снадобья как будто не казалось особенно сложным, уж чего-чего, а древесной золы хватало: Тейвен пошарила в кострище, набрала пару горстей прогоревших углей в тряпицу, завязала узелок. С водой дело обстояло хуже, но уж какой-нибудь ручей в низине или даже недорастаявший сугроб по пути должен был непременно отыскаться, до летней засухи было ещё далеко...

Послышались шаги; неподалеку, на фоне рассветного неба, обрисовалась смутная фигура Углука — он шёл, не таясь, и Тейвен сразу узнала его тяжелую, чуть прихрамывающую поступь. Он подошел, остановился, опираясь на палку, тяжело переводя дух; в другой руке он держал за уши тушку серого, начавшего линять лугового кролика. Коротко кивнул Тейвен:

— Гаси костер. Идём. Успеем пройти пару миль, пока совсем не рассвело, потом встанем на дневку... — И, явно желая пресечь малейшие возражения или попытки к неповиновению, свирепо (хотя на деле получилось скорее устало) прорычал, словно поставил в конце предложения жирную точку: — Живо!

* * *

Туман над степью рассеивался вместе с предрассветными сумерками.

Забросав кострище вынутой из ямы землей, Тейвен и орк вновь пустились в дорогу, стараясь держаться низин, не поднимаясь на гребни холмов, и до того, как взошло солнце, успели проковылять мили полторы к северо-западу. Полоса леса, видневшегося на севере, стала чуть ближе, но ненамного; во все стороны простиралась бесконечная, чуть всхолмленная равнина, далеко на северо-западе замыкавшаяся горами. Порой по дороге попадались заросли травы с толстыми высохшими стеблями; орк рубил их мечом и связывал шнурком в вязанку — собирал хворост.

Когда солнце окончательно взошло, а туман осел в низинах, расползся клочьями и истаял, как старое воспоминание, разбили привал — в неглубокой ложбине меж холмами, под кустами шиповника.

Пока Тейвен пристраивала хворост и возилась с очагом, Углук освежевал кролика, ободрал с тушки шкурку, разрубил мясо на куски. Тейвен налила в котелок воды, набранной во встретившемся по пути ручье, заправила бульон кусочками картофеля и клубнями дикого лука — и супчик получился на славу; конечно, соли и приправ по-прежнему не хватало, да и ложка была всего одна, так что Углуку пришлось обойтись отломанным от дерева куском коры, — но горячая похлебка пришлась весьма кстати: Тейвен чувствовала, как каждый глоток буквально вливает в неё новые силы. На сладкое путникам даже досталось по полудюжине прошлогодних ягод шиповника, перезимовавших под ближайшим кустом — Тейвен выкопала их ножом из-под слоя прелой листвы, пока искала место для костра.

Лодыжка Тейвен намялась в дороге, и опять разболелась; впрочем, в покое боль быстро унялась, и Тейвен начала думать, что, возможно, через несколько дней ей станет легче. Она сидела, подкладывая в едва теплившийся огонёк сухие стебли полыни; орк скорчился по другую сторону костра. Он лежал неподвижно, и Тейвен казалось, что он дремлет; впрочем, стоило ей резко шевельнуться или сделать неожиданное движение, как она тут же ловила на себе его косой взгляд из-под полуопущенных век: он по-прежнему ей не доверял и явно предпочитал держаться настороже.

Интересно, он так и будет все время меня караулить? — спросила она себя. Следить за тем, что я делаю, принюхиваться ко мне, поглядывать в мою сторону? Чего он боится? Того, что я украду его меч, рубану его по шее, а потом сбегу? Он что, и впрямь думает, что сумеет постоянно не спать и держаться начеку?

Они почти не говорили друг с другом: не о чем им было говорить. Но сейчас она все-таки не выдержала, неохотно разжала губы:

— Да не зыркай... не убегу я. «Не сейчас, по крайней мере», — добавила она про себя. Может быть, потом, позже... Когда мы подойдём ближе к Изену, и моя нога чуть подживет, а рана орка его совсем ослабит.

Она нащупала узелок с древесной золой, спрятанный за пазуху. Этот орк — твоя единственная опора и защита, и в твоих интересах, чтобы он был силен и здоров...» Любопытно, с чего это Гаэрон так печется об этом уроде? С одной стороны он, конечно, прав, а с другой... чем хуже станет орку, когда мы подойдём к Дунхоллоу, тем больше шансов у меня будет благополучно сбежать и добраться до дома, под защиту отца и брата...

Углук молчал. Вид у него был неважный — взъерошенный, больной. Повязка, наложенная на рану, пропиталась кровью и сероватым гноем и её уже давно следовало сменить, но орк то ли не обращал на это внимания, то ли ему было попросту лень со всем этим возиться. Он по-прежнему сидел неподвижно, то поглядывая на Тейвен, то начиная клевать носом, и в какой-то момент, видимо, действительно задремал — голова его склонилась на руки, он дышал хрипло, но ровно, иногда странно подрагивая всем телом.

Тейвен расстелила одеяло на клочке жухлой травы возле костра и тоже легла, надеясь немного поспать — все равно делать до сумерек было решительно нечего, да и больной ноге следовало дать отдых. Она, может быть, даже не отказалась бы сейчас поболтать с Гаэроном, но тот не появлялся: наверное, тоже приходил в себя после утреннего потрясения. Тейвен лежала и смотрела в небо, в котором реял силуэт степного орла — и воображала, что она лежит на травяной подстилке в саду, дома, в Дунхоллоу — над головой покачиваются ветви цветущей яблони, с кухни вкусно тянет ароматом свежих лепешек, а со скотного двора доносятся такие знакомые, совершенно домашние запахи навоза, молока, скошенной травы. В отдалении слышится скрип колодезного ворота, чьи-то голоса, смех, конское ржание...

Она прислушалась. Она действительно слышала конское ржание — совсем недалеко, за склоном ближайшего холма — или это ей почудилось в полудремоте?

Она привстала и некоторое время сидела, напрягая слух, но всё было тихо, только едва слышно потрескивал почти угасший, прогоревший костер. Тейвен уже уверилась, что странный звук неподалеку ей просто пригрезился, но тут — она вздрогнула — конь заржал снова, совершенно отчетливо. А потом раздался негромкий перестук копыт.

Лошадь? Здесь? Откуда?

Больше ничего не было слышно — ни шагов, ни голосов... Тейвен оглянулась на орка, но тот совершенно явно спал, чуть постанывая и похрапывая во сне, и она не стала его будить; подтянула с себе свои костыли, поднялась на четвереньки, потом, опираясь на палку, встала на ноги и поковыляла к вершине холма, чтобы заглянуть по другую его сторону — лошадь, судя по всему, бродила где-то неподалеку.

Да. Тейвен увидела её сразу же, как только осторожно выглянула за гребень. За холмом простиралась широкая низина, поросшая жухлой травой, меж которой там и сям поблескивали лужи и темная глинистая грязь — видимо, сюда стекала талая вода с окрестных возвышенностей. По противоположному склону бродила, щипля пробивавшуюся на солнечной стороне молодую травку, оседланная лошадь — невысокая, лохматая, неопрятного вида дундландская кобыленка. Видимо, это была лошадь одного из разбойников, сбежавшая от пожара; её хозяин то ли сгинул в горящем доме, то ли...

Тейвен внимательно огляделась. Никого... Пустота, степь, орел в небе, лошадь на противоположном склоне низины...

Судя по потрепанному виду коняги, по тому, как поводья волочились по земле, перекосилось седло, а на крупе и переметных сумках темнели пятна засохшей грязи — лошадь уже пару дней была без пригляда. Она мирно паслась на склоне холма, но иногда вскидывала голову, словно прислушиваясь, встряхивала гривой и фыркала. Порой издавала негромкое ржание — и замирала, прядая ушами, словно надеялась дождаться ответа.

Тейвен едва верила своим глазам — это была неслыханная удача! Лошадь, да ещё в полной упряжи... Если бы удалось её подманить, поймать, взобраться в седло... Да Тейвен уже к вечеру оказалась бы дома, и никакой орк не сумел бы её удержать!

Но думать так было гораздо проще, чем сделать. Лошадь вела себя настороженно: как только Тейвен чуть шевельнулась на вершине холма, она тут же замерла, повернула голову и пристально уставилась на странного человечка чёрными, внимательными глазами — она была такая же одинокая, испуганная беглянка, как и сама Тейвен, и, видимо, готова была пуститься в бегство при одном лишь намеке на опасность.

Тейвен оглянулась. Вокруг всё так же никого не было; позади, в лощине, где остался Углук, тоже стояла тишина: наверно, орк по-прежнему крепко спал. Ну, оно и к лучшему...

Ладно. Ладно. Не сводя с лошади глаз, Тейвен осторожно сползла с гребня холма, стараясь передвигаться как можно тише — ей не хотелось спугнуть конягу раньше времени. Она держалась чуть косо, опираясь на костыли, ноги её скользили по глинистому склону, и каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжке, но Тейвен не обращала на это внимания. Сейчас боль казалась пустяком, ведь впереди были солнце, ветер, свобода: сильная, оседланная лошадь, готовая к дороге, — оставалось только пересечь ложбину, подойти ближе, ласково позвать, ухватить волочащиеся поводья…

Она спустилась в низину. Земля здесь была темной и вязкой; кое‑где меж примятой, будто вытоптанной копытами травы темнели влажные гладкие проплешины. Аккуратно нащупывая дорогу кончиком костыля, Тейвен обошла одну такую лужу, ступила на участок, поросший жухлой травой, и вдруг почувствовала, как опора под палкой чуть дрогнула.

На миг ей показалось, что это просто скользкий ком земли съехал под костылем. Она инстинктивно перенесла вес на здоровую ногу — но та тоже разом ушла вниз, провалилась в грязь, будто на дне ложбины внезапно разверзлась глубокая яма.

Тейвен похолодела.

Земля была текучая, как кисель; она уходила из-под ног, расползалась, проседала под тяжестью её тела. Под тонким слоем сухой травы скрывалась густая, вязкая жижа: она тут же жадно обхватила башмак Тейвен и потянула ногу вниз, чавкая и причмокивая, будто всасывая в себя. Тейвен рванулась вперёд, к более плотной на вид травяной кочке, устремляясь к ней и мыслью, и телом, изо всех сил упираясь в землю костылями, но тщетно! Чем сильнее она рвалась и дергала ногой, тем глубже увязала. Костыли тонули в вязкой слякоти, не находя опоры; грязь, тяжёлая и холодная, легко заглотила башмак до щиколотки, а потом неумолимо поползла выше, к голени, сдавливая ногу словно тисками.

Лошадь вскинула голову, попятилась, тревожно всхрапнула и замерла на дальнем, твёрдом краю низины, глядя на Тейвен круглыми, испуганными глазами. Между ними теперь лежала эта живая, пахнущая гнилой травой, хлюпающая жижа — не река, не болото, а коварный зыбун, который ловко поймал добычу и, цепко ухватив, уже не желал отпускать.

Тейвен чувствовала себя мухой, увязшей в патоке. Её бросило в холодный пот... Дура, дура, ну какая же она дура! И отец, и мать не раз предупреждали её о том, что низины меж холмов могут быть опасны, особенно по весне и после обильных дождей, когда рыхлая почва впитывает в себя слишком много воды... Она частенько слышала рассказы о том, как в таких зыбунах увязали и гибли отбившиеся от стада овцы и телята — и все равно попалась в ловушку, как распоследняя деревенская недотепа!

Она замерла, стараясь не шевелиться — при малейшем движении её тут же тянуло вниз. Сердце её колотилось суматошно, руки-ноги ослабли от страха, в голове металась единственная мысль: «Только не дёргаться. Только не дёргаться! Только не...». Несколько мгновений она стояла неподвижно, пытаясь выровнять дыхание, потом медленно, с усилием вытащила из грязи один костыль, опираясь на другой (который тут же ушёл в зыбун ещё на пол-локтя) и, шаря концом палки по поверхности жижи, попыталась нащупать хоть какую‑то опору — камень, пучок травы, — но костыль тут же провалился в вязкое месиво ещё глубже... Грязь злорадно чвакнула.

Ну что за неудачный сегодня день!..

Она вздрогнула. Позади, на оставшемся за спиной лысом берегу, раздался хриплый, яростный голос:

— Эй! Ты! Да какого пса?..

На вершине холма, опираясь на палку, стоял Углук — и смотрел вниз, на Тейвен, увязшую в грязи, и на лошадь, которая, завидев орка, испуганно шарахнулась и прижала уши. Ну и картина, мельком подумала Тейвен, глупее не придумаешь, надо же мне было так влипнуть и в прямом и в переносном смысле... Углук, видимо, был того же мнения: на его обычно деревянной невыразительной роже было явно написано всё, что он думает о них обоих.

Надо было обернуться и посмотреть на него — но Тейвен никак не решалась. Не хотела, чтобы Углук разглядел выражение её лица.

— Там... — сказала она беспомощно, одними губами. — Лошадь. — Как будто орк сам этого не видел.

Он с чувством выругался сквозь зубы.

​