Тайна Рохана (гет)

Прошла неделя с тех пор, как Братство нашло убежище в Лотлориэне. Здесь время текло иначе, словно серебристый свет леса и мягкая тишина скрывали его течение. Для одних Лотлориэн стал островком спокойствия, местом, где можно было перевести дух. Для других же он превратился в зеркало, обнажающее их страхи, сомнения и тяготы.

Эодред чувствовала это особенно остро. Она избегала Леди Галадриэль всеми возможными способами. Её мягкое, всевидящее присутствие не давало Эодред покоя. Леди не произнесла больше ни слова, но тот единственный взгляд, их единственная встреча, оставили в её душе след, который она не могла стереть. Каждый раз, когда Галадриэль появлялась поблизости, Эодред находила предлог уйти. Она уходила в тренировочный круг, где Леголас без устали совершенствовал её навыки, или пряталась в тени деревьев, наблюдая за эльфами, занятыми своей загадочной работой.

— Ты слишком напряжён, — замечал Леголас, наблюдая, как она снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, задыхаясь от усталости. — Лук требует не силы, а точности. Расслабься.

Но как тут было расслабиться, когда внутри все кипело? Каждая тренировка превращалась не только в борьбу с оружием, но и в попытку заглушить голос, звучавший в её голове с той самой ночи, когда Галадриэль впервые заговорила с ней без слов. Её слова и образы, намёки на неведомое будущее, переплетались с воспоминаниями о доме, о прошлом, об отце. Это было мучительно, но в то же время помогало отвлечься от другой угрозы — Кольца.

Фродо, как она заметила, тоже испытывал его влияние. Он стал тише, его глаза, раньше сияющие добротой и любопытством, наполнились глубиной, от которой ей становилось не по себе. Иногда он уходил вглубь леса, чтобы побыть в одиночестве. Эодред замечала, как он время от времени касался груди, где под рубашкой скрывалось Кольцо. Его лицо становилось в такие моменты бледным, отрешённым, словно он находился на грани двух миров.

Она знала, что миссия, возложенная на него, не просто опасна. Она была почти невыполнима. Ещё в Ривенделле эльфы шёпотом рассказывали о могуществе Кольца, о том, как оно искушает и ломает даже самых сильных. Его сила была пугающей и обманчиво красивой.

Эодред помнила, как в первые дни пути, ночуя рядом с хоббитами, ей приснился странный сон. Это был сон, но он ощущался настолько реальным, что она проснулась с дрожью. Она видела своего отца, здорового, сильного, таким, каким никогда не видела его в жизни. Его лицо было добрым, но голос, раздавшийся из тьмы, был холодным, но одновременно чарующим, как ласковый обман.

Голос обещал ей всё: мир в Рохане, здоровье отца, покой для её души. Он говорил, что она сможет быть полезной, что её жертва не будет напрасной, если она только возьмёт силу, которая всегда была рядом. Это звучало так правдоподобно, так заманчиво… и оставило внутри её горечь, от которой она проснулась, дрожа и хватая ртом воздух.

Она не могла забыть этот сон. И хотя Кольцо больше не обращалось к ней напрямую, она всё равно чувствовала его присутствие, словно тень, которую невозможно стряхнуть. Его влияние было не таким явным, но все же цеплялось за её сомнения, её страхи, за мысль, что, возможно, она недостаточно сильна, чтобы справиться с этим миром.

И всё же, что бы оно ни предлагало, её путь не лежал в сторону власти или долга. Она никогда не искала их, и даже в те моменты, когда голос Кольца звучал в её разуме, обещая всё, она чувствовала, что это не то, чего она хочет. Власть не могла исцелить её отца. Сила не могла сделать её кем-то иным.

Но Кольцо знало её слабости, и каждое его слово, каждый шёпот оставляли след. Оно не отпускало её, но и не захватывало полностью. Оно было рядом, постоянно напоминая о себе. И каждый раз, когда этот голос звучал, Эодред бросала себя в очередной тренировочный бой, стараясь унять пульсирующую боль и сосредоточиться на том, что она может контролировать. На том, что, как она надеялась, поможет ей остаться собой.

Правда не все так успешно справлялись с влиянием Кольца. Казалось, те, кто были самыми стойкими, самыми сильными, те, чьё чувство долга и стремление защитить других превозмогали их собственные страхи, становились его самыми лёгкими жертвами. Чем сильнее была их вера в свои способности, тем ярче Кольцо отражало их сомнения. Оно превращало их добродетели в слабости, раздувало их желания до болезненной неутолимости и вызывало тени там, где прежде был свет.

Боромир… Он казался ей особенно уязвимым. Если раньше он мог позволить себе улыбнуться, пошутить или приободрить других, то теперь его угрюмость становилась всё заметнее. Он ходил из угла в угол, словно пойманный в клетку, и его взгляд, казалось, никогда не задерживался на чём-то кроме Фродо. Каждый раз, когда хоббит оказывался рядом, Эодред замечала, как глаза Боромира притягиваются к его шее, к тонкой цепочке, на которой висело Кольцо. Его пальцы невольно сжимались в кулаки, губы подрагивали, будто он сдерживал что-то, что готово было вырваться наружу.

Ей хотелось подойти к нему, но что она могла сказать? Она видела, что за Боромиром следил не только она. Арагорн, словно невидимый страж, всегда находился поблизости, его глаза насторожённо наблюдали за каждым движением гондорца. Эта напряжённость, как тяжёлая тень, висела над всем Братством, и даже магия Лотлориэна не могла её рассеять.

Эодред не знала, что мучает Боромира больше: сила Кольца или его собственное чувство долга. В его глазах переплетались решимость и сомнение, а в каждом его шаге ощущалась тяжесть выбора, который ему предстояло сделать.

— Отдохни, — мягко произнёс Арагорн, положив руку на его плечо. — Эти границы хорошо охраняются. Мы в безопасности.

Боромир вздохнул, не отрывая взгляда от леса. Его голос, обычно уверенный, прозвучал с дрожью, как будто воспоминания и страхи терзали его изнутри.

— Не будет мне здесь покоя, — проговорил он, не поднимая головы. — Я слышу внутри её голос. Она говорит о моём отце и о падении Гондора. Она говорит мне: «Даже сейчас ещё есть надежда». Но я не вижу её. У нас давно надежды не было. Мой отец — благородный человек, но он теряет власть. А наш народ... теряет веру. Он надеется, что я всё исправлю, и я бы сделал это. Я хотел бы вернуть Гондору славу.

Эодред слушала, затаив дыхание, оставаясь в тени. Её учили быть незаметной, но как можно оставаться сторонним наблюдателем, когда перед тобой человек, чьи крепкие руки дрожат, а в глазах стоят слёзы, которых он не может сдержать?

— Ты видел его, Арагорн? — продолжил Боромир, его голос звучал глухо, но в нём пробивалась тоска. — Белые башни Эктелиона, сверкающие как жемчужно-серебряная игла. Высоко на вершине утренний бриз развивает знамёна. Ты возвращался домой по зову серебряных труб когда-нибудь?

Арагорн слегка кивнул, и его взгляд помрачнел.

— Я видел Белый Город… давно, — ответил он тихо.

Боромир смотрел вдаль, его глаза блестели надеждой и тоской, и его голос прозвучал почти шёпотом:

— Однажды дороги приведут нас туда. И страж на башне возвестит: «Властители Гондора вернулись».

Эти слова отозвались в Эодред, затронув что-то болезненное. Она стояла, прижав руку к медальону на своей груди, пытаясь подавить воспоминания о семье. Но это было невозможно. Если не Галадриэль, то сами обстоятельства заставляли её возвращаться мыслями к тому, что она покинула.

Братство напоминало ей о доме даже больше, чем она ожидала. Она невольно вспомнила своего брата — их первую встречу. Ей было шестнадцать, а ему двадцать девять. Тогда она была никем: бедной, изголодавшейся девчонкой, скитавшейся по дорогам. Она знала, кто он, но уж точно не догадывалась, что он её брат.

Они встретились, когда она пыталась украсть еду на рынке. Он поймал её за руку прежде, чем она успела скрыться. Она ожидала гнева, наказания, но вместо этого он отпустил её и помог избежать неприятностей. Его взгляд был пронизывающим, но не осуждающим. В нём было что-то странно знакомое, будто он видел в ней часть себя, которую она тогда ещё не понимала.

Только спустя время Эодред узнала правду. Когда выяснилось, что у них общая кровь, его отношение переменилось. Воин, привязавшийся к ней, как к младшей сестре, ещё до того, как узнал правду, теперь стал более сдержанным. Братская забота осталась, но теперь в ней чувствовалась отстранённая осторожность. Он помогал ей, заботился о ней, но сдерживался, словно боялся, что привязанность сделает его слабее. Однако в его глазах было что-то, что говорило, что она для него не просто долг. Его забота была искренней, хоть и строго выверенной долгом и формальностями.

Младший брат был совсем иным — горячим, вспыльчивым и суровым. В его взгляде часто читалось молчаливое осуждение, и Эодред не могла понять, кого он больше осуждал: её или самого себя. Он не скрывал своей неприязни, и их общение редко обходилось без напряжения. Она чувствовала, что он не видел в ней равного и, возможно, никогда не примет её как часть семьи.

А вот сестра была другой. Живая, бесстрашная, с характером, который невозможно было подчинить, она стала для Эодред тёплым и настоящим светом в этой семье. Её свободолюбие и смелость, так похожие на её собственные, делали их связь особенно крепкой. Они могли понимать друг друга без слов, словно на ином, глубоком уровне. Сестра смотрела на Эодред как на старшую наставницу и защитницу, но одновременно как на партнёршу в авантюрах. Часто их близость становилась причиной новых неприятностей, в которые они попадали вместе, но и выручали друг друга безоговорочно.

Эти мысли всколыхнули в Эодред боль, которую она так старалась заглушить. Голос, который она слышала в своей голове с тех пор, как они вошли в Лотлориэн, вновь зазвучал тихо и мягко, словно шелест листьев на ветру: «Он делает лишь то, что должен. И любит тебя по-своему…»

Слова прозвучали с мудростью и пониманием, но в них было нечто, пробудившее в ней образ того, ради кого она отправилась в это опасное путешествие. Отец… человек, узнавший о её существовании слишком поздно. Он относился к ней с уважением, как к своему ребёнку, пусть и незаконному. Но в его глазах не было тепла. Она не чувствовала себя его дочерью, скорее, незначительной частью его жизни, промахом, которому он был обязан покровительствовать. Каждый раз, когда она ловила его взгляд, ей казалось, что между ними стоит невидимая стена отчуждения.

Эодред невольно прикрыла глаза, сердце сжалось от боли, и она, словно говоря самой себе, прошептала:

— Они… они в порядке? Моя… семья?

Ответа не последовало. Только лёгкий ветерок коснулся её щеки, как будто лес хотел утешить её. Она почувствовала, как этот нежный порыв словно обнимал её, но внутренний холод не отступил.

Эодред вздрогнула, услышав рядом тихий, но удивительно ясный голос.

— Идём, дитя, — произнесла Галадриэль, вдруг возникшая рядом с ней. Её глаза, сияющие, как звёзды, смотрели на Эодред с теплотой, будто проникая в самую её душу. В её лице было всё: мудрость, сострадание и покой.

Эодред сделала шаг назад, её взгляд метался, но голос Леди был таким же мягким, как шёпот её мыслей:

— Идём, Эодред, — повторила Галадриэль. — Не бойся света. В нём нет осуждения, только правда.

Эодред медленно кивнула, её ноги сами сделали первый шаг, а сердце, вопреки страху, откликнулось на зов. Лес вокруг неё словно затих, уступая место теплу, исходящему от Владычицы Лотлориэна. В тот момент она поняла: пути назад нет, как и больше нет смысла бежать от себя.

Не задавая вопросов, словно во сне, Эодред следовала за Галадриэль, чувствуя, как её сердце учащённо бьётся в ожидании чего-то большего, чем просто разговор. Лес вокруг был тихим, но эта тишина не была пустой — в ней скрывалось нечто живое, словно сам Лотлориэн слушал каждое их слово, каждое движение.

Галадриэль вела её по узкой тропинке, петлявшей среди высоких деревьев, где солнечные лучи едва касались земли, растворяясь в серебристом свете. Магия Лотлориэна была здесь особенно сильна. Воздух, казалось, насыщен чем-то неуловимым, как будто каждый шаг приближал их к самому сердцу леса, к самой сути того, что искала Эодред, даже если она не могла этого понять.

Когда они дошли до скрытого водоёма, обрамлённого древними деревьями, чьи кроны, казалось, охраняли это место, Эодред остановилась. Вода была тёмной, но её поверхность отражала свет звёзд, несмотря на дневное время. Здесь всё дышало вечностью и тайной.

Галадриэль остановилась у самого края водоёма и обернулась к ней. В её глазах была мягкость, но и неумолимая сила, взгляд, от которого невозможно было скрыться. Эодред чувствовала, как внутри неё всплывает всё, что она так старательно прятала, словно этот лес видел её насквозь.

— Вы ведь знаете, — вырвалось у неё, прежде чем она успела сдержаться. Её голос дрожал, но она продолжала, глядя прямо в глаза Галадриэль. — Знаете, кто я… что я скрываю. Знаете, почему я должна это делать.

Она замолчала, взглядом остановившись на бинтах, стягивающих её грудь. На мгновение ей показалось, что эти бинты стали тяжелее, что они душат её, как цепи.

— Да, дитя, я знаю, — мягко ответила Галадриэль, её голос звучал в тишине, как эхо звёздного света. — Но это ли твой путь? Ты живёшь с тяжестью, которую сама на себя наложила. Долг, кровь, тайна… Это не твоя ноша, не твоя цепь. Помнишь ли ты, почему отправилась в это путешествие?

Эодред смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Внутри неё бушевала буря. Все её страхи, её ложь, её боль — всё всплыло на поверхность. Она пыталась заглушить их, но они стали слишком громкими.

— Я… — начала она, но голос дрогнул. Она закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. Но слова вырвались раньше, чем она смогла их обдумать. — Я думала, что это единственный путь. Что так я смогу быть полезной… Что, скрывая себя, я защищаю и себя, и тех, кто рядом.

Галадриэль слегка наклонила голову. Её глаза оставались мягкими, но в них вспыхнула печаль, словно она видела всю тяжесть, что несла Эодред.

— А ты уверена, что это так? Или это лишь страх перед тем, что другие отвергнут твою истинную суть? — произнесла она, её голос прозвучал мягко, но эти слова были как кинжал, разящий в самое сердце.

Эодред ощутила, как её грудь сжала боль. Она глубоко вдохнула, но это не помогло.

— Вы не понимаете, — её голос внезапно стал жёстким, и на мгновение проступила та сталь, что годами закалялась в ней. — Я научилась играть роль. Быть тем, кого хотят видеть. — Она усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то хищное, но тут же исчезло, словно маска вернулась на место. — Когда люди узнавали правду… — её голос снова стал мягким, неуверенным, — им это не нравилось. И я… я ничего не могу с этим поделать.

Слёзы, появившиеся в её глазах, были настоящими, но они были не от слабости — от ярости на саму себя за то, что позволила этой маске треснуть.

Галадриэль протянула руку и коснулась её щеки, так, как это могла сделать только мать. Это было утешение, которого Эодред не знала так давно, что оно казалось почти чужим.

— Твоё прошлое — это лишь тень, — мягко сказала она. — Но тень всегда следует за светом. Ты сильнее, чем думаешь, дитя. И однажды ты увидишь это сама.

Эодред грустно усмехнулась, опустив голову.

— Мой отец… он был сильнейшим мужем которого я знала. И все же ослаб под гнетом мрака, как я могу надеяться, что справлюсь с этим лучше? Как мне быть сильнее, если он… пал?

Галадриэль улыбнулась и протянула руку, осторожно коснувшись её щеки. Это прикосновение было мягким, тёплым, как материнское. Эодред почувствовала, как её колени едва не подогнулись, но она выстояла, затаив дыхание.

— Ты рассчитывала на помощь Митрандира? — тихо спросила Владычица и после паузы добавила мягче: — Мага? — Её голос был проникновенным, словно шёпот самого леса, и в нём слышалось понимание того, что со смертью Серого Странника угасла последняя надежда на исцеление.

Эодред кивнула, не в силах ответить словами. Она так надеялась, что Гэндальф сможет помочь её отцу — победить болезнь, подтачивающую его силу, вернуть былое величие. Но теперь, когда маг пал, рассчитывать было не на кого. Её надежды рухнули вместе с ним, оставив её один на один с этой тьмой.

— Я хотела бы… чтобы он помог, — прошептала она наконец. — Чтобы вернул ему то, что у него было. Чтобы он снова стал сильным.

Галадриэль наклонилась ближе, её взгляд был полон понимания.

— Но ты знаешь, дитя, — мягко сказала она, — сила, которую ты ищешь, не во мне, не в нём и не в других. Она в тебе. Ты знаешь, кто ты, и ты должна помнить, зачем отправилась в этот путь. Не для отца, не для других. Для себя.

Эти слова отозвались в самой глубине её души. Эодред стояла молча, чувствуя, как её сердце наполняется тёплым светом, который вытеснял страх и сомнения. Она закрыла глаза, позволяя словам Владычицы проникнуть ещё глубже.

— А сейчас, — продолжила Галадриэль, и хотя голос её оставался мягким, в нём звенела сила, — я хочу, чтобы ты освободила себя. Вода очистит и исцелит тебя, как и этот лес вокруг. Здесь твоё убежище, и тебе не нужно бояться быть собой. Позволь себе отдохнуть, дитя, и стань той, кем ты являешься на самом деле.

Она подняла руку, указывая на воду, её светлые глаза задержались на Эодред ещё на мгновение, прежде чем Владычица отступила. Её движения были плавными, и вскоре фигура Галадриэль словно растворилась среди деревьев. Но даже когда она исчезла, её слова остались, звуча внутри, как эхо.

И вместе с этим эхом, в сознании Эодред всплыли до боли знакомые слова, будто из другого времени и другого места. Голоса, смешиваясь, образовали гармонию, в которой звучал не только голос Владычицы, но и её матери, той, что так рано покинула её.

«Смотри, вся перепачкалась! Разве так должна выглядеть благородная дама?»

Эодред вздрогнула, услышав эти слова. Они отозвались в её сердце, как звон хрупкого стекла. Она помнила этот голос — строгий, но добрый, и нежный смех, который следовал за этими словами. Это было воспоминание из далёкого детства, которое она почти утратила. Оно вернулось сейчас, наполнив её грудь странной, щемящей теплотой.

Она глубоко вдохнула, её взгляд устремился на воду перед ней. Её поверхность была гладкой, как зеркало, и казалась одновременно зовущей и пугающей.

«Освободись,» — раздался шёпот внутри неё. Голос был почти незаметным, но она услышала его. Он звучал, как сочетание голосов Галадриэль и её матери, сливаясь в единую мелодию.

Эодред тяжело выдохнула, словно готовилась к чему-то неизбежному. Её руки поднялись к бинтам, которые туго стягивали её грудь. Они казались такими привычными, такими необходимыми. И всё же сейчас они были её цепями, удерживающими её в страхе. Она замерла на мгновение, но потом, собрав всю свою решимость, начала развязывать их.

Руки её дрожали, когда она осторожно снимала тугие полосы ткани, одну за другой. Каждый оборот казался маленьким шагом к свободе, но также открывал её страхи и уязвимость. Её дыхание стало рваным, но с каждым оборотом оно углублялось, становилось чуть легче, словно она, наконец, позволяла себе вдохнуть полной грудью.

Когда последний бинт упал на землю, Эодред замерла. Она почувствовала себя обнажённой, не только физически, но и душевно. Воздух коснулся её кожи, и по телу пробежали мурашки. Это была не только реакция на прохладу, но и осознание, что перед ней не просто вода, а очищение, которого она так долго избегала.

Она шагнула ближе к водоёму, не сводя взгляда с его поверхности. Шёпот внутри становился громче, вторя её мыслям: «Освободись.»

Эодред сделала ещё один шаг вперёд и окунула руку в воду. Её поверхность была прохладной, но в этой прохладе не было отторжения. Она смотрела на свои руки, которые теперь казались ей чужими и одновременно новыми. Её тело покрылось мурашками, но страх исчез. Перед ней была не просто вода, а очищение, которое она откладывала слишком долго.

Она села на колени у воды, её голова склонилась, и она позволила себе плакать. Это были не слёзы горечи и даже не ярости, а слёзы освобождения. Пусть не перед друзьями, пусть только здесь, в этом месте, но она, наконец, стала собой. На эти мгновения, на эти недели, она была свободной.

И вода под её руками, отражающая звёзды и свет луны, приняла её такой, какой она есть.