Мятный с лимоном (гет)

Два часа.

Сто двадцать минут.

Семь тысяч двести секунд, если быть педантичной. Гермиона была педантичной. Она считала. Потому что больше заняться было решительно нечем.

Рон сидел на стуле рядом с кроватью, как преданный золотистый ретривер, и каждые пять минут заботливо интересовался:

— Как ты? Точно нормально? Может, воды? Или ещё одно полотенце? Слушай, я могу позвать кого-нибудь из целителей. Тут есть какие-то приятели Блейза, вроде кто-то работает в Мунго...

— Рон, — в двадцать пятый раз терпеливо объясняла Гермиона, — я сама целитель. Мы с тобой оба работаем в Мунго. Если бы со мной было что-то серьёзное, я бы заметила.

— Ну мало ли, — упрямо бубнил он. — Вдруг ты из-за стресса не можешь адекватно оценить? Вдруг у тебя сотрясение? Ты же головой ударилась, когда падала?

— Я не ударялась головой.

— А вдруг?

Диалог с Роном всегда напоминал игру в пинг-понг с невидимой стенкой посреди стола. Ты кидаешь мяч, он отскакивает от препятствия и возвращается к тебе, даже не долетев до собеседника.

Гермиона вежливо улыбалась, кивала, пила воду, которую он приносил, куталась в полотенце, которое он всё норовил поправить, и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.

«Я хотела этого. Я сама этого хотела. Я сделала вид, что мне плохо, чтобы он обратил на меня внимание. Он обратил. Чего я злюсь?»

Он обращал внимание. Да. Но так, как обращают внимание на больного котёнка — с лёгкой паникой и полным непониманием, что с этим существом делать дальше. Рон суетился, но не знал, о чём говорить. Он задавал одни и те же вопросы по кругу, потому что других в запасе просто не имелось.

— Может, чаю с молоком? — предложил Рон, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто чай с молоком был универсальным противоядием от всего, включая драконью оспу.

Гермиона посмотрела на него.

Рыжие волосы, ещё влажные после бассейна, торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Веснушки на носу. Глаза-блюдца, полные искреннего беспокойства. Он старался. Правда старался. И от этого было только хуже.

«Чай с молоком. Он предлагает мне чай с молоком. После всего. После того, как я чуть не утонула, после двух часов "как ты, нормально?" — чай с молоком».

«И я должна быть счастлива. Я должна таять. Ведь он здесь, со мной, а не с Лавандой».

«Но почему мне хочется запустить в него подушкой?»

Она вздохнула. Голова и правда начала болеть — не от удара, а от этого бесконечного, изматывающего круга заботы, которая не попадала ни в одну из её потребностей.

— Знаешь, Рон, — сказала она как можно мягче, — я, наверное, правда посплю немного. Голова разболелась.

— Ой, точно-точно! — закивал он, вскакивая с такой готовностью, будто она отпустила его с уроков. — Я пойду, не буду мешать. Если что — кричи. Я внизу. Или в бассейне. Или где-то рядом. Только позови.

Он наклонился, чмокнул её в лоб — неловко, быстро, будто не зная, имеет ли право, — и выскочил за дверь.

Гермиона осталась одна.

Она откинулась на подушки и уставилась в потолок.

«Поцеловал меня в лоб. Как ребёнка. Как больную бабушку. Интересно, в какой момент моей жизни я превратилась в пожилую родственницу, которую навещают из чувства долга? Следующим шагом, видимо, будет вязаный плед на колени и предложение выпить ромашкового чая для сосудов».

Она фыркнула собственным мыслям, натянула одеяло повыше и закрыла глаза.

«Ладно, бабушка Грейнджер отправляется на дневной сон. В конце концов, в моём возрасте положен режим».

Проснулась Гермиона оттого, что затекло плечо. Солнце за окном сместилось — теперь оно било прямо в подушку, нагревая её до состояния тёплой булочки. Часы на тумбочке показывали половину шестого.

«Ого. Я проспала обед. И полдник. И, кажется, часть жизни».

Она села на кровати, потянулась и прислушалась к себе. Голова не болела. Настроение было... странное. Пустое, что ли. Как будто внутри выключили звук.

Внизу жизнь кипела — судя по доносящимся звукам, даже закипала. Музыка, смех, звон посуды. Гости потихоньку стягивались к вечеру.

Гермиона вспомнила: сегодня вечеринка. Неофициальная, но всё же — танцы, напитки, разговоры до утра. И надо выглядеть соответственно.

Она сползла с кровати и подошла к шкафу, где на плечиках висело то, что она приготовила.

Платье было... авантюрой. По крайней мере, по её меркам.

Оно ждало — лёгкое, почти невесомое, цвета утреннего тумана. Светло-серое, с холодным, чуть жемчужным отливом, ткань переливалась при каждом движении, будто сотканная из воздуха и воды.

Гермиона сняла его с вешалки, и материя послушно стекла вниз, заструилась сквозь пальцы — тонкая, прозрачная, почти невесомая. Но прозрачность эта была с подвохом.

Всё платье от горла до пола покрывали бесконечные вертикальные рюши — мягкие, плавные волны, набегающие друг на друга, как прибой на песок. Они струились от ключиц вниз, создавая иллюзию движения даже в полном покое. Из-за этой слоёной пены тело угадывалось, но не просматривалось — где-то там, под тканью, мерцало что-то, но разглядеть было невозможно.

Горло закрыто — ни намёка на декольте, ни лишней откровенности. Ткань обхватывала шею, спускалась к плечам — и исчезала. Потому что руки — от плеча до запястий — были совершенно открыты. Полная противоположность: строгая закрытость сверху и абсолютная обнажённость ниже. Тонкие лямки, почти невидимые, держались где-то на плечах, но казалось, платье просто парит на ней, удерживаемое ветром и надеждой.

А спереди — главный сюрприз.

Разрез. Нет, не разрез даже — полукруглый вырез, который начинался где-то в районе бедра и открывал ногу ровно настолько, чтобы сердце пропустило удар. Не вульгарно, не вызывающе — просто намёк. Обещание. Морская волна, которая на мгновение отступает, обнажая песок, и снова накатывает, пряча тайну.

Гермиона смотрела на платье в руках и вспоминала, как покупала его. Продавщица — девушка с идеальным макияжем и точеной фигурой — сказала тогда: «Это платье для той ночи, когда вы хотите, чтобы вас запомнили». Гермиона смутилась, зачем-то купила его и спрятала в шкаф, свято веря, что никогда не наденет.

Что ж. Похоже, эта ночь настала.

«Надеюсь, меня запомнят не как бабушку, которую целуют в лоб на прощание».

Она глянула в зеркало и решила не перегружать картину. Волосы и так накрутили своё за день — передние пряди скрутила в жгутики и заколола сзади в мальвинку, остальные оставила распущенными. Просто, быстро и хоть не прилипают к шее.

С макияжем и того проще — в такую жару тащить на лицо килограмм косметики могла только законченная мазохистка. Тон, тушь, блеск для губ. Минимум, за которым видно настоящую её, а не музейный экспонат.

Она спустилась вниз, когда вечеринка уже набрала обороты.

Вилла гудела — мягкий свет гирлянд, смех, звон бокалов, обрывки разговоров на всех языках сразу. Гости разбились на группки: кто-то толпился у бара, кто-то оккупировал пуфы у бассейна, кто-то танцевал под негромкую музыку.

Гермиона прошла к длинному столу с закусками, взяла с подноса канапе на шпажке в виде крошечного морского конька и, жуя, принялась сканировать толпу.

Джинни нашлась быстро — рыжая макушка маячила над компанией у дальнего столика. Рядом стоял Гарри, что-то втолковывая Рону.

На Роне висела Лаванда.

Буквально висела — обвила рукой его талию, прижималась плечом и смотрела снизу вверх с таким выражением, будто он только что выдал сонет Шекспира, а не ляпнул очередную глупость про квиддич.

«Ага», — подумала Гермиона, фиксируя картинку. — «Всё ещё вместе».

Она поправила платье и двинулась к ним.

— Гермиона! — Гарри заметил её первым, и лицо его расплылось в искренней улыбке. — Шикарно выглядишь!

— Ага, точно, — подхватил Рон, выныривая из-под мышки Бэмби. С набитым ртом. Жевал те самые канапе с морскими коньками — судя по сосредоточенному выражению лица, коньки сопротивлялись до последнего.

Гермиона успела заметить, как Лаванда проследила за взглядом Рона — от её лица к платью, к открытым рукам, к разрезу. Оценила. Сравнила. Вынесла вердикт.

— Как ты? — Джинни подошла ближе, окинула подругу быстрым профессиональным взглядом. — В порядке?

— Отлично, — улыбнулась Гермиона.

Лаванда надула губы, прижалась к Рону плотнее и затрепетала ресницами с такой интенсивностью, что создала небольшой сквозняк:

— Рооон... пойдём потанцуем?

Рон моргнул, дожевал наконец несчастного морского конька и послушно кивнул:

— А? Да, пошли.

Он даже не взглянул на Гермиону — просто развернулся и поплыл за Лавандой в сторону танцпола, как воздушный шарик за ребёнком.

Гермиона смотрела им вслед и чувствовала только лёгкое, почти отстранённое удивление.

Сработало. Классический манёвр «самка уводит самца от конкурентки». Даже не ожидала от Бэмби такой тактической подготовки.

— Ну что, — хмыкнула Джинни, провожая брата взглядом, — будешь делать вид, что тебя это не задело, или сразу перейдём к обсуждению её купальника? Потому что у меня есть пара мыслей.

Гермиона и Джинни переглянулись.

Одного взгляда хватило, чтобы между ними пронеслось всё: абсурдность ситуации, реакция Лаванды, растерянность Рона и то, как синхронно они сейчас подумали об одном и том же.

Они засмеялись почти одновременно. Негромко, но искренне — тем особенным смехом, который бывает только у людей, знающих друг друга сто лет и не нуждающихся в словах.

— Боже, Джинни, — выдохнула Гермиона, вытирая выступившие слёзы. — Ты видела её лицо? Она будто меня скальпелем измеряла.

— Я видела его лицо, — поправила Джинни, всё ещё посмеиваясь. — У него был такой вид, будто его одновременно позвали и есть, и спать. Классический Рон в состоянии выбора.

— А ресницы? Ты видела, как она хлопала ресницами? Там, кажется, ветер поднялся.

— Думаю, на море будет шторм. Синоптики предупреждали.

Они снова прыснули, прикрываясь бокалами, чтобы никто не заметил их неподобающего веселья.

И в этот момент рядом материализовалась Полумна.

Она возникла бесшумно, как и положено существу, которое наполовину обитает в параллельной реальности. Светлые волосы развевались, в ушах покачивались серёжки в виде крошечных медуз, а глаза смотрели куда-то сквозь Гермиону и Джинни, одновременно видя их и ещё что-то, недоступное обычным смертным.

— Вау, — протянула Полумна, останавливаясь напротив. — Какая у вас жёлтая аура.

Гермиона перестала смеяться.

— Жёлтая? — переспросила она осторожно. — Это... хорошо?

— Очень хорошо, — кивнула Полумна, не отрывая взгляда от пространства над их головами. — Жёлтый — это радость, которая только что случилась. И ещё... предвкушение. — Она склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то своему. — Интересно.

— Что именно? — уточнила Джинни, которая к Полумне давно привыкла и относилась к её странностям с философским спокойствием человека, видевшего и не такое.

Полумна моргнула, возвращаясь из своего путешествия, и вдруг указала пальцем куда-то в сторону бара.

— А у них там, — сказала она просто. — Смотрите.

Гермиона и Джинни синхронно повернулись.

Блейз — в светлом костюме, расслабленный, с бокалом в руке, явно наслаждающийся вечером и собой в частности.

Рядом — Теодор Нотт, чуть более официальный, но с той лёгкой полуулыбкой, которая делала его похожим на человека, знающего важный секрет и не спешащего им делиться.

И чуть поодаль, облокотившись о стойку спиной, стоял Малфой.

Светлые льняные брюки, белая льняная рубашка — та самая, без воротника, которую в маггловских магазинах называют «поварской». Рукава закатаны до локтя, открывая предплечья. Несколько верхних пуговиц расстёгнуты — небрежно, но ровно настолько, чтобы обозначились ключицы и начало грудных мышц.

Волосы чуть влажные — то ли после душа, то ли после бассейна — уложены без намёка на прилизанность, будто он просто провёл рукой и забыл.

Он о чём-то говорил с Ноттом, краем глаза скользя по толпе. Спокойный, уверенный, собранный — и при этом абсолютно расслабленный. Кошачья натура.

— Жёлтый, — задумчиво повторила Полумна, глядя то на девушек, то на компанию у бара. — У них примерно такой же. Только у него, — она указала на Малфоя, — есть ещё синий. Глубокий. Почти чёрный. Это обычно значит...

Она замолчала, подбирая слово.

— Что? — не удержалась Гермиона.

— Что человек очень хочет чего-то, — Полумна моргнула своими огромными глазами. — Но не разрешает себе взять.

Джинни что-то спросила у Полумны — кажется, про медуз или про то, как ей удаётся так ровно наносить подводку, — но Гермиона не слышала.

Она смотрела туда, где у бара стояли трое.

Вернее, на одного из троих.

На синюю ауру.

На Малфоя.

Он как раз повернул голову, слушая Нотта, и свет гирлянд упал на него под каким-то особенным углом — очертил скулу, ключицу в вырезе рубашки, край закатанного рукава. Лён, белый, почти светящийся в темноте, и кожа, чуть тронутая загаром.

— Гермиона.

Голос Джинни ворвался в сознание, как ледяной душ.

— А?

Она моргнула, с усилием отрывая взгляд от фигуры у бара. Джинни смотрела на неё с выражением, которое не сулило ничего хорошего. Полумна уже уплыла куда-то в сторону сада, и они остались вдвоём.

— Я спросила, — медленно проговорила Джинни, — хочешь ещё вина?

Гермиона открыла рот, чтобы автоматически отказаться — пульс, давление, самоконтроль, бабушка, — и вдруг замерла.

«А может, к чёрту сегодня бабушку?»

— Огневиски, — сказала она вслух. Джинни уставилась на неё с неподдельным интересом. С яблочным соком. И льдом. Много льда.

Джинни моргнула. Потом расплылась в улыбке.

Через три стакана они уже танцевали.

Гермиона наконец расслабилась — настолько, что перестала контролировать, куда девать руки и существуют ли на свете люди, которые смотрят. Музыка делала своё дело, виски делал своё, тёплый воздух облегал кожу, и вдруг оказалось, что это даже приятно — просто двигаться, не думая.

Сзади кто-то толкнулся.

Она обернулась.

Рон.

Стоял с Лавандой, которая которая вплавилась в него, но смотрел при этом на Гермиону. Улыбнулся криво, виновато, будто надеялся, что его простят, если он сделает щенячьи глаза. И в глазах у него было это — "спаси меня".

А Лаванда не отлипала. Тёрлась, что-то шептала, перекрывала обзор.

И вдруг Гермиона поняла: она искала не этот взгляд.

Совсем не этот.

Картинка всплыла сама собой — та, которую она прокручивала в голове лет десять назад. Родительский дом, поздний вечер, она сидит перед телевизором с пультом в руках и натыкается на какой-то маггловский фильм. Сцена в клубе, вечеринка, девушка стоит в толпе, вся такая — не как все, выделяется. И парень смотрит на неё так, будто кроме неё в мире никого не существует. А потом музыка замедляется, и они танцуют, и всё исчезает, и есть только они вдвоём.

Гермиона тогда выключила телевизор и долго пялилась в потолок, будто там, в белой скучной штукатурке, мог проявиться ответ.

В её мыслях в той сцене всегда был Рон.

Она думала, как он посмотрит на неё именно так, будто она — центр его вселенной, единственная точка отсчёта, а не взглядом утопающего, хватающегося за соломинку.

Огневиски плеснуло в кровь ещё одним слоем, и контуры вокруг поплыли, потеряли жёсткость, как акварель под водой. Она прикрыла глаза — так было легче держать равновесие между реальностью и тем, что начиналось сразу под рёбрами.

Музыка долбила быстро, но Гермиона двигалась медленно, вразрез, враздрай — не телом, а только бёдрами, в такт басу, который оседал где-то внизу живота тягучим тяжёлым осадком.

Чья-то рука легла на талию. Без стука, без предупреждения — просто взяла то, что уже считала своим.

Она узнала его до того, как успела включиться мысль.

Запах пробился сквозь все остальные — сквозь чужой пот, сладкую парфюмерию, морскую соль и нагретый камень. Дубовый мох, цитрус, что-то тёмное и лесное, от чего внутри дёрнулась каждая мышца.

Вторая рука проехала от плеча до запястья — не гладила, а скорее изучала, прокладывала маршрут, запоминала. Его пальцы нашли её пальцы, вплелись, сцепились в замок.

Она не отняла.

Не отодвинулась.

Просто продолжала двигаться — теперь уже не одна, а в этой внезапной, тесной системе координат, где двое помещались на пятачке, рассчитанном на одного.

Он уткнулся носом в её волосы — туда, где завитки на затылке тоньше всего, где кожа особенно беззащитна, — и выдохнул. Горячо. Медленно. Так, что внутри всё сжалось, а потом отпустило с тянущей дрожью где-то в коленях.

— Грейнджер, — шепнул он куда-то в затылок. — Не сопротивляйся. Твой Уизел смотрит.

«Сопротивляться?»

Алкоголь давно размягчил мозг до состояния киселя, выключил все стоп-краны, размазал по стенкам голоса совести и здравого смысла.

Гермиона повела головой. Сама. Навстречу.

Их носы встретились.

Ни миллиметра. Ни зазора. Только тёплый воздух, которым они дышали пополам.

Он запустил руку в её кудри — туда, где собранные жгутики уже успели растрепаться, и отдельные пряди выбились наружу, липли к шее, — и чуть сжал хватку на затылке. Не больно. Владение. Как будто ставил якорь, чтобы не унесло.

Её рука взметнулась к его щеке — хотя мозг такой команды не давал, мышцы сработали на опережение, на чистом рефлексе, на том, что древнее всякой логики. Пальцы тронули скулу, сползли ниже, обрисовали линию ключицы там, где расстёгнутая рубашка открывала кожу.

Тёплая. Сухая. Пульс под подушечками — часто, сбивчиво, не по расписанию.

«Он что, тоже смотрел тот фильм?»

Мысль была абсурдной, пьяной, но где-то в её глубине зацепилось другое — она вдруг поверила. В эту дурацкую синюю ауру, про которую болтала Полумна. А потом испугалась.

Потому что если эта аура существовала — она теперь принадлежала ей.

Вокруг всё закрутилось. Музыка сбилась в один сплошной гул, огни поплыли, к горлу подступил тугой комок. Стало душно. Тесно. Слишком мало воздуха, слишком реально.

— Мне... мне что-то плохо, — выдохнула она ему куда-то в подбородок.

Он замер на секунду. А потом его рука — та, что всё ещё сжимала её затылок — ослабла, спустилась ниже, легла на плечо.

— Пошли, — сказал он коротко.

Музыка била в спину, толпа расступалась, но Гермиона не видела ничего, кроме его затылка и светлых волос, которые в свете гирлянд отливали расплавленным серебром.

Мысли в голове роились пьяными пчёлами, жужжали, путались, выстраивались в кривые шеренги.

Она споткнулась о каблук, но Малфой даже не обернулся — только сжал ладонь крепче.

Они уже миновали бассейн — тот самый, куда она сегодня свалилась с таким изяществом, достойным отдельной главы в учебнике «Как опозориться на глазах у всех». Вода в нём подсвечивалась снизу мягким голубоватым светом, но Драко даже не замедлил шаг — повёл дальше, в темноту.

Каменные ступени вниз. Прохладные под босыми ступнями — туфли она потеряла ещё где-то наверху.

Песок.

Мягкий, белый, мелкий, и в темноте он и правда светился — лунным, холодным, каким-то нереальным светом.

Малфой остановился у шезлонга — деревянного, с мягким матрасом.

— Садись, — коротко бросил он, кивнув на лежак.

Она села. Прикрыла глаза. Воздух здесь был другой — солёный, свежий, без духоты толпы и грохота музыки. Море дышало рядом, волны шелестели по песку, где-то далеко кричала ночная птица.

Стало легче.

Дышать получалось. Сердце больше не выпрыгивало. Комок в горле рассосался.

Она открыла глаза и хотела что-то сказать — спасибо, или что теперь в порядке, или просто обозначить, что жива, — но он уже устроился на соседнем шезлонге. Закинул руки за голову и уставился в звёздное небо. Будто ждал от них ответов. Будто её присутствие здесь было делом десятым.

Они молчали. Минуту. Две. Час? Море шуршало.

Гермиона уже решила, что он уснул или просто игнорирует её, когда он неожиданно спросил:

— Если бы не всё это, — голос ровный, без обычной насмешки, — где бы ты хотела оказаться? Чем заниматься?

Гермиона перевела на него взгляд. Он не смотрел в ответ — всё так же пялился в звезды.

Она задумалась.

«Где бы я хотела оказаться?»

Картинка всплыла старая, чужая, которую она столько раз примеряла на себя, что уже не отделяла от себя. Домик у моря. Маленький, белый, со ставнями. Чтоб окна выходили на воду, чтоб завтракать на веранде под крики чаек.

« Рон всегда это рисовал. Море, песок, никакой суеты. «Вот закончим — уедем туда, где дышать лень». А я терпеть не могу влажность. Волосы вьются в мочалку, всё липнет.».

Трое рыжих детишек, носящихся с воплями.

«Рон хотел большую семью. Шумную, как у мамы. Чтоб на праздники стол ломился, чтоб все друг у друга на головах сидели. А я... я боялась. Боялась, что не вытяну».

Она представила себя в кресле-качалке — старая, уставшая, с чашкой чая.

« Молочного. Потому что он вечно забывает: я люблю мятный, с лимоном».

Она даже пошла учиться на целителя... сама? Или потому что Рон тогда сказал: «Круто приносить пользу, спасать людей»? Уже не помнила. Помнила только, что засосало — до дрожи, до бессонных ночей. Она стала лучшей. Статьи, исследования, благодарные пациенты.

«Но если бы не Рон — пошла бы я туда? Или выбрала бы что-то другое?»

— Я не знаю, — сказала она вслух. Честно. — Раньше думала, что знаю. Домик у моря, семья, работа... А теперь... — она повела плечом.

— А я бы жил в лесу, — сказал он негромко. — Где сосны уходят в небо так, что голову задираешь — и всё равно не видно верхушек. Хибарка где-нибудь в горах, речка рядом. Камин, птицы, никого на милю.

Гермиона моргнула. Из всего, что он мог сказать, этот вариант не значился в списке возможных.

— Всю жизнь был недостаточно хорош, — продолжил Малфой. Голос ровный, без эмоций — просто констатирует факты, как на допросе. — Для отца. Для Пожирателей. Для этого придурка Лорда. Боялся шаг в сторону сделать, не то что уйти зигзагом. — Короткий выдох, похожий на смешок. — А потом решил реанимировать репутацию Малфоев через лечебное дело. Чтоб хоть какую-то пользу приносить. Ну и...

Он замолчал. Секунд пять смотрел в небо, потом повернул голову и наткнулся взглядом на неё.

В лунном свете глаза казались просто тёмными — никакой стали, никакого холода. Уставшие.

Гермиона смотрела и чувствовала, как внутри что-то скребётся. То ли алкоголь ещё бродил в крови, то ли просто ночь располагала к откровенностям, но сидеть на месте вдруг стало невозможно.

Она вскочила и рванула к воде — босиком по песку, не думая, не останавливаясь.

— Ты сумасшедшая? — он подорвался следом. — Сегодня чуть не утонула в луже — откуда столько веры в себя?

— Не будь скучной задницей! — крикнула она через плечо. — Я хочу понять, что домик у моря мне точно не нужен!

Вода ударила по щиколоткам, потом по коленям — холодная, злая, отрезвляющая. Платье намокло, потяжелело, прилипло к ногам, облепило бёдра. Она зашла глубже — вода уже выше колен, подол тянет вниз, но плевать.

Малфой догнал в два шага, схватил за локоть.

— Дальше не стоит. Ты выпила.

— Ну же, давай, — она выдернула руку и развернулась к нему. — Сделай ход зигзагом наконец.

Он посмотрел на неё — мокрая, взбешённая, с волосами, которые уже начали виться в тугие кольца. Луна светила в спину, вода плескалась вокруг бёдер.

— Хорошо, — хмыкнул он коротко. — Сама напросилась.

Пальцы потянули рубашку из-за пояса, скользнули по пуговицам — и тут же бросили. Расстёгивать — долго, а ждать он не привык.

Стянул через голову — одним движением, без суеты — и швырнул на песок.

И нырнул.

Просто исчез — бесшумно, без всплеска, будто его и не было.

Гермиона замерла.

— Малфой?

Тишина. Только волны шелестят по песку.

— Малфой, ты где?

Она завертелась на месте, вглядываясь в тёмную воду. Ничего. Ни движения, ни блика. Только лунная дорожка дрожит на поверхности.

И вдруг прямо перед ней вода взорвалась.

Он вынырнул в полуметре — мокрый, тяжело дышащий, с волосами, прилипшими к лицу. Встал рядом, и они оба погрузились глубже — вода коснулась подбородков. Холодная, тёмная, живая.

Она смотрела в упор. С мокрых волос текло по лицу, по губам, по шее.

Волна толкнула — и её повело на него, врезало грудью в грудь. Мокрая ткань её платья хлюпнула между ними, но никто не отодвинулся.

Руки сами поползли. Пальцы скользнули по его плечам, обрисовали шею, зарылись в мокрые волосы на затылке — и дёрнули, заставляя наклониться ниже. Ближе.

Он выдохнул ей в губы — рвано, хрипло.

А ладони уже вжались в её бёдра — жадно, собственнически, будто ставили клеймо.

Их лбы соприкоснулись, она прикрыла глаза, он смотрел на её губы.

Миллиметр.

Один грёбаный миллиметр разделял их от точки невозврата.

Она чувствовала его дыхание на своих губах — солёное, горячее, сбивчивое. Чувствовала, как пальцы на её бёдрах дрожат от напряжения, как мышцы под кожей ходят ходуном, будто он держит себя на коротком поводке.

Сейчас.

Сейчас он поцелует её, и к чёрту всё — Рона, Лаванду, годы ненависти, всё к чёрту.

Но он отстранился.

Резко. Будто она ударила.

— Нет. — Голос хриплый, чужой. — Блядь, прости.

Он смотрел на неё — и в темноте его глаза блестели так, будто он только что потерял что-то очень важное. Или нашёл — и испугался.

Рука перехватила запястье — сталь, без вариантов. И потащил. Из воды. На берег. Из этого сумасшествия — обратно в реальность.

— Ты завтра пожалеешь. — Он не оборачивался, просто волок её за собой. — Ты пьяна. Я отведу тебя в комнату.

В голове пульсировало одно. Одно единственное. И оно не было вопросом.

« Ты хотела этого».

«Ты хотела — и он не взял».