Капитан своей судьбы (гет)

Тавир боролся с тьмой, но она не желала отпускать его. Она являлась ему в разных обличьях: Ширбалаза, недавно убитых в бою пиратов — и призраков прошлого, чьи леденяще голубые глаза казались провалами в царство смерти. И он знал, что этих врагов не победит ничем и никогда — они будут жить в нем, покуда жив он сам, и жечь его неугасимым пламенем. Даже если пролить море крови, это пламя не потухнет.

Вновь он очутился на борту своей «Андакары» — один, товарищи куда-то исчезли. Навстречу ему взметнулся огромный водяной вал, черный, ревущий и хохочущий. Брызнули в стороны щепки, клочья парусов и просмоленных веревок. А его самого потянуло с силой на дно, и противиться было невозможно. Кругом бурлила вода, но он дышал. А потом спина его коснулась чего-то мягкого, пальцы нащупали какие-то скрипучие складки. Содрогнувшись всем телом, он распахнул глаза.

Не сразу Тавир понял, где он. Он ожидал увидеть голые стены и потолок своих домашних покоев или каюту на «Андакаре» — но его окружали блестящие шелка, сосуды с цветами и начищенные светильники. «Девчонка… Я пришел к ней… но не мог же я остаться… не могла же она… Или мне вправду сделалось так худо?»

Тавир глубоко вздохнул, пошевелился. Недавний многодневный жар ушел, как и прожигающая насквозь боль, только разлилась по телу невыносимая слабость, от которой хотелось спать — долго, сутки или даже больше. Сам он лежал, обнаженный до пояса, на чем-то мягком, а те скрипучие складки оказались шелковыми простынями — и того, и другого он не знал уже много лет. Рядом шевельнулся кто-то, всхлипнул. Тавир повернул голову — и увидел склонившуюся над ним Дихинь.

Она казалась бледной и усталой, на лбу ее поблескивали капельки пота. Длинные разрезные рукава ее платья были откинуты назад и подвязаны кручеными шнурами, словно она усердно трудилась — явно не с пером и лютней. Она сидела, поджав под себя ноги, на краешке кровати, на которой лежал Тавир. «Проклятье, валяться на бабьей постели, в шелках, точно я сам — баба… А она-то… Смотрит на меня, будто… будто что — жалеет?»

— Что ты делаешь? — хрипло бросил Тавир.

Лицо Дихинь чуть порозовело, в глазах же мелькнуло нечто такое, что Тавир предпочел не узнавать.

— Лечу тебя, — ответила она, стараясь говорить ровно, хотя голос ее все-таки дрогнул. — Ты ранен, тебе стало худо. А если моему господину худо, я обязана облегчать его страдания. Меня учили врачеванию в гареме, среди прочего, так что я знаю, что делаю.

— Знаю, чему тебя там учили…

Тавир принюхался: в комнате пахло вином, благовонными маслами и травами вперемешку с чем-то еще, и все это слилось в некий странный запах, хотя он вовсе не казался неприятным.

— Зелья какие-то… — пробормотал Тавир. — Решила отравить меня? Вроде пистолета нигде не припасено.

Дихинь смущенно улыбнулась, будто боялась дать волю чувствам, но не смогла сдержаться.

— Не припасено, — отозвалась она. — Да и зачем мне пистолет, и яды зачем? Я не собираюсь убивать тебя. Если ты умрешь, я тоже умру.

Слова ее заставили Тавира нахмуриться. «Вроде сказала верно: случись что со мной, ее, как виновницу моей смерти, непременно убьют, да так, что мало не покажется. Но как странно она это сказала… У этих женщин всегда так: говорят одно, а за словами кроется совсем иное. А порой они сами не знают, что говорят и зачем…»

— Странные ты речи ведешь, — сказал Тавир. — Непонятные.

Дихинь явно совладала и со смущением, и со страхом. Когда она ответила, в голосе ее вновь прозвучало нечто, одновременно уязвившее Тавира и согревшее.

— Я-то веду, — сказала она, — а вот тебе бы лучше пока помолчать и поберечь силы. Лихорадка жгла тебя несколько дней. Так что постарайся сейчас уснуть, чтобы мои зелья, как ты их называешь, скорее подействовали и болезнь оставила тебя.

Дихинь взяла со столика кусок полотна и мягко отерла лоб и грудь Тавира, стараясь не задеть обереги. Это прикосновение, как и недавние слова, и взгляд ее, взбесили Тавира. Скрипнув зубами, он оттолкнул ее руку.

— Много воли взяла, женщина, — процедил он, глядя на нее так, как глядел на врагов перед боем. — Думаешь, из-за того, что я получил царапину от пули, я стану терпеть твою дерзость?

Она прищурилась в ответ, словно ничуть не испугалась, но готовилась сама сражаться.

— Царапину? — бросила она. — Хороша царапина! Еще немного, и она убила бы тебя. И ты сам тоже хорош. Чем ты ее прижег — каленым железом?

— Нет, кипящим маслом, — ответил Тавир, слегка забавляясь этой беседой. — Обычное наше средство. Как иначе быстро остановить кровь и обезвредить пороховой яд? Ты должна бы знать об этом, если ты такая искусная целительница.

Дихинь качнула головой, хотя щеки ее слегка побледнели.

— Я знаю достаточно, — сказала она. — Например, то, что никакого особенного яда в порохе нет. И прости меня за дерзость, но вы, пираты, вправду дикари. Вместо того, чтобы лечить, вы увечите себя.

Тавир молча слушал ее, размышляя о том, что дней десять или полмесяца назад она за такие слова уже отлетела бы в угол комнаты, а потом повисла бы на рее «Андакары» на заведенных за спину руках, с привязанным к ногам камнем. Сейчас же, вместо того, чтобы бить и наказывать ее, он рассмеялся.

— Ты знаешь тех, кто понимает лучше? — сказал Тавир. — Или сама понимаешь?

— Суди сам, — ответила Дихинь и слезла с кровати. — Пусть твое тело скажет тебе.

Пока она возилась у столика — наливала в чашу мутно-бурую жидкость, отчего аромат вокруг усилился, Тавир молча наблюдал за нею, стараясь гнать думы прочь. Они же не уходили, и назойливо лезла в голову одна: «А ведь девчонка правда понимает. Ты сам помнишь, как выглядела твоя рана, когда ты в последний раз перевязывал ее. И соплячка не испугалась ни этого вида, ни крови, сообразила, что делать, и сделала. И неплохо сделала, судя по всему».

В таких размышлениях Тавир приподнялся и сел, расправив обереги, отчего Дихинь едва не выронила чашу со своим снадобьем.

— Что ты делаешь? — вскричала она. — Ложись скорее!

— Будешь мне указывать? — прищурился Тавир. — Я сам знаю, что мне нужно. Ты мне помогла и неплохо справилась. Теперь я пойду к себе.

— Ты и так у себя. — Дихинь подошла ближе. — Ведь это твой дом. Нет разницы, в какой его части ночевать.

Молча Тавир посмотрел на нее. Она не отводила взора, водя пальцами по чеканным краям чаши. Он рванулся было, чтобы встать и уйти — по той же причине, по какой скрывал от товарищей недавнюю свою слабость. Но, словно легкий утренний бриз, пришла здравая мысль: «Девчонка права. Зачем бродить по дому, переходя из одной половины в другую, когда спать можно где угодно».

Должно быть, Дихинь угадала его думы: она спокойно подошла к кровати и подала Тавиру чашу.

— Пей и отдыхай, — сказала она. — Наутро скажешь, понимаю я в лечении или нет.

Голос ее, негромкий и спокойный, сам казался исцеляющим снадобьем. И вновь в нем искрились те странные чувства, что недавно встревожили, возмутили душу Тавира — и согрели ее тем огнем, у которого он давно запретил себе греться. Отогнав все думы усилием воли, он молча выпил из чаши и вновь улегся.

Дихинь склонилась над ним, проверила повязку на боку. Порой пальцы ее задевали кожу, но Тавир почти не ощущал этого: голова приятно отяжелела, веки сомкнулись сами собой, мысли поплыли прочь. Мягкая, ласковая, будто морские волны в ясный день, дремота одолела его, и сейчас он, вопреки давним своим привычкам, не предпочел бы ей бурю и ветра.

На удивление, сон Тавира оказался спокоен, без новых приступов лихорадки и мучительных видений, как он ожидал — и как обычно бывало. Порой он ощущал сквозь дрему нечто странное и знакомое, вроде легких прикосновений ко лбу и шее. Смутно он понимал, что это Дихинь, бодрствующая над ним невесть почему. Ночные грезы так перемешались с явью, что девушка чудилась Тавиру даже во сне, хотя он не запомнил, как именно. Запомнил лишь удивительный покой, которого он не знал много лет — и который сам гнал прочь.

Слова Дихинь сбылись: наутро Тавир чувствовал себя намного лучше. Лоб был прохладным, рана почти не болела, зато тело наполнили такие силы, что впору перевернуть весь мир. Не раз ему случалось бороться с лихорадкой после боевых ранений, но такого пробуждения он никогда прежде не знал.

Тавир медленно приподнялся на локте, сел, спустил ноги с кровати. Поднимаясь, он заметил, что повязка на ране уже другая, — значит, сменили за ночь, и незачем гадать, кто. Саму же свою сиделку он заметил не сразу.

Дихинь спала на огромной шелковой подушке, брошенной близ кровати. Девушка лежала на животе, словно ребенок, кое-как устроив голову на сложенных руках, из-под задравшегося подола виднелись крохотные босые ноги в шальварах. Лицо ее сделалось еще более бледным и усталым, чем ночью, когда он очнулся после обморока, вокруг глаз будто пороховой копотью намазали. Растрепанные волосы, небрежно собранные в толстую тяжелую косу, съехали с плеча на пол.

Молча Тавир смотрел на спящую Дихинь. «Она могла бы убить меня, пока я был без чувств, но не стала, а вместо этого исцелила. Надеется заслужить подарок? Или я чего-то не понимаю?»

Отчего-то ему вспомнилось, как она рассказывала о себе. Словно наяву, представилась маленькая девочка, которая от кого-то спасалась и из-за этого осиротела и очутилась в рабстве. А потом вспомнилась минувшая ночь, когда эта девочка ухаживала за ним — судя по всему, до самого утра, — как прикасалась, проверяя, нет ли жара. И прикосновения эти ничуть не были ему противны.

«Чушь какая…» — оборвал себя Тавир. Оглядевшись, он заметил сложенную в ногах кровати свою одежду — чистую рубаху и безрукавку, здесь же стояли вычищенные башмаки. Он тотчас оделся и ушел, отбросив назойливые странные думы.

Снаружи у дверей стояли на страже евнухи Сайх и Киритам. При виде Тавира они едва не выронили оружие и бросились к нему, словно позабыли привычный страх.

— Господин, господин, ты поднялся…

— Молчите, — прервал Тавир. — Лучше скажите: никто не приходил сегодня?

— Незадолго до рассвета, господин, заходил Гарешх и еще несколько, они спрашивали о тебе. Мы сказали, что ты не велел тревожить тебя и сейчас отдыхаешь…

— Так приказала нам сказать Дихинь-билак, — прибавил Сайх, — чтобы не пошли слухи, что ты при смерти, господин…

— Она велела сказать так?

Евнухи шарахнулись прочь — видимо, решили, что провинились в чем-то. Тавир же усмехнулся мысленно: хитрая девчонка. И сообразительная.

— Вы сделали верно, — сказал он стражам. — А я, как видите, почти здоров.

Снаружи послышались отдаленные голоса. Тавир оставил стражников и поспешил из дома навстречу товарищам. Завидев его, подошедшие Гарешх, Вазеш и еще несколько пиратов едва не споткнулись, а потом замерли на месте, изумленные.

— Гьярихан… Как же так? Ты же вчера…

— Вчера было вчера, — ответил Тавир. — А сегодня нам есть чем заняться.

Несмотря на легкую слабость — четырехдневная лихорадка не проходит даром, — Тавир ощущал, что его захлестывает необычайное воодушевление, словно свежий ветер после удушливой липкой жары. Кровь бурлила в жилах, призывая действовать, сражаться и побеждать, как всегда. Должно быть, он не сумел скрыть этого, поскольку товарищи вновь вытаращились на него, улыбаясь.

— Тебе явно лучше, — сказал Гарешх. — И глаза сверкают по-прежнему. Увидел бы тебя Ширбалаз, обделался бы со страху вместе со своим войском.

— А я всегда говорил, — прибавил Вазеш, — что нет лучше лекарства от любых недугов, чем женская любовь. Особенно если с женщиной повезет так, как тебе. Ух, хороша вертихвостка!

Вновь Тавир подумал, что каких-нибудь полмесяца назад ни за что не спустил бы товарищам подобных речей, — и вновь изумился сам себе.

— Ты прав отчасти, — ответил он. — Она правда излечила меня, но не тем, чем ты думаешь. Она сказала, что обучена врачеванию, и не солгала. Намешала каких-то мазей и зелий из душистых масел и трав, и мне сразу стало лучше, и лихорадка ушла, будто не было. А то я думал прижечь еще раз — тогда бы точно не пережил этой ночи.

— А ведь верно, — поддержали товарищи. — Не больно-то много толку от наших прижиганий. Сколько людей помирает, порой даже от легких ран. Надо бы прихватить с собой в поход ее зелья.

— Да, кажется, я погорячился, — протянул Гарешх и со смущенной ухмылкой почесал затылок, — когда предлагал сунуть эту девку в мешок и бросить в море. Полезная рабыня оказалась. А с виду и не скажешь, обычная гаремная красотка.

— Стало быть, ни ран, ни крови не боится? А может, капитан, она станет пользовать наших раненых — если ты дозволишь, конечно, ты же ее господин…

Тавир улыбнулся, невольно откликаясь всем телом на недавнее воодушевление, какого он, казалось, не знал с юных дней, оставшихся в далеком и черном прошлом.

— Дозволю, — сказал он. — Она вправду знает свое дело. Ты верно сказал, Ашай: надо будет взять с собой ее лекарства. Сегодня же велю ей составить побольше, и перенесем на корабль.

За беседой Тавир увлек товарищей на вершину своего излюбленного утеса, откуда открывался вид на все устье залива. Далеко внизу шалило море, пытаясь взобраться повыше на уступы скал, мягко покачивались на волнах корабли и лодки, а на обоих берегах, незаметные с моря, несли стражу дозорные.

— Вестей нет? — спросил Тавир, обозрев окрестности. — Все спокойно?

— Пока да, — ответил Гарешх. — Дозорные ничего не заметили. Даже немного жаль: сейчас, как никогда, хочется хорошей драки и хорошей добычи. А то я сам, как последний осел, проболтался из-за этой проклятой бури неведомо где, вместо того, чтобы сражаться со всеми.

— У тебя будет такая возможность, — сказал Тавир, вновь устремив взор на далекое чистое море. — С нынешнего дня всем быть вдвойне начеку. Довольно гулять, приступаем к работе. Все корабли вычистить от мачты до киля, плотникам — проверить, нет ли повреждений. Точите сабли, куйте стрелы, лейте пули. Я чувствую, скоро мы вновь пустимся в плавание.

Товарищи радостно рассмеялись, крикнув: «Да здравствует Гьярихан!», а Вазеш крепко стиснул прочих — кроме Тавира. Гарешх тут же вырвался и тоже поглядел из-под ладони на устье Валаса.

— Думаю, не помешала бы хорошая разведка, — сказал он. — Ты прав, корабли надо как следует подготовить, если впрямь нагрянут люди Ширбалаза или Рининаха. Можно отправиться на парусной шлюпке — самой большой, о двенадцати веслах. Если позволишь, я бы мог сам…

— Куда ты собрался плыть? — спросил Тавир.

— Хотя бы к Буле и обратно. Раз мы… хм, упустили второй валифский разведчик, значит, они сделали свое дело, Рининах получил послание бекаба и сам наверняка написал ему или передал на словах через моряков. Значит, они наверняка всполошились, а может, даже собирают флот, чтобы идти против нас.

Вазеш и прочие поддержали: «Верно, верно». Тавир, подумав, кивнул.

— Хорошо, плыви, сегодня же. Но будь осторожен, вы не должны попасться. И возвращайтесь скорее, особенно если разузнаете что-нибудь.

Гарешх стиснул обереги на груди.

— Клянусь, что мы не вернемся без вестей… — Он умолк на миг, вздохнул. — Правда, кто знает, какими они окажутся.

— Лишь бы были верны и сулили, как ты сказал, отменную драку, — вставил Вазеш и поглядел на Тавира. — А Гьярихан тем и славен, что даже дурную весть способен обернуть себе на пользу.