Причиняя боль (гет)

Маринетт написала Адриану сообщение, что Алья готова сегодня приехать к Нино. Пальцы будто сами набрали эти слова — быстро, без раздумий, как будто в тот момент главным было просто сдвинуться с мёртвой точки, а не думать, кому и с какого телефона писать.

Агрест сразу же прислал адрес — коротко, без лишних слов, будто тоже не хотел тянуть время. И только когда они уже сели в такси, дверь захлопнулась, машина плавно тронулась, увозя их в сторону чужих, полутёмных кварталов, Маринетт вдруг осознала, что совершила глупость.

Она сама, не зная по какой причине, отправила ему сообщение со своего телефона, хотя могла это сделать с телефона Альи. Могла вообще не делать этого, а просто попросить Алью сделать это самой.

Маринетт посмотрела на экран, на короткую переписку, и почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от страха перед встречей, а от этого странного, неловкого ощущения: будто она сама приоткрыла дверь туда, куда совсем не хотела заходить.

Мари сжала телефон в ладони, будто хотела спрятать его, растворить в кармане, чтобы он перестал быть этим маленьким, упрямым доказательством её глупости.

— Всё нормально? — тихо спросила Алья, заметив, как Маринетт застыла, уставившись в телефон. — Ты вдруг стала такой тихой.

Маринетт быстро смахнула экран, пряча переписку, и натянуто, но как можно спокойнее улыбнулась.

— Да, всё хорошо, — сказала она, убирая телефон в карман. — Просто… думаю, сколько нам ещё ехать.

Дорога и правда оказалась недолгой — всего пара кварталов от пекарни. Такси мягко катило по знакомым улицам, и от этой близости к дому становилось даже страшнее: будто весь город знал, куда они едут и зачем, и смотрел на них из‑за каждого окна.

Когда пришло время выходить, Алья снова занервничала. Она вцепилась пальцами в край сиденья, костяшки побелели, а взгляд заметался по салону, словно она искала хоть одну причину остаться здесь, в этой маленькой, тёплой коробке, где всё было просто: дорога, водитель, город за окном.

— Почти приехали, — тихо сказал водитель, будто чувствовал, что громкие слова сейчас будут как удар. — Второй подъезд, вон там.

Алья судорожно втянула воздух, но он не помог — внутри всё равно было тесно от страха.

Маринетт не стала торопить её, не стала тянуть за руку. Вместо этого она просто накрыла ладонью её дрожащие пальцы.

— Мы не обязаны врываться туда, как героини, — спокойно сказала она. — Можем постоять у подъезда пять минут. Можем просто посмотреть на дверь. Можем даже развернуться и пойти пить какао к папе, если тебе станет слишком тяжело. Но если ты хочешь быть рядом с Нино — я войду с тобой. Я буду там, где тебе спокойнее.

Алья медленно повернула к ней голову. В её глазах плескался страх, но где‑то в самой глубине уже пробивалось что‑то ещё — облегчение от того, что не надо притворяться храброй.

— Я хочу быть рядом, — прошептала она. — Просто… мне нужно ещё секунду. Одну секунду, чтобы перестать трястись.

— У тебя есть не одна, — тихо ответила Маринетт. — У тебя есть столько, сколько нужно.

В это время такси плавно остановилось у подъезда.

Алья на секунду закрыла глаза. Потом кивнула — не Маринетт, а себе самой: «Я могу. Я справлюсь. Хоть и трясусь».

Они тихо поблагодарили водителя. Он коротко кивнул в ответ, будто понимал: лишние слова сейчас только мешают. И уехал, мягко покатившись прочь по тихой улице, забирая с собой ощущение хоть какой‑то привычной безопасности.

Тем временем в квартире, куда направлялись девушки, Адриан метался из угла в угол, будто пытался убежать от собственных мыслей — и каждый раз натыкался на тишину, которая только громче их повторяла.

Адриан замер посреди комнаты, будто сам себя поймал на том, что снова ходит кругами, и резко остановился, уперевшись ладонью в стену. Ему казалось, что если он не будет стоять неподвижно, то просто рассыплется на части.

Он ещё ничего не говорил Нино про Алью. Всё никак не мог подобрать слова, которые не прозвучали бы как приговор или, наоборот, как попытка всё исправить одним звонком. «Я позвал её. Она скоро будет». Как Нино это воспримет? Обрадуется, что она будет рядом? Или разозлится, что Адриан решил всё за него, не спросив, хочет ли он вообще её видеть?

А поверх этой тревоги, тяжёлой и колючей, накатывала другая — лёгкая, но оттого ещё более невыносимая: он только что говорил с Маринетт по телефону. Всего несколько фраз, сухих и коротких. Но даже этого хватило, чтобы весь мир вдруг сместился, как будто пол под ногами стал чуть наклонным. Голос у неё был спокойный, собранный, будто она держала в руках не телефон, а руль, который не должен дрогнуть ни на секунду. И от этого спокойствия ему становилось одновременно и легче, и тяжелее.

Она не выходила у него из головы.

Он каждый раз думал о ней, мечтал хоть раз увидеть, но боялся снова ощутить ту боль в груди от её близости. Он до сих пор помнил, как грудь жгло от невыносимой агонии, как лёгкие сжимались от нехватки воздуха, будто мир вдруг стал слишком тесным, чтобы в нём умещались и он, и она, и всё то, что между ними висело, тяжёлое и невысказанное.

Эта связь сквозь агонию заставляла его трястись от страха — и при этом отчаянно, до дрожи, желать близости. Ему хотелось быть рядом с ней, просто стоять в одном помещении, слышать, как она вздыхает, как поправляет волосы...

Но сковывающий страх мешал ему сделать хотя бы одну попытку приблизиться к ней. Он боялся, что одно неверное слово, один слишком долгий взгляд — и всё рассыплется. Боялся, что она посмотрит на него и увидит не того, кто хочет быть опорой, а того, кто сам едва держится.

Но после того как он поговорил с ней по телефону — пусть и коротко, пусть и о деле, пусть и без единого лишнего слова, — желание увидеть её начало стремительно побеждать страх. Оно росло с каждым ударом сердца, вытесняя сомнения, будто наконец-то нашло себе место, где можно дышать свободно.

Звонок домофона вызволил его из мыслей. Адриан вздрогнул, будто его толкнули в плечо, и на секунду замер, не понимая, откуда этот звук, зачем, к чему. Потом до него дошло.

Он подошёл к двери, медленно, как будто каждый шаг отдавался где‑то под рёбрами. Рука потянулась к панели, пальцы на мгновение зависли над кнопкой, а потом он всё‑таки нажал на просмотр.

На экране домофона он увидел лицо, которое снилось ему во снах. Маринетт. Она стояла прямо, чуть наклонив голову, и выглядела слишком спокойной — будто держала весь этот вечер, всю эту тяжесть, на своих плечах и не позволяла себе дрогнуть. Рядом с ней стояла взволнованная Алья: она то и дело оглядывалась, теребила край рубашки, будто хотела что‑то сказать, но не решалась.

Адриан обомлел. Экран был маленьким, зернистым, но он видел каждую деталь: лёгкий румянец на щеках Маринетт, тень усталости под глазами, упрямую линию губ. Она была здесь. Не в мечтах, не в воспоминаниях, не в тех коротких фразах, которые он перечитывал по десять раз, пока не выучил наизусть. Здесь. За дверью. И он мог просто нажать кнопку, впустить её, и всё сразу станет и проще, и сложнее — в тысячу раз сложнее.

Его пальцы снова замерли над панелью. Страх вернулся — тот самый, колючий, знакомый: он снова чувствовал, как грудь сжимает, как воздух становится густым и тяжёлым, будто перед прыжком в холодную воду. Он помнил это чувство: как жгло изнутри, как лёгкие будто забывали, как дышать, когда она была рядом. И всё же он не мог отвести взгляд от экрана.

«Я должен просто открыть, — повторял он про себя. — Это же просто дверь. Просто впустить тех, кто нужен здесь».

— Адриан? — тихо позвал Нино, и голос его прозвучал как якорь, как напоминание, что он здесь не только из‑за себя. — Кто-то пришёл?

Адриан сглотнул, кивнул, хотя Нино не мог его видеть, и наконец нажал кнопку. Щёлкнул замок, тихий, почти незаметный, но для него этот звук прозвучал как гром.

— Заходите, — хрипло сказал он в микрофон, будто боялся, что голос его выдаст. — Дверь открыта.

И тут же отступил на шаг, будто хотел дать себе хоть немного пространства, чтобы собраться.

Время потекло как патока. Ему казалось, что они идут слишком долго. И вот раздался тихий стук — не требовательный, а будто просящий разрешения войти.

Дверь приоткрылась, и первой в проёме появилась Алья. Она ворвалась внутрь, будто боялась, что её остановят, и, едва переступив порог, тут же метнулась к Адриану:

— Где Нино? Скажи, где он!

Адриан только и успел кивнуть в сторону комнаты — и Алья уже неслась туда, не слыша ничего, кроме собственного дыхания. Через секунду из комнаты донёсся её голос, чуть дрожащий, но твёрдый:

— Нино? Я здесь. Слышишь? Я пришла.

В коридоре повисла другая тишина — не пустая, а наполненная тем, что осталось между Адрианом и Маринетт.

Маринетт так и стояла на пороге, не решаясь переступить невидимую черту. Она не ворвалась следом за Альей, не затопила комнату суетой и вопросами — она просто была здесь. Спокойная. Внимательная. Как будто знала: сейчас важнее не скорость, а то, чтобы всё не рассыпалось от резких движений.

Адриан жестом пригласил её внутрь, не отрывая от неё взгляда. Не широким, размашистым приглашением, а коротким, почти незаметным движением — просто чуть отступил и чуть повёл плечом: «Заходи». И не отводил глаз, будто боялся, что если моргнёт, она снова окажется где‑то далеко, за стенами этой квартиры, вне досягаемости.

Маринетт сделала шаг через порог. Не спеша, будто проверяя, держится ли пол, не провалится ли под ней эта хрупкая уверенность, что она тут нужна. Закрыла за собой дверь — тихо, без хлопка, просто мягко придержала и позволила замку щёлкнуть сам. Этот звук прозвучал как маленькая точка в длинной, напряжённой фразе дня: они добрались. Они здесь.

Она медленно разулась — движения были спокойные, выверенные, будто она специально тянула эти секунды, чтобы дать себе и Адриану время привыкнуть друг к другу в этой новой тишине. Потом подняла на него глаза и спросила ровно, без надрыва, но так, что каждое слово легло точно туда, где болело:

— Как Нино?

Адриан чуть опустил плечи, будто с них наконец-то сняли что-то тяжёлое, и честно ответил:

— Без изменений. Надеюсь, её присутствие улучшит его состояние, хотя бы немного.

Он не стал приукрашивать, не стал говорить «всё будет хорошо», потому что в такой момент пустые обещания звучали бы как предательство. И Маринетт это оценила — в её взгляде мелькнуло тихое «спасибо» за эту честность.

— Тогда пусть будет хотя бы «немного», — спокойно сказала она. — Иногда одного маленького «чуть лучше» хватает, чтобы всё остальное тоже начало собираться по кусочкам.

Маринетт прошла в ту комнату, куда недавно Адриан указал Алье. Дверь была чуть приоткрыта, и из щели тянуло не затхлостью, а чем‑то другим — будто Алья уже успела чуть проветрить, чуть разогнать эту тяжёлую тишину своим присутствием.

Когда они вошли, Алья сидела на стуле у кровати и держала за руку Нино. Он лежал, вытянувшись, бледный, словно простыня. Он неотрывно смотрел на Алью. В его взгляде смешался целый коктейль из эмоций: там была и неловкость — будто он стеснялся своей слабости, и благодарность за то, что она не отводит глаз, и усталость, которая тянула его вниз, не давая даже приподняться на локте. Ещё в этом взгляде пряталась тихая просьба: «Не уходи. Даже если я ничего не могу дать взамен прямо сейчас».

Алья будто считывала каждое из этих чувств. Она не пыталась его растормошить, не сыпала бодрым «всё будет хорошо», а просто оставалась рядом, крепко, но бережно сжимая его пальцы.

— Я тут, — тихо повторяла она, как заклинание, как обещание, которое нельзя нарушить. — Я никуда не уйду. Даже если ты будешь молчать. Даже если тебе хочется, чтобы все просто исчезли и оставили тебя в тишине. Я посижу. Просто посижу рядом.

Маринетт и Адриан замерли в дверях, стараясь не нарушить эту хрупкую связь между Альей и Нино. Маринетт чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к самой атмосфере комнаты — к тому, как здесь дышится, чего не хватает, что можно добавить, чтобы стало хоть чуточку легче.

Неожиданно она почувствовала лёгкое прикосновение к своему локтю. Обернувшись, посмотрела на Адриана. В его взгляде читалась та же осторожность, то же понимание: сейчас есть вещи важнее суеты и попыток всё исправить.

— Давай ненадолго оставим их наедине, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Я думаю, им это необходимо...

Маринетт медленно кивнула. В этом жесте не было спешки, только согласие: да, ты прав. Иногда самое бережное, что можно сделать для друзей, — это отойти на шаг и дать им пространство, где можно быть настоящими, без необходимости держать лицо.

Она чуть улыбнулась ему — совсем немного, но в этой улыбке было столько тихой благодарности, что у Адриана внутри что‑то едва заметно расслабилось. Не всё, не до конца, но хотя бы на одну ступеньку меньше тяжести.

Они бесшумно вышли в коридор, прикрыв за собой дверь так, чтобы щёлчок замка прозвучал мягко, почти неслышно — как вежливое «мы здесь, мы недалеко, но сейчас это ваше время».

Адриан привёл её на кухню, набрал воду в чайник. Щёлкнул кнопкой включения — и этот короткий, бытовой звук вдруг стал точкой отсчёта: теперь у них было время. Время, пока вода будет греться, пока будут стоять эти чашки, пока можно будет не бросаться сразу в самое тяжёлое, а сначала просто побыть вдвоём.

Он медленно повернулся к ней. В его взгляде Маринетт увидела что‑то странное — словно он хотел поговорить с ней о чём‑то, но не решался. Не из‑за равнодушия, а как раз наоборот: из‑за того, что это «что‑то» было слишком важным, чтобы выронить его впопыхах, между делом, на фоне чужих тревог.

Он тяжело сглотнул. В голове Маринетт проскользнуло осознание: она сейчас рядом с ним. Её собственная боль, та колючая, привычная тяжесть, которая всегда где‑то пряталась внутри, будто отступила, растворилась в этой кухне, в этом приглушённом свете. А его боль разгоралась с каждой секундой, словно пожар, который он пытался удержать в себе, чтобы пламя не перекинулось на других, чтобы никто не обжёгся о его беспомощность.

Она неосознанно попятилась назад, стремясь покинуть пространство, где они были вдвоём. Не потому, что хотела бросить его, а потому, что боялась: её близость сейчас была как слишком яркий свет над открытой раной — она не хотела причинить ему ещё большую боль своим присутствием. Ей нужно было отдалиться, чтобы дать ему хоть немного воздуха, чтобы ему не стало ещё тяжелее.

— Нет, не уходи! — едва смог он выдавить из себя, хватаясь за грудь, будто внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Нам нужно поговорить...

— Поговорить? О чём? — Маринетт произнесла это почти машинально, будто пыталась выиграть секунду, чтобы удержать равновесие. Она и так понимала, о чём он хочет поговорить. Именно этого она и боялась, когда ехала сюда. Он хочет всё прояснить. Они ведь соулмейты. И этот невидимый мост между ними. Как долго они ещё смогут балансировать над этой пропастью? Рано или поздно придётся принять решение. А решения пугали её даже больше, чем сама боль.

— А нам не о чём говорить? Ты разве не видишь? — Адриан чуть наклонил голову, и в его голосе не было упрёка — только эта горькая, выжженная усталость, которая делает каждое слово тяжелее обычного. — Эта связь… Я, даже находясь вдали от тебя, постоянно о ней думаю. Да, мне было безумно страшно ощутить снова всё это. Но тем не менее я очень сильно желал увидеть тебя снова.

Маринетт замерла. Ей ещё никто и никогда не говорил таких слов. Дыхание спёрло, будто из груди разом выбили весь воздух. В этот миг ей словно дали пощёчину — не злую, не жестокую, а такую, что вдруг прорезает туман и заставляет видеть всё пугающе чётко.

Нельзя поддаваться связи. Нельзя просто кивать, соглашаться и делать вид, что этого достаточно. Нужно расставить все точки над «и». Да, так правда больше не может продолжаться: они не могут вечно балансировать на этом мосту.

Она медленно подняла взгляд — не на Адриана, а куда‑то сквозь него, будто искала за его плечом ту самую твёрдую опору, которой ей сейчас отчаянно не хватало. Пальцы сжались в кулаки, но не от желания спрятаться, а от решимости наконец сказать то, что копилось внутри, обжигая.

— Адриан, я понимаю, к чему ты ведёшь. Но я думаю, что не могу так… — голос Маринетт дрогнул, но она не дала ему сорваться в шёпот, заставила себя говорить твёрдо, будто каждое слово приходилось выковывать из чего‑то очень твёрдого.

Агрест напрягся. Ему совершенно не нравился тон её разговора. В груди всё сжалось так, будто кто‑то резко дёрнул за невидимую струну.

— Как не можешь? Ты хочешь отказать мне? Я даже ещё ничего не сказал, а ты уже хочешь меня отшить? — в его голосе прорвалось то, чего он так старался не показывать: обида, острая и неловкая, как царапина от чего‑то острого. Он шагнул вперёд, будто хотел схватить её за слова, удержать их, не дать им стать окончательными.

Но Маринетт не отступила. На этот раз она не стала пятиться, не стала прятать взгляд. Она встретила его шаг — не встречным, а просто твёрдым стоянием на месте, будто наконец решила: хватит убегать даже от собственной правды.

— Д… — Он не дал ей договорить, резко вскинув руку вверх. Он успел услышать лишь одну букву, но и этого хватило, чтобы грудь пронзило, словно кинжалом.

— Ты… — он сглотнул, и в этом движении была вся его борьба: с собой, с обидой, с тем, как страшно становилось от одной только мысли. — понимаешь, что если сейчас откажешь мне, то мы никогда больше не сможем быть вместе, даже если после ты пожалеешь и передумаешь?

Маринетт медленно опустила взгляд на свои руки — на пальцы, которые то сжимались, то разжимались, будто сами не знали, за что им держаться. Да, она думала об этом не раз. Ещё задолго до того, как узнала, кто её соулмейт, она твёрдо решила: когда этот день настанет, она скажет «нет». Окончательно. Безвозвратно. Она хотела уберечь их обоих — от этой тяжёлой, давящей связи, от судьбы, которую нельзя переписать. Хотела поставить точку до того, как всё станет слишком больно.

Но теперь, стоя здесь, глядя на Адриана, на то, как он держится из последних сил, как в его глазах плещется не требование, а просто отчаянная просьба не оставлять его одного в этой буре, — она вдруг поняла, что решимость, выстроенная в тишине одиноких вечеров, рассыпается от одного настоящего, живого взгляда.

Сделать это оказалось невыносимо сложно. Потому что «нет» здесь было не просто словом. Оно было равносильно удару. И она не была уверена, что у неё хватит жестокости нанести его.

— Я знаю... — тихо сказала она, и голос её прозвучал не твёрдо, а как будто сквозь что‑то тяжёлое, сквозь собственную внутреннюю борьбу. — про то, к чему приведёт мой отказ.

Адриан замер, будто каждое её слово было натянутой струной, и он боялся, что от любого лишнего звука она лопнет.

— Тогда почему… — он запнулся, — почему ты даже не хочешь попробовать? Или… я настолько тебе не нравлюсь?

— Нет! — выпалила она, и голос прозвучал громче, чем она хотела, но зато в нём не было ни капли сомнения. — Нет, Адриан, дело совсем не в этом. — Она тяжело вздохнула и прикрыла глаза, будто пыталась удержать внутри всё то, что рвалось наружу, обжигая. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно рядом со мной. Я готова терпеть боль сколько угодно — хоть всю, что есть на свете. Но не хочу, чтобы её испытывал кто‑то ещё. Из-за меня...

— Так, значит… нравлюсь? — тихо, почти шёпотом, спросил он.

Маринетт опешила. На секунду ей показалось, что он вообще не слушал, что она только что сказала — про боль, про страх, про то, как тяжело ей от одной мысли, что она может его ранить. Хотелось даже вспыхнуть: «Да при чём тут это сейчас?!», но она вдруг заметила, как он стоит — чуть ссутулившись, опустив плечи, будто держится из последних сил, а этот вопрос для него как крошечный спасательный круг, за который он цепляется, чтобы не уйти под воду.

И она поняла: он не пропустил её слова. Он их услышал. Просто среди всей этой тяжести ему нужно было выцепить хоть что‑то, за что можно держаться. Хоть одну простую, ясную вещь. Хоть крошечную опору в буре.

— Мы виделись всего несколько раз, — тихо, почти про себя, произнесла Маринетт, будто взвешивала эти слова, проверяя, не станут ли они щитом, за которым можно спрятаться от всей этой тяжести. — Как тогда я могу ответить на этот вопрос?

— Ты права, — спокойно сказал он.— поэтому нужно тогда хоть что‑то сделать, чтобы это понять, — упрямо повторил Адриан, но теперь в его упрямстве не было давления — скорее отчаянная попытка ухватиться за что‑то простое, за что можно держаться, когда земля уходит из‑под ног. — Пойти на свидание. Или просто начать общаться. Не про связь или друзей. Про то, какой фильм тебе нравится, про то, что ты ешь на завтрак. Хоть про что‑нибудь. А не уходить от ответа и пытаться отказать, даже не попытавшись понять, стоит ли рубить сплеча или лучше попробовать.

Маринетт хотела возразить, хотела сказать что‑то.. Но слова застряли в горле, потому что тишину разорвал пронзительный крик — леденящий душу, такой, что по коже мгновенно пробежал мороз, а сердце будто на секунду перестало биться.