Мы с тобой, Гиперион (джен)

Рано утром, когда ночь, уходя, стряхнула с неба звёзды и укрыла мир голубой скатертью, в комнату Пандоры вошёл её отец, бледный и ясноокий, как льдина посреди моря. Девочка, накрывшись простынями, дремала в беспамятстве, держа подушку в ногах и обнимая плюшевого крокодила. Солнечный лучик, пробившийся через плотно занавешенные окна, проскользил уже по волосам её и по лбу, замер на щёках, чтобы нанести свой сокрушительный пробуждающий поцелуй, однако никаких сил природы не было достаточно, чтобы разбить оковы вечно сонного Морфея.

— Просыпайся, просыпайся, — ласково твердил Ганимед, поглаживая дочь по головушке. Безрезультатно. Он открыл окна, и свежий ветерок попытался выдуть из комнаты пески царства снов — это тоже не сработало.

Тогда отец взял в руки лиру, вырезанную из древесины редкого бирюзового цвета, и лёгким мановением пальцев наиграл на ней ненавязчиво-нежную мелодию. Он выступал с упоением, и особенно для своей дочери готов он играть был часами, ведь это было его любимое занятие — беззаботно извлекать из струн звуки.

С помощью лиры он мастерски имитировал звуки животных и погодных явлений. Вот кит завыл из морской глубины, вот чайка закричала на подлёте к горизонту; орангутан перекрикивался с сородичами, предвещая надвигавшийся ураган; вот ударила молния и залил дождь, вот треснула снежинка… Жонглируя образами в сновидениях Пандоры, Ганимед возвращал её медленно к яви, пока она всё-таки не открывала глаза. Девочка славилась скверным характером по утрам, однако отцовская лира дарила ей солнечное настроение как у рассвета, растаявшего в горных снегах.

Она потянулась, музыка придавала ей сил и сгоняла с конечностей ночную неподвижность. Пандора тянулась к родителю, желая объятий, а Ганимед, замечая пробуждение малышки, печалился, ведь больше можно было ей не играть.

— «Принцесса Неспалана» следует на завтрак! — Ганимед шутил свои отцовские шуточки, провожая дочь по коридору на кухню. Он любил радовать семью эдаким уникальным юмором, когда у него было хорошее настроение. — Овсянка, мэм!

На столе и впрямь была овсянка. Пандора села на свой стульчик и улыбнулась: сегодня она проснулась раньше Мегаклита.

— Где твой брат, барышня? — спросила Дафна, но, ясно дело, вопрос был риторический. Она прикрикнула, растянув последнюю гласную: — Мегаклит! Завтрак готов!

— Иду! — раздалось приглушённо издалека. Послышалось, как дверь отворилась, и мальчик в пижаме вышел к родным. Он оглядел отца, мать, скорчил незаметно рожицу довольной сестре и разочарованно высказал: — Опять овсянка?

— А чего ты хотел? Шоколадок? — ухмыльнулся Ганимед, присаживаясь возле жены и нанося масло на хлеб.

— Ну разумеется.

— Ну, раз умеется, в следующий раз ты сам себе сделаешь завтрак! Согласен? — угадайте, кто это спросил.

— Нет-нет-нет! Утром я лучше посплю! — признался ребёнок, забирая у отца бутерброд и поглощая всю тарелку за раз. Завершив трапезу, он ринулся было из кухни.

— Стоять! Где твои манеры?

Мегаклит молча и без затей сел, вытерся салфеткой с нарисованным пингвином, и снова попытался уйти.

— Ничего не забыл?

Мегаклит круто развернулся, едва погасив инерцию тела, и отчеканил:

— Спасибо огромное, мама, было очень вкусно!

Дафна улыбнулась и послала сына собираться в школу.

— А так и не скажешь, что наш мальчик — отличник, — отметила женщина, растекаясь в румянце.

— Так он только в начальной школе! Нам старшие рассказывали, что тут очень просто учиться! — поделилась ценными сведениями кроха-Пандора.

— Ты тоже только в начальной школе. Ещё первоклашка, а троек нахваталась и за себя, и за брата, так, что хватит до выпуска!

— Школа — отстой!

— Школа — это храм знаний! Тройки — это неуважение к образовательным традициям. Если ты сегодня получишь хотя бы одну тройку, я не знаю, что с тобой сделаю! Это будет что-нибудь неприятное!

— Например? — подбросил хвороста в пламя разговора отец.

— Например… — мать призадумалась. — Месяц домашнего ареста!

— Ну вот… — наигранно раздосадовалась девочка.

— Всего-лишь месяц без верховых прогулок на животных, — подмигивая, объяснял ей отец.

— Ну вот! — воскликнула Пандора и помчалась собираться на уроки.

— Так дела и делаются, — самодовольно объявил отец семейства, артистично отряхнув руки. К еде он не приступил.

— Ты не голоден? — спросила его Дафна, и тот лишь пожал плечами. — Овсянка тебе раньше нравилась…

— Поэтому ты каждый день только её и готовишь?

— Если хочешь, я придумаю что-нибудь новое.

Через пятнадцать минут ребята были готовы идти в школу. Одетые в удобную форму, не стеснявшую движений и выполненную из приятного материала, малыши накинули ранцы. На тёмном портфеле Мегаклита один бурый мишка играл носом с мячом; на розовой сумке Пандоры переливалась россыпь наклеек с драконами, единорогами и русалками. Спокойно рассудив, что, скорее всего, в выпуклом ранце у дочери была намешана комбинация книжек по предметам текущего дня и предыдущего, она открыла розовый рюкзак и подтвердила гипотезу. Вместе с дочерью Дафна извлекла из сумки лишние учебники и оставила их у неё в комнате.

Когда Дафна вернулась, дети уже ждали на крыльце.

— Я подброшу их, — сказал отец, собираясь.

— Хорошей дороги тебе… — прошептала жена, обнимая своего прекрасного мужа, но тот как-то холодно принял её поцелуй и не вовремя развернулся, накидывая рубашку, встречаясь глазами с дочерью, вставшей в дверях. Странно, она чего-то хотела?

— До скорого, — сказал Ганимед и спустился с дома на дереве вместе с детьми.

На следующее утро Дафна подала блины со сгущёнкой.

Ребята были, конечно, в восторге, но вот Ганимед повёл носом.

— А не чересчур ли сладко, дорогая? Да и не полезная это еда, как по мне.

Через день она подала на завтрак яичницу с овощами.

— Вкусно, мама, спасибо!

— Тривиальность — твоя самая сильная сторона, милая.

Ещё через день Дафна приготовила фруктовую запеканку. Затем, на столе оказались яйца пашот и багеты с плавленным сыром и кофе. После этого семья завтракала «Цезарем» с семенами кунжута, и уже на следующий день — запечённым филе красной рыбы.

Увлечённый ароматом, Ганимед съел свою порцию, но, задумчиво поводив языком, вынул изо рта косточку и торжественно на неё указал.

Тосты, омлеты, сэндвичи, вафли, мюсли, суфле, оладьи и пудинг, кесадильи и маффины, шпинатные фриттаты и даже мюсли — всё мимо. Как насчёт сюрстрёмминга?

— Ой, мама, что это?

— Фу, какая гадость!

— Любимая, неужели тебе нравится готовить такое?

— Так скажи мне, чего же ты хочешь? — взмолилась она.

— Хорошо, — он протянул длинный список-меню. Дафна пробежалась по списку, не ожидая увидеть там блюда определённого рода.

— Это, конечно, неожиданно, хотя я готова понять… Слушай, вот это приготовить точно не получится, на Земле такие ингредиенты не достать. Вот это опасно для здоровья… А такое точно можно есть? Эй!

Он забрал список, вызывающе уставившись на подругу всей своей жизни.

— Ладно, не дуйся ты, у каждого свои вкусы, — сказала она. — К вечеру я сваяю кое-что из твоего списка, я обещаю.

— Правда? — он улыбнулся и, прильнув к щекам, расцеловал её. — Тогда увидимся после работы!

Отпустив детей в школу, а мужа — в офис, Дафна весь день кропотливо работала над тортом с сюрпризом. Она изысканно украсила кондитерское изделие незадолго до того, как любимый вернулся с работы.

Он спокойно снял уличную рубашку и уже почти прошёл мимо кухни.

— Так, погоди! — приказала она. — Сначала отведай мой новый шедевр.

— А, конечно, — муж макнул пальцем в крем, нанёс его на язык и посмаковал. — Неплохо, конечно. Торт точно из списка?

— Разумеется! — Дафна нажала на кнопку, и торт, отрастив ноги и руки, затанцевал, замигал и засветился, сделал сальто, прихлопнул и притопнул, и запел песенку, играя на аккордеоне:

Дорогой мой друг-гурман,

Ночь — не день, еда — дурман,

Ешь — не пей, пустой качан,

Пять звёзд Мишлен, ура, Милан.

— Вот это да, мама, ну ты даёшь!

Муж стоял, поглаживая гипсовый подбородок. У кого-то дёргался глаз, но не будем уточнять, у кого именно. Надеемся, не у читателя.

— Ужинать собираешься?

— Прости, поел на работе.

Дафна готовилась ко сну, запершись в ванной.

Какая-то женщина, живущая в зеркале, дрожащими руками касалась лица и не верила тому, что видела. Она скрывала выпадающие зубы, но дефекты кожи спрятать не получалось: дома не было косметики, так как муж предпочитал естественную красоту. Легко было ему говорить, он был безупречен, и волосы на его голове держались крепко.

Дафна отложила расчёску и на полную включила горячий душ.

— Мама! Мама! — стучалась в дверь маленькая ручка. — Почитаешь мне сказку?

— К-конечно, милая, ложись в кроватку, мама с-скоро придёт и почитает тебе с-сказку…

— Всё хорошо? — снаружи спросил Мегаклит.

Ответ захлебнулся в шуме воды.

— Пойдём, Пандора, я тебе почитаю, пока мама занята…

— Ну пойдём.

Укрыв сестру, мальчик взял с полки книжку в форме бабочки. Книжка улыбалась и следила за ним двумя подвижными глазками.

— Жуть какая… Ты правда хочешь переслушать эту историю в тысячный раз?

— Да! Да! — отвечала она, хлопая в ладоши.

— Как скажешь, — согласился он, усаживаясь у кровати. — В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, под вечно наряженной ёлкой, в вечно цветущем цветке жила-была фея-бабочка. Её прелестные крылья… — брат сбился, потому что из ванной донеслись какие-то звуки. — Её прелестные крылья переливались всеми цветами неба, от чёрно-розоватых, до светло-синих. Она летала выше всех и дальше всех, прыгая по облакам, точно по островкам сахарной ваты, и спасала единорогов от переедания… — опять раздались непонятные, приглушённые звуки. Передохнув, мальчик продолжил: — Однажды, когда во всём мире закончилась радуга, фея-бабочка грустно заплакала и перестала летать, чем растрогала небеса. Чтобы маленькая фея снова летала и радовала солнце и звёзды очаровательным пением, небеса сами заплакали, и в небе возродилась радуга… — автоматически Мегаклит продолжил читать мелкий шрифт: — Пометочка: радуга — это символ воображения и детства, а не того, о чём можно подумать.

Мегаклит удивлённо заморгал.

— А я вот ни о чём таком не подумал.

Он посмотрел на сестру: Пандора уже видела пятый сон о том, как она летала по небу в обнимку с плюшевым крокодилом.

Мальчик улыбнулся, выключил в сестринской комнате свет, встал в коридоре около двери, ведущей в ванную. Он хотел постучаться, но дверь отворилась быстрее, и к нему вышла мать в халате и с полотенцем на голове. Всё её лицо было красным от тёплого душа.

— Ну, я готова читать «Фею-бабочку». О, Пандора уже уснула? Ты с ней посидел вместо меня? Мой маленький рыцарь… — она погладила сына по голове. Её уставшие глаза пылали заботой и облегчением. — Ты тоже отправляйся покорять царство снов, хорошо?

Пожелав добрых снов, Дафна скрылась в комнате с мужем.

На следующее утро кухня пустела. На столе стояли две тарелки с кашей и две чашки с какао.

— Ур-ра! Сегодня овсянка! — Пандора не унывала.

— Давно её не было… — подхватил брат. Он отпил из любимой чашки с собачкой и подавился; сестра похлопала его по спине. Его неуклюжий манёвр с горячим напитком был вызван громким звуком, раздавшемся в спальне родителей:

— Ешь! — вскрикнул родной голос. — Ешь же!

— Недосолено.

Кто-то заверещал, раздался стеклянный звон; за окном застонал лев. Чем бы в него не попали, ему было неприятно.

— В последнее время так часто готовишь. Может быть, ты перетрудилась?

— Я делаю это для тебя! Почему ты не ценишь?

Дверь громко отворилась, из спальни вышел Ганимед.

— Надеюсь, ты успокоишься!

Накинув рубашку, он глянул разок на сына и дочь и спустился во двор.

Всё было хорошо: теперь дети могли напряжённо позавтракать, а потом пойти в школу (мать собиралась их отвезти).

Конец второго фильма.