Мелочь (гет)

— Па, выгуляй Цербера, пожалуйста! Я уже не успеваю.

На звук своего имени в коридор бодро вышагала рыже-коричневая овчарка. Уши поднятые, язык высунут — готов ко всему, что бы ни предложили. Следом показался отец, в морозной рубашке, с очками в тонкой оправе, с прошитым делом в руке. Нера зашнуровывала высокие сапоги на устойчивом каблуке, пыхтела и ругалась губами.

— Хорошо. Постарайся успеть к ужину.

Наконец она выпрямилась: щёки красные от напряжения, глаза горели ужасом и счастьем. Отец шагнул к ней, положив свободную ладонь на плечо, сжал его и кивнул, как бы поддерживая дочь в грядущем событии. Она повторила, принимая поддержку. Вильнув хвостом, Цербер поднялся на задние лапы, уцепившись за пояс джинс. Тоже поддерживал, но по-своему.

— Будь хорошим мальчиком. Не скучай!

Погладила пса между ушей и по шее — тот довольно облизнулся. Закинула на спину чехол с гитарой, дрожа улыбнулась и вышла за порог.

В серебристо-грязном минивэне, долбясь по баранке, дымила Ника. Завидев приятельницу, повернула ключ, опустила ручник. Та плюхнулась в салон, перебросила гитару назад, и машина тронулась.

— Скорее дьяволу душу отдашь, чем тебя дождёшься.

— И тебе доброго утра.

Белый дым вылетел в приоткрытое окно. Минивэн мчался по утренним, ещё сонным улицам. Небо светлело, белело и тонкой полоской у горизонта розовело. Высокие дома многочисленными окнами смотрели за всеми сторонами света, как вечные стражники. Острый шпиль правительственного здания прорезал низкие облака.

Она не слишком любила этот город. Но по прошествии лет привыкла к нему и считала своим.

Открыла окно со своей стороны, чтобы табачный дым не лез в лёгкие, и короткие волосы суматошно задёргались в ритме ветра. Облокотилась, глядя на проплывающие знаки, столбы, рекламы. В ухе блестела одинокая серьга с сиреневым камнем. Кольца давно убраны в шкатулку, на запястье поблёскивает простенькая побрякушка в виде цветка. На плечах — потёртая куртка с массивными замками, её вечная спутница.

— Не дёргайся, всю машину раскачала.

Она вздохнула и впилась в колено ногтями. Что, если она налажает? Что, если скажет что-нибудь не то или сделает какую-либо глупую хрень? Что, если..? И всё. Карьера разрушится, даже не успев начаться.

— Пусть твой душка-лапочка приедет.

— Мой провал не должен видеть никто.

— А я за человека не считаюсь?

— Ты — монстр.

— Спасибо, засранка.

Ухмыльнувшись, Ника дунула на прядь и дала газу.

Шёл третий год как она играла по вечерам в баре. Не самое людное место, но приличное, и платили неплохо. Нера подумывала о чём-то покрупнее, когда к ней обратился директор бара и предложил записать в студии хотя бы трек, так сказать, запечатлеть её голос и игру. У него был знакомый, сотрудник звукозаписывающей студии, что и выбил девчонке утреннее время. А теперь она ехала и думала, что сегодня, в её день рождения, случится судьба: либо всё, либо ничего.

Подъехав к небольшому дому, затесавшемуся среди бизнес-высоток, приятельница свистнула. Остановилась на стоянке, осмотрела местность.

— Ладно тебе. Не первый раз обсираешься.

— Спасибо за поддержку. Даже как-то полегче стало.

— Правда?

— Нет.

Гитара — в руки, сапоги — по вычищенной плитке, плечи — в крутящиеся двери. Её проводили в одну из узких дверей. Сидела на краю стула, держа ладони на коленях. Как примерная школьница. От этой мысли стало нервно смешно.

— Здравствуй, Нера.

Высокий загорелый мужчина в шляпе протянул ей руку, за которую она резко схватилась, кивнула, не в силах проговорить ни слова.

— Зови меня Джей-Ди. Псевдоним, и всё такое.

Широкая расслабляющая улыбка. Если б она не волновалась до тошноты, тоже бы улыбнулась. Он поманил её за собой, и они оказались в комнате с пультами, экранами и огромным стеклом. Открыл дверь в соседнее помещение, где стояли стулья, висели микрофоны, в углах чернели колонки.

— Сегодня это — твоя обитель. Выбрала песню?

— Д-да.

— Хорошо. Если хочешь, можно распечатать текст и ноты, чтобы тебе было не так волнительно.

— Нет. Спасибо.

— Собственное сочинение? Понимаю. Что ж, присаживайся сюда, а я всё настрою.

Освободив электрогитару от чехла, заняв место, она с восторгом и боязнью оглядела комнату. Отсюда, кстати, не видны пульты и экраны. Джей-Ди регулировал микрофоны, подкручивал держатели, разматывал провода, иногда он бросал на неё взгляды и подбадривающе улыбался. Нера хотела ещё на секунду задержать звуковика, чтобы он просто побыл рядом, но дверь закрылась, и она осталась одна.

Почти одна. Под ладонью, с упором меж раздвоенного корпуса, пока молчаливо ожидала гитара.

— Надень наушники.

Выполнила и услышала голос Джей-Ди уже не в колонках:

— Торопиться не нужно: у нас куча свободного времени, Нера. Давай сделаем тренировочный заход. Если собьёшься, ничего страшного — начнём заново.

Глядя в тёмное окно, примерно где сидел звуковик, она кивнула. Но не поверила самой себе, что сможет успокоиться, не спешить, не сломать ничего. Инстинктивно коснулась длинного конца деки, где некогда известная гитаристка Невана оставила «автограф».

Отступать некуда. Сзади — уже ничего нет, впереди — пока ничего не видно. Пан или пропал. Не вся ли твоя жизнь такова?

Вдохнула поглубже, пальцы переместились на гриф. Неторопливые звуки, как начало реки, утекали, струились, журчали. Перерастали во что-то стремительное, но всё ещё сдерживаемое, зажатое в рамках и правилах. Рот открылся произвольно — слова полились вслед за мелодией. И слова эти были её радостью, её болью, её моментами, её мечтами. Всё, что так долго скрывалось в железной клетке и рвалось наружу. Всё, о чём думалось бессонными ночами и плакалось в подушку от невозможности, недостижимости. Слова её были о любви. И когда они кончились, — когда сказать больше ничего было нельзя — вновь вступила музыка. Без тормозов, без оков: пальцы перебирали струны, соревнуясь друг с другом в скорости, зажимали лады и едва-едва скользили, для большей печали. Музыка убегала, летела, мчалась. Вслед за ней не поспевало сердце, придумавшее её, выстрадавшее её. А потом, как только голос вновь вернулся, ритм успокоился, входя в плавность, задумчивость. Три финальных аккорда — три важных слова.

Сглотнув, Нера спустя минуту нашла в себе силы поднять голову и посмотреть в тёмное окно.

— Это было отлично! Чувственная вещь, Нера!

В восклицаниях звуковика не слышны приторная похвала и снисхождение. Кажется, ему действительно понравилось, и он не пытался рисоваться или выставлять мусор конфеткой. Спустя перерыв они повторили.

— Всё, как говорил Ви. У тебя есть потенциал. Может, рок-дивой не станешь, но своих людей обязательно найдешь. Давай так...

Джей-Ди, развалившись на стуле, предложил ей прийти через неделю. Увидеться с менеджером студии. Тот мог помочь раскрутить её детище или хотя бы указать направление, в котором юному творцу стоит двигаться. На прощание звуковик тепло улыбнулся и выразил надежду на новую встречу.

С горящими глазами и шандарахающим в груди сердцем девушка вышла на улицу. Ника тут же высунулась из минивэна. Чёлка нетерпеливо качалась.

— Ну, что? Что ты молчишь?

— У меня будет своя песня!

Как девчушка, наконец получившая клубничный леденец, она от радости сжала кулаки и подпрыгнула на месте.

— Ну, вот. А я что говорила? Что ты всё сможешь, если не будешь мандражировать.

— Фух... Думала, с ума сойду там.

— Просто ты слишком много думаешь. Это тебе вредно.

Сначала она хотела позвонить отцу и обрадовать его, но отказалась от этой затеи, решив оставить сюрприз до праздничного ужина. Задержав взгляд на чехле с верной музыкальной подругой, Нера подумала о ком-то далёком, таком призрачном и недосягаемом. Но это была краткая секунда, почти и не было. Когда машина тронулась, мысль улетучилась без остатка.

Они забрали её кофты с пайетками из химчистки, съездили за струнами, забежали в магазин купить вкусняшек Церберу и торт к чаю. Выбора не было, и пришлось брать «Банановый экстаз». Дико голодные, они перекусили в первом попавшемся бистро, и Ника уехала разгружаться, а Нера побежала в бар. В качестве подарка ей уступили дневные часы.

— Джей-Ди без умолку хвалил тебя, называл талантом. Такое с ним нечасто — видимо, ты и правда что-то стоящее. Даже страшно представить, что здесь случится, когда ты станешь звездой.

— Я уже звезда. Просто мой свет ещё до Вас не дошёл.

Директор обнобоко улыбнулся и лениво зачесал смоляные волосы назад. Чёлка всё равно упала на лицо.

— Возможно, что время ещё не пришло и ты пока не взорвалась.

— Обязательно взрываться?

— Разве может быть преобразование без взрыва?

Она хмыкнула, вдумываясь в его слова. Ему бы с отцом поболтать: тоже поэт чёртов.

На крохотной сцене, где разместить можно было только два стула, она играла многим знакомые мотивы. Чтобы не испугать посетителей, к репертуару допускались только лёгкие, ненапрягающие мелодии. Временами, когда людей в зале было мало, например, как сегодня, она импровизировала, подбирала себе канву для новых песен.

И не заметила, как пальцы стали играть нечто знакомое. Будто во сне услышанное. Или в старом-старом фильме, названия которого уже никто и не помнит. Но такое тёплое, до невозможности нежное. Аж в груди растеклось счастливым желтком. На губах дрогнула улыбка. Увы, это знакомое не принадлежало ей. Ему.

Три года она не приезжала в родной город. Сессии, экзамены, работа, творчество, Цербер. Сначала она на дух не переносила столицу региона: шумно, людно, лживо, чересчур красиво. Готова была кататься обратно чуть ли не каждую неделю, но отец остудил её рвение. Вдвоём приезжали на праздники, летом (на те самые две недели на даче), Новогодние каникулы. А потом как отрезало. Всё некогда да некогда: то Ника просила помочь с инженерными проектами, то отец звал в санаторий, то Цербер хватал какую-то болячку, то устроилась работать в бар. Хотелось отдыхать, а ехать никуда не хотелось.

И три года Нера не видела его. Она не писала, чтобы не казаться назойливой, глупой девчонкой, чтобы не бередить в себе рану невысказанных чувств. Он не писал тоже. В ней заморозилось то былое воодушевление, восторг поугас, но в глубине души всё ещё краснели угли молодой любви. С томительной грустью она вспоминала проведённое вместе время, многозначительные взгляды, скрытый флирт, случайные прикосновения. Этого было мало, чтобы пылать. Но достаточно, чтобы тлеть.

— Как публика сегодня?

Её сменщик, серьёзный мужчина с небольшой острой бородкой и чересчур ровной стрижкой, вытащил свою гитару.

— Тухловато.

Он скривился, расположив инструмент на коленях. Упаковав свой, она махнула и уже в проходе услышала:

— С днём рождения.

— Спасибо. До завтра.

В суматохе событий и обязанностей она совсем перестала ощущать себя именинницей. Это же просто цифра, да?

Директор, заметив, что она собралась смыться, приманил её к себе пальцами. На стойке — два бокала с вином и открытая бутылка.

— Я не пью, Вениамин Соломонович.

— Если не выпьешь ты, это замечательное вино пропьёт кто-то другой.

Директор выглядел, как её ровесник, но спокойно отзывался на полное имя. Хотя друзьям, видимо, позволялось называть его Ви. Неру же до сих пор коробило и выворачивало от собственного ФИО.

— Тем более повод позволяет. С днём рождения.

Длинные пальцы взялись за ножку бокала и припухлые губы пригубили напиток. Ему бы не баром владеть, а картины рисовать или скульптуру ваять (начать мог бы с себя). Боясь задеть директора отказом, она всё же отпила вина. Сладко-кислое, чуть освежающее, не оставило горького послевкусия. Кивнула в знак того, что ей понравился напиток, что она приняла поздравление. Молодой руководитель, вытянув палец в сторону бутылки, словно опытный полководец, сказал:

— Забирай всю. И помни, что у твоей жизни нет второго прохождения. Срывай день, пока можешь.

Он то ли прищурился, то ли подмигнул ей, обхватил бокал и удалился из зала. Бармен бесшумной тенью упаковал вино, и обёрнутая в переливающуюся бумагу бутылка оказалась в её руках.

«По магазинам. К 7 буду».

Если в жизни отец мог растекаться «мысью по древу», то в сообщениях был более краток, чем сам Чехов. Правда, неясно, что за магазины нарисовались, ведь они же всё купили для ужина. Хотя ей-то что, лишь бы Цербера выгулял, а то он с ума спрыгнет.

Во дворе его машина не стояла, но край глаза зацепил красный мотоцикл. Она стала убеждать себя, что марка не та, что оттенок темнее, грязнее, что номера не те, что боковые зеркала чуть вытянутые, а не круглые, что он остановился где-то за парковкой, на отшибе. Нет, это не может быть он. Но сердце в сокровенной надежде уже пропустило пару ударов.

Сумасшедшая. В лифте фыркнула со своей богатой фантазии и переключилась на то, что ещё требовало её внимания до ужина. Перекус для пса, тарелки из посудомойки, воду в цветы, уборка на столе...

Ключ — в замок, за дверью — когти по линолеуму. Цербер огромными карими глазами во всю смотрел на хозяйку, удивлённо склонил морду. Пушистый хвост удовлетворённо бил пол.

— Хей, привет, приятель! Как ты тут без меня? Погулял? Представляешь, мне сказали, что я — талант. А через неделю у меня встреча с менеджером студии.

Поставив гитару к стене, бутылку на комод для шапок, она присела на колено перед псом, гладила его и говорила, говорила. Будто он понимал. Наверно, просто улавливал приподнятые нотки в голосе хозяйки. А потом Цербер вдруг уклонился от ласки и убежал в коридор.

— Ну, что за невоспитанная собака! Даже не дослушала...

Пожала плечами. Стащила куртку под нарастающий шорох шагов. Обернулась и не поверила собственным глазам.

— Я с радостью послушаю свою мелочь...

Сорвалась. В два шага настигла его и запрыгнула. Крепко-крепко обвила ногами, взяла его щетинистое лицо в ладони и поцеловала. Коктейль ужаса и счастья бурлил в ней: пальцы тряслись, сердце трепетало, губы горели. Будто очнувшись, Нера отстранилась в попытке сбежать, исчезнуть, умереть. Но уверенный, чуть настойчивый поцелуй остановил её, и, расслабляясь, растворяясь в долгожданной близости, подалась к нему. Голова взрывалась фейерверками, глаза жмурились в боязни, что всё окажется сном или дурацкой шуткой, удары в горло эхом отражались в низ живота. Она просила, чтобы эта секунда, когда пальцы вплетались в его волосы, стягивая резинку, когда дыхание жило одним лишь его запахом, пыльным, терпким, близким, когда губы, словно дорвавшись до любимого лакомства, не желали останавливаться, чтобы эта секунда не заканчивалась никогда. Он прижимал её к себе, гладя по спине и ягодицам, он рвано дышал, припадая раз за разом для нового поцелуя. И ему казалось, что если бы девушкой можно было жить, то он бы делал это вечно.

Цербер, лишний на этой встрече двух судеб, хватался передними лапами за кожаные штаны, просил внимания. Устав его ждать, он гавкнул, мол, не вы одни тут хотите лобзаться.

С великой неохотой Нера отпрянула от Данте. Губы красные, воспалённые общими чувствами. Улыбка на двоих, до безобразия широкая, абсолютно счастливая. Она хотела вновь коснуться его, понять, что это действительно не сон и не галлюцинация, но со стороны раздался ворчливый гавк.

— Ну, что за несдержанность! Цербер, марш на кухню.

Большие карие глаза блеснули предвкушением лакомств, и хвост вильнул в проходе.

— Это ты о себе? Про несдержанность.

Наклонив голову, она укусила его за нос и слезла. В спину — искренний смех.

Пока угощала ушастого вымогателя, чесала его под мордой и на спине, она ощущала присутствие Данте на клеточном уровне. Вот он, рядом, на расстоянии вытянутой руки, слишком близко, чтобы быть правдой. Но, прислонившись к косяку, он действительно был здесь, наблюдал за ней, и с лица всё никак не сползала улыбка. А девушка думала и не знала, как ей теперь быть: всё вышло так стремительно, так необдуманно — радоваться или мучаться? Что теперь им делать?

Она не видела его три года. И за это время щетина, кажется, стала жёстче, белее, волосы отросли, во взгляде появилось спокойствие, понимание окружающего. А она? Изменилась ли она?

— Тебя отец впустил?

— Нет. Твоя безумная подружка. Сказала, что не простила меня за то, что отучил тебя курить.

— Какая потеря... Значит, ты уже часа два тут?

— Три с половиной. Но у меня была прекрасная компания.

Он присел рядом, почесав Цербера между ушей. Их пальцы встретились, и Нера потупилась. Пёс облизнулся и внимательно посмотрел на этих двоих.

— Мог бы написать вообще-то.

— И получить угрюмую и ко всему готовую мелочь? Нет, спасибо. Обалдевшая ты мне нравишься больше.

Она не поняла, отчего сердце врезало её под подбородок: то ли от слова «нравишься», то ли от прикосновения его тёплых губ к щеке, то ли от расчётливого плана. Он знал, что она будет слишком много думать, и наконец, толкнул то, что давно требовало толчка. Смущённо почесала переносицу, отведя взгляд. Цербер вопросительно склонил голову, встретившись с хозяйкой глазами.

Ей было странно и приятно ощущать Данте рядом. Как будто она никуда не уезжала, как будто родной город привезли сюда, в другой, шумный и суетливый, как будто душу залили тёплым янтарём. Все её просьбы, обращённые в ночи к кому-то высшему, все её слёзы, выплаканные и выстраданные, все мучительные защемления, холодеющие пальцы, тупая боль в висках, обмирающее сердце — всё в один миг стало неважным, далёким и серым.

Она обняла его. Тепло, как будто куртку надела, распространилось по всему телу, охватило её трепещущее существо. Данте ответил на объятие, положил щёку на макушку. Старая причёска исчезла, но от его любимой мелочи пахло, как и несколько лет назад: солнцем, клубникой, свободой.

— Я скучала...

Удивившись собственной смелости, Нера взглянула на него, боясь услышать смех или то, что бы разрушило её хрустальные надежды. Но вместо этого нашла улыбку, его чёртову улыбку, безмятежную, искреннюю. Подцепив костяшкой её подбородок, он прижался к ней губами, как к нежному цветку среди холодного снега. Её пальцы, впившиеся в кофту на спине, как за спасательный круг, её неглубокое дыхание, боящееся потерять и его, и себя, и всё на свете, её податливость губ, тонкость её фигуры. Желания сбываются, верно?

— Знаю. Потому что тоже скучал.

Как гром, ключи повернулись в замке. Объятия разорвались, и она, смущённо взглянув на мужчину, прошла в коридор. С затаённой опаской он проследовал за ней. На пороге оказался отец, в руках пластмассовая коробочка с муравейником.

— Па, мы же купили торт.

Ту банановую радость, что они взяли уже с витрины, последнюю.

— Мне казалось, тебе этот нравится большего всего.

— Ты, что, ездил за ним?

— Да.

Абсурдно, что за самым нетривиальным угощением пришлось ехать в другую часть города. Абсурдно, что она никогда не любила эти сухие горки муки и мёда, изредка покрытые маком и шоколадом. Абсурдно, что «Муравейник» стал сладостью её дня только лишь потому, что однажды не было ничего другого.

Она взяла контейнер, и бесконечная благодарность распустилась в ней. Улыбнувшись, помогла отцу повесить пальто.

— Спасибо, пап.

Чуть заметная ямочка. Которая исчезла в тот же момент, как на пути встал Данте. С секунду они смотрели друг на друга, то ли не зная, зачем оказались здесь, то ли сомневаясь, хотели ли они в принципе видеть своего бывшего соседа-друга-товарища. Поручкались. Отец хлопнул его по плечу, отчего брови подскочили и улыбка прорезалась на лице Данте.

— Какими судьбами?

— Дочь твою поздравить. Как сам?

Под приветственный гав они вошли в гостиную. И крохотное мгновение ущемило её чувством одиночества, которому она тут же фыркнула в ответ.

В этом году дед приехать не грозился: он планировал провести пару месяцев в Мексике, после чего отправиться в Чили и Перу. Возможно, отец был даже внутренне рад этому, ведь никто (почти никто) не рушил его планы. Поэтому дед, не объявившись здесь собственной персоной, послал ей открытку со шкатулкой, в которой, конечно же, оказалась резная курительная трубка.

Когда к вечеру объявилась Ника, на стол накрывали, дожидались голодных ртов салаты, горячее. Цербер у каждого ни по разу выпрашивал вкусняшки, тыкаясь носом в колени, ладони. Он вилял хвостом, пока его гладили, и облизывался, глядя людям в лица.

— Чудесное вино. Твой директор подарил?

— Да.

— У него есть вкус...

С видом великого знатока отец читал на этикетке нужные слова, вертел бутылкой и принюзивался к напитку в бокале. Со стороны казалось, что он боялся отравиться, на деле же — предчувствовал соприкосновение с прекрасным. Заметив напротив себя ироничную усмешку, Нера не могла не улыбнуться.

— Мне предложили встречу с менеджером через неделю. Обсудим, что делать с моим «хитом».

— Прекрасно. Надеюсь, это будет продуктивно.

Отец поправил очки, съехавшие с переносицы. Он был не слишком рад перспективе в музыкальной карьере дочери, но всё же поддерживал её, пусть и сухими комментариями. Хмыкнув, Данте проговорил:

— Что, значит, люди уже забывают меня? А как же порванные струны?

— Значит, придётся мне придумать нечто задорное и произвести это в твою честь.

— В мою честь? Ох, это слишком.

— Вы играли на сцене?

Ника, смахнув чёлку, ткнула вилкой в сторону Данте.

— Было дело. После университета год или полтора мотался по барам и кабакам. А потом надоело.

— Вау!

Нера закатила глаза, заметив восхищение Ники: улыбку до ушей, внезапно прорезавшуюся плавность в движениях. Можно подумать, её подруга не играет баре. Или это всё потому, что она именно подруга? А, кстати, куда делось её презрение к нему?

— В этом нет ничего такого. На сцене удержаться несложно: просто играй. А вот удержать себя на сцене сложнее: все мы выгораем иногда.

И грустно улыбнулся, словно знал, о чём говорил. В Данте, и правда, поселилось нечто спокойное, простое, как пять копеек. Или оно и раньше было, только она не замечала?

— Держи, мелочь. С днём рождения.

Когда-то она бесилась, заслышав это ироничное «мелочь». Теперь же была ему до дрожи в коленях рада.

Приняв коробку, украшенную бантиком, она бросила на Данте вопросительный взгляд — тот лишь кивнул. Под замысловатой обёрткой лежала кожанка. Именинница улыбнулась и достала бурую кожу, на плече выложенную бутафорскими шипами, с огромными звонкими замками и косой застёжкой. Почти такая же, как у Данте, только более вызывающая. В такой надо выступать на сцене, а не по улицам разгуливать. Она взглянула на нежданного гостя: тот невинно, почти мягко улыбался, в глазах блестело довольство. Хоть что-то в этом мире ещё было неизменным.

Ника, оставив в качестве подарка свой электрический шар (он имитировал электричество, а не вырабатывал его), ретировалась, прихватив часть «Бананового экстаза». Бывший сосед тоже засобирался, хотя Нера, весь вечер глазевшая на него, не хотела отпускать. Тот опускал ресницы всякий раз, как сталкивался с ней взглядом: то ли стыдно, что днём он целовал её, а вечером уходит, как трус, то ли неловко перед другом. Пёс лапами задерживал его за пояс, печально скулил и пригибался. Может, чувствовал желание хозяйки. Словно чужой, Данте топтался на проходе. Он ласково погладил Цербера, сжал губы и махнул на прощанье. Когда кожаные плечи скрылись, а дверь хлопнула, Нера вприпрыжку вылетела с этажа, крикнув отцу:

— Па, я провожу его.

Даже если б он успел сказать хоть слово, даже если б она его услышала, в словах этих не было бы отказа.

Он стоял у мотоцикла, и во рту нещадно требовало сигареты, хоть он никогда и не курил. Она впечаталась в него, обхватив со спины, крепко прижимая себя. Вот оно, счастье, не упусти его!

— Почему..? Зачем ты вышла?

Шёпот. Ответа не было, пусть и слышала вопрос. Руки впивались в расстёгнутую молнию, сердце долбилось в его широкую кожаную спину, дыхание сбивалось. Чёрт её дёрнул выскочить за ним, бежать, как угорелой, по подъезду и двору. Она совсем потеряла страх, раз решилась на такое.

— Ты же знаешь...

Что она знала? А чего ещё не знала? Юная, глупая, наивная? Да, да, да! Пустые, ненужные вопросы. Она отпустила его, чтобы он развернулся. И, схватив за шею, притянула к себе. Быстрый, смазанный поцелуй. Горящие щёки, взгляд на асфальт.

Пан или пропал, помнишь? Стреляй!

— Не хочу ничего знать.

Голос дрогнул от сухости во рту, от затаённого страха быть отвергнутой, от крутанувшегося вихрем сердца.

— И мне плевать, что скажут другие. Совершенно насрать.

Её глаза горели странным огнём. Огнём решительности уверенной женщины и мучительной боли маленькой девочки.

— Я... слишком долго ждала. Я думала, что всё прошло для меня, всё кануло куда-то к чертям, но...

Она с трудом сглотнула. Пальцы сжались в кулаки, будто она искала поддержки в самой себе.

— Но ни фига. Я люблю тебя.

Выпалила. Самое дурацкое признание на свете! Слова вырвались, и Нера, чуть удивившись своему безумию, наконец подняла взгляд на него. Данте, казалось, то ли не слушал, то ли задумался, то ли уснул на месте. Лицо его застыло, палец теребил замок. Её похолодевшие от нервов подушечки коснулись локтя, и мужчина дёрнулся. Схватив шлем, молча натянул его на неё, как обычно шершаво поправляя под подбородком, и без улыбки предложил:

— Прокатимся?

Готовая высосать из него всю кровь, разорвать на части и сжечь в брандспойте под мостом, она залезла на мотоцикл. Вот гад, мог бы хоть что-то ответить! Ну, что за дурдом? Её пожизненно будет штормить от этого балбеса?

Темнота опустилась на город. Жёлтые, бледно-жухлые фонари освещали им ещё живые дороги. Лужи отражали зазывающую рекламу и несонные окна. В воздухе пахло сыростью и тревогой.

Нера прижималась к нему, и слёзы несдерживаемо щипали под веками. Так обидно, так до защемления обидно! Хоть бы предложение, хоть бы слово... Вот бы они на огромной скорости въехали куда-нибудь, чтобы прекратить медленное погружение шила в сердце. Зачем он её увёз, кстати?

Длинное невысокое здание встретило их. На подъезде красовалась неоновая вывеска. Быстро утирая слёзы, девушка взялась за протянутую руку и последовала за Данте.

Скромная комната. В таких обычно спят по семь часов, чтобы уехать скоренько по делам, а потом вернуться лишь за вещами. Дорожная сумка у шкафа. Заправленная постель.

— То, о чём ты сказала...

Ему тяжело. Он дважды сглотнул, прежде чем открыть рот, трижды окинул взглядом комнату, прежде чем начать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Зачем ты привёз меня сюда?

— Чтобы поговорить без лишних ушей.

— Говори.

— Мы обречены заранее, разве ты этого не знала? Ни Верг, ни твоя безумная подружка, ни даже твой пёс — никто не поймёт нас.

Он уговаривал себя или её?

— Данте. Ты врёшь.

Он удивлённо хлопнул ресницами. Не ожидал сопротивления или что кто-то раскроет обман?

— Ты врёшь, когда говоришь про других. Им пофиг! Ты врёшь, что говоришь, будто думаешь, что мы — это плохая идея.

Выдохнул. Плечи опустились. Хмыкнув, он улыбнулся. И покачал головой.

— Вру. Ещё как вру. Чтобы ты передумала.

Данте шагнул к ней. И она, будто последнее слово — последняя капля в реке, больше не сдерживала себя. Упёрлась взглядом в лицо, обхватила себя за локти, тут же отпустила, раскинув руками.

— Передумала что? Что испытываю к тебе что-то? Что меня кандыбает каждый раз, когда я вижу тебя? Или что, надевая куртку, я думаю о твоих объятиях? Или что я теряю себя, когда думаю, что ты улыбаешься не мне?..

Он приблизился. Его взгляд бродил по её обалдевшему лицу. Когда пальцы дотронулись щеки, девушка вздрогнула, будто только осознала, что он здесь, рядом с ней.

— Нет. Чтобы ты передумала уходить от меня.

— Данте, ты ненормальный?

Широкая-преширокая улыбка Чеширского кота. Встав на цыпочки, Нера коснулась тёплых губ. И он ответил, обняв её за талию, углубив поцелуй. Движения выходили суматошными: то она медленно пробовала его на вкус, то прикусывала, то жадно хватала, будто боялась, что он сейчас исчезнет. Взялась за куртку, впервые в жизни не завидуя её близкому скрипу, не без его помощи стянула. Данте, шагнув к кровати, подхватил девушку под ягодицы, ноги уже привычно обвились вкруг. Не отрываясь от поцелуев, Нера мысленно просила, чтобы происходящее не стало тыквой после полуночи, чтобы ощущения, горящие на коже, были настоящими. Чтобы потом, если будет это «потом», чернела лишь дорожка пепла.

— Это самый дурацкий способ заставить девушку остаться.

— Знаю. Но другого у меня не было.

И в груди замирало от радости, от дикой близости, от чужого дыхания в ушах. Он целовал её щёки, за ушами, шею, ключицы, и она хотела рыдать. Вот он, так рядом, так необходимо присутствует для неё, а она эгоистично хочет затолкать его в себя. Ногти впивались в кофту, глаза зажмуривались, когда он прижался губами под горлом, где раньше её касались лишь пальцы, застёгивающие шлем. В теле разгорался пожар: лицо покраснело, в клетку подбрасывали дрова, живот тлел углями. Нера рвано дышала и тихо стонала под его ласками в страхе спугнуть кратковременное счастье.

Стянув кофту, Данте уложил девушку на кровать. В блёклом свете с улицы виднелся рельеф мышц. Ладонь осторожно коснулась пресса и провела вверх. Под кожей неистово стучало сердце, во взгляде полыхало желание. Вновь притянула за шею и вновь впилась в горячие губы, уже соскучившись, опять трепеща. Она потянула за ремень, и его бёдра вжались в её: отвердевшая выпуклость льстила девушке и распаляла ещё больше. Пальцы шустро расстегнули ремень и ширинку. Данте прикусил ей нижнюю губу, и на выдохе Нера простонала.

Костёр, что раньше лишь алел углями, заходился в жарком пламени.

Шершавые подушечки пробрались под водолазку, и мурашки побежали по спине. Чуть щекотно, супер приятно. Они задрали ткань выше и стащили одежду. Гладя по накачанным плечам, по вздувшимся венам на предплечьях, девушка подбадривала его дотронуться до неё ещё где-нибудь и получала прикосновения-ожоги на рёбрах, на талии, на шее. Ей было мало, хотелось большего. Срывай день!

Перебросила ногу через него, свалив на спину (или он сам свалился?), сняла с него штаны, уселась на бёдра, потеревшись промежностью по бугорку. Он то ли ахнул, то ли застонал. А между ног уже влажно-влажно. Жадные ладони прошлись по бёдрам и схватили её за ягодицы, привлекая ближе. Сине-зелёные зеркала искрились вожделением. Втянула носом его терпкий запах, прикоснулась губами под мочкой, лизнула её, уловив глухой хохот. Она бы помолилась сейчас, чтобы вечно ощущать этот запах на себе, но голова была забита немного другим.

Обнажённые, голодные, полыхающие, они ласкали друг друга и сходили с ума. Их пучина, в которую они так боялись прыгнуть, разверзлась, но не сломала их, а будто дала новые силы, новую жажду, новое вдохновение. Они не могли насытиться долго сдерживаемым влечением и касались, касались, касались. Руками, носами, пальцами, животами. Их тела тянулись к другому, идеально подстраиваясь.

Он хотел видеть её пьяный от него же взгляд. Он хотел видеть распахнутые влажные губы, зацелованные сегодня миллионы раз. Он хотел видеть в ней экстаз своего вторжения. Сочащейся головкой член прижался к вульве, и Нера схватила его за плечо. Толкнулся легонько, медленно, и брови нахмурились. Остановился, целуя в горячую щёку, и двинулся обратно ещё аккуратнее. Хотелось сделать хоть что-то верно. Мягкие губы принимали его юркий язык, и ноги сцепились за копчиком. Он вошёл глубже, дальше, туда, где жарче. Она выдохнула с удивлённо-удовлетворённым охом. И он повторился, облизывая ей рот, гладя языком по языку.

Он чуть отклонялся, беря её под колено или приподнимая её таз, поворачивал её спиной, подложив подушку под живот или расставив ей ноги, как надо. Его углы, его скорость вырывали из неё стоны, и они мелкими мурашками приподнимали волосы на его затылке. Нера льнула к нему, требуя прикосновений к ягодицам, к груди, к губам, жадно прикусывая то шею, то плечо, впиваясь ногтями в спину. Лопатки сходились от боли, и его бёдра волнами вкалачивались в неё. Старая кровать скрипела под их пожаром. Тонкая простынь смялась, как неправильно начатое письмо.

Она не знала, возможно ли стать двум единым целым, но, замирая и ощущая давление на стенки, лёгкие подёргивания члена в себе, чутко реагировала на них, выгибаясь к нему. И Данте не оставлял её без внимания, нащупывая новые и новые нежные точки, чуть оттягивая голову за короткие волосы, прихватывая сосок губами, ведя подушечками по внутренней стороне бёдер.

Сердце стучало в такт шлепкам, скакало вверх, опустошая голову, и ухало вниз, увлажняя вульву до безобразия. Она трогала себя пальцами: раздвигала складки, нажимала на клитор, пока он лежал под ней и голодно любовался её медленными движениями. Она прикладывала его ладонь к груди, и шершавые подушечки прихватывали твёрдые соски. Оттягивали их, покручивали, сжимали. Член блестел от их перемешавшейся смазки. Ей казалось, что этот секс стал её самым величайшим бунтом в жизни. Намного круче, чем сигарета в зубах.

Огненное дыхание в ухо, от которого локти дрожали и спина выгибалась сильнее. Некрепкий хват на шее. Властная дорожка по позвоночнику — и она насаживалась на него сама, не узнавая в своих стонах себя. Прикосновение к клитору шершавого пальца, и её рука повела его в скорости, в направлении, в интенсивности. По телу бежали волны, когда он задевал особые места, и хотелось этих волн больше и быстрее. Её вдохи срывались, его выдохи рычали, между кож становилось тесно, мокро. И когда думалось, что уже нельзя хотеть больше, она замечала страстный взгляд и делилась собой через поцелуй. И когда представлялось, что далее — только ад или рай, он чувствовал её прикосновение и вновь входил в горячее лоно.

Она таяла в его объятиях и ласках, забывалась в обжигающем дыхании. Он сходил с ума от её пылкости и дурманящей чувственности.

Они любили друг друга без остатка, будто первый и последний раз. Они не знали, выпадет ли им ещё одна радость быть рядом, и брали от ночи всё возможное.

Рисуя на хрупком плече абстрактные узоры, Данте обнимал её и безмолвно спрашивал у потолка, как так случилось его внезапное счастье. Она пальцами выводила круги на его прессе, ощущая напряжение мышц, и ловила спокойствие во всём своём существе. Поцелуй в макушку, чмок под ключицу. Подняла голову, заглянула в его блестящие глаза. Во мраке комнаты Данте казался задумчивым, хотя зыбкая улыбка присутствовала. Губы, найдя чужие, истёртые, припухлые, влажно поцеловали их. Оттянув конец прикосновения, он вторгся в жадный рот, и Нера простонала ему от вновь накатывающего возбуждения. Он сжал в ладони мягкую ягодицу, заставляя девушку закинуть на него ногу. С неохотой отстранился и, вдохнув запах её волос, поцеловал в покрытый страстной испариной лоб.

— Я люблю тебя, моя мелочь.