118 элементов любви (гет)

Химию она любила, а вот рано вставать — нет. Сегодняшнее утро можно было назвать одним из самых паршивых: она проспала, долго собиралась, почему-то застряв на макияже, чего с ней раньше не случалось, и не успела заскочить за кофе. Обычно они девочками собирались минут за пятнадцать до первого урока в кофейне в соседнем дворе. От неё до школы можно было добежать за пару минут, чем все нагло и пользовались: иногда умудрялись ускользнуть даже на большой перемене. Женя гадала: такая ли уверенная дипломатичная работа с охранником или просто окно в столовой на первом этаже открывалось так удачно неспроста? После уроков, оставаясь на допы по подготовке к ЕГЭ, все бегали за перекусом и чем-то освежающим голову, особенно когда спал не больше пяти часов. И она, конечно, не была исключением.

Каждое утро Женя, так или иначе, встречала в кофейне знакомое лицо: иногда ей казалось, что большую часть клиентов составляют именно ребята из школы и бизнес держится чисто на школе № 1353 имени К.С. Льюиса. Однажды встретившись там с учительницей по обществознанию, которая брала 0.6 эспрессо и попросила долить туда ещё один шот, Женя в своём безоговорочном утверждении разуверилась — все-таки учителя спали столько же, сколько и одиннадцатиклассники, если не меньше. Однако менее забавным брать карамельный латте, когда до тебя попросили эспрессо с доп шотом, быть не перестало.

Сегодня взбодрить голову переслащенным латте она не успела: с сожалением проскользнула мимо кофейни и нырнула в арку, запетляла дворами. На подходе-подлёте к школе прибавила ходу: сегодня она была в высоких кедах на низкой подошве и широких джинсах, так что можно было спокойно поддать газу и не бояться навернуться, как она непременно бы рухнула со вчерашних восьмисантиметровых каблуков.

В класс химии она влетела стрелой и с сожалением увидела, что её любимая третья парта на одиночном ряду уже занята. Женя прошла в глубь кабинета и плюхнула сумку на один из столов для практических занятий: там были вделаны краны, мини-раковины на каждой столешнице, а снизу и вовсе были розетки для электрических приборов. Зависать за этими столами ребята любили — далеко, так ещё можно сесть боком и переговариваться с соседом со стола напротив. И телефон незаметно подзарядить.

Женя же наоборот не переносила тут сидеть: писать в тетради, при этом изрядно извернувшись боком, было невыносимо: а приходилось, ведь воспринимать информацию на слух ей было значительно легче, если она видела говорящего. Но это была только полуправда, истина же заключалась и в том, что на Даниила Викторовича было просто приятно смотреть. Но к делу это никакого отношения не имело.

К сожалению, утро, видимо, решило добить ее настрой окончательно, потому что за стол напротив опустилась шумная компания из трех парней. Женя с сожалением поджала губы, но смогла выдавить из себя приличное приветствие. Сначала ее соседи вели себя нормально, даже попросили листочек, чтобы что-то записывать за химиком, но потом Ваня потянулся к оставленным Булгаковым по глупости реактивам от прошлого класса и под ехидное хихиканье друзей попытался смешать что-то малиново-фиолетовое и прозрачное из двух разных колбочек. Женя, заметив это краем глаза, тут же развернулась и зашипела на Ваню:

— Дурачьё! Зачем ты это делаешь? Ты же не знаешь, какая реакция будет! — судя по застывшему лицу и по самому замершему Ване, его скромные познания в химии действительно не давали возможности сделать подобные выводы. Женя уже успела было обрадоваться, что катастрофа предотвращена и школа не взлетит на воздух, как голос вдруг подал Гриша Руденко — ну тот самый, которого Булгаков назвал гордостью школы и класса, олимпиадником и умницей, — и Женя, раньше относившаяся к нему вполне положительно, вмиг захотела его прибить:

— Не смеши, Арманова, это школьные реактивы, тут соль и вода максимум, не взорвется ничего, потому что ничего тут такого и нет. Одни чисто фокусы для детишек. Да и вообще тут скорее всего продукты реакции, так что ничего не будет, иначе бы он не оставил их на парте. Наверное, после какого-то опыта от другого класса.

— О как запел, продукты реакции! И что, по-твоему, смешанные продукты реакции не могут также вступить в реакцию?

— Ну, смотря какие, — замялся Гриша. Женя уже отвела было свой пронзительный взгляд, смело засчитав себе победу над язвительным молодчиком, как Ваня таки опрокинул над колбой с фиолетовым раствором пробирку с чем-то прозрачным.

Она тут же перегнулась через стол, практически налегла на него животом, потянулась рукой, пытаясь перехватить колбу, отдернуть, задержать, но было поздно.

На поверхность новообразованного раствора тут же устремилась буря словно кипучих пузырьков газа, а на дно пробирки осели черно-фиолетовые хлопья только выпавшего осадка. Ваня было рефлекторно отпрянул в сторону, все так же не выпуская колбы из руки, но вверх уже устремилась смесь кроваво-красного, с белыми прожилками, существа, которое тут же перевалило за края пробирки и вылилось на сжатую Ванину руку. Кожа у него вмиг покраснела, и он как-то сдавленно, но громко пискнул, отдергивая руку и выпуская пробирку. Та со звоном ударилась об стол и разбилась, исторгая из себя продукты реакции. Смесь растеклась по поверхности столешницы, и ребята вскочили, отскакивая от края.

На сдавленный мышиный писк, который издал Ваня, тут же повернулся Булгаков и поспешил к ним через ряды торопливым шагом с нехорошим предчувствием. Выхватив глазами встревоженную, но, как всегда, по струнке вытянутую Женю, он, не теряя времени, тут же кратко обратился к ней:

— Жень, что?

— Столовый уксус, — быстро и четко ответила она, задумавшись на долю мгновения, — Нейтрализовать гидроксид калия.

Химик тут же развернулся и торопливым шагом почти пробежал до своего стола, нырнул в шкафчик на стене, выхватил бутылку, выдернул прозрачный стакан и столовую ложку.

Женя дернула совершенно потерянного и ошарашенного Ваню за здоровую руку, спешно потянула за собой к раковине, резко отвернула кран почти на максимум, сунула руку с ожогом под проточную воду. Он взвыл от боли, уставился на нее злыми глазами.

— Ты что творишь?

Женя нажала рукой ему на плечо, не позволяя вытащить руку из-под потока воды:

— Терпи. Надо промыть.

Ваня хотел было сказать еще что-то недовольное и озлобленное, но как-то сам разом замолчал и отвернулся, глотая сухие слезы. В классе все повскакивали с мест, обступили их, стоявших у раковины, и подоспевших Ваниных соседей, которые толпились, галдели и ужасно мешали и раздражали.

— Отойдите, — послышался уверенный и слегка подрагивающий от тщательно сдерживаемого раздражения голос химика. Одиннадцатиклассники тут же расступились, пропуская его вперед.

Он вручил Жене стакан, та без промедления приняла его, сама протянула руку за ложкой.

— Сколько? — спросила она, краем глаза наблюдая за Ваниной рукой под струей воды.

— Половина.

Женя мигом кивнула, сунула кран под воду, второй рукой чуть отодвинув Ваню в сторону, держа его за запястье, а затем протянула химику наполовину наполненный стакан.

Он, приняв его и поправив над стаканом ложку, которую держала Женя, принялся отмерять объем уксуса, необходимого для нейтрализации.

— Жень, шкаф над столом слева, марлевый бинт и ватный тампон.

Она кивнула и исчезла в указанном направлении, а химик в это время промыл Ванину обожженную руку в разбавленном растворе. Принесенной марлей, смоченной в уксусном растворе, он протер кожу, снова принудительно сунул Ванину руку под поток воды, а затем закрыл поврежденный участок плотной стерильной повязкой.

— Жить будешь, -- отрапортовал он, ободряюще сжав на мгновение Ванино плечо.

Тот осмелел, почти вернулся к прежнему безалаберному состоянию.

— Могу идти?

— Идти-то ты, конечно, можешь, но скорую я вызвать обязан. Даже после нейтрализации.

— Даниил Викторович, да Вы шутите.

— Мне уже, милый мой, не до шуток. Иди в холл первого этажа, сейчас вызову скорую и медсестра к тебе сейчас туда же подойдет, — поймав умоляющие взгляды его друзей, сжалился, позволил, — Идите с ним, посидите там пока. Я сейчас подойду.

Закончив со звонками, он позволил себе на секунду выдохнуть, задержаться, прежде чем спуститься на первый этаж к ученику. Урок был безвозвратно испорчен, но переживание за ученика перевалило и этот факт, и то, что его друзья слиняли следом. Булгаков тихо вздохнул, окинул класс взглядом: почти никто не сидел, большая часть одиннадцатиклассников стояла, прислонившись к партам или подпирала собой стены, разбившись на маленькие и встревоженные кучки, без конца перешептывающиеся.

Он потер тыльной стороной ладони наморщенный лоб и только тут обратил внимание, что Женя все это время так и стояла рядом, никуда не ушла. До этого такая собранная, уверенная, стальная девочка, она теперь вдруг стала ужасно потерянной, почти испуганной. Выдавал рассеянный, блуждающий взгляд и сжатые руки, пальцы, судорожно стискивающие край толстовки.

Само собой вырвалось первое, что пришло на ум — из того, что хоть как-то могло её отвлечь, выбить, вырвать из колеи сумбурных мыслей:

— Как догадалась, что гидроксид калия? Реактивы не подписаны ведь.

Она заметно вздрогнула от его голоса, словно вмиг очнулась от плена странного сна. Но, несмотря на секундное замешательство, нашлась быстро и мигом включилась в диалог, так же естественно, как и прежде:

— Что-то прозрачное может быть много какой щелочью и кислотой на самом деле. Но малиново-фиолетовый цвет сразу натолкнул на марганцовку. Когда увидела темные хлопья в осадке, поняла, что выпал в осадок оксид марганца — характерный цвет. Ну и пузырьки кислорода, бурная реакция, поэтому логично, что перекись.

— Молодец, — искренне произнес он естественным образом сорвавшуюся похвалу, — И что отреагировала быстро, и что про столовый уксус вспомнила. Ты очень ускорила дело, мне не пришлось разбираться, что к чему и что использовать для нейтрализации.

Она только молча благодарно кивнула, поджав губы.

Он уже было сделал пару шагов к двери, ухватился за ручку, но, в последний момент заметив ее вновь ставший потерянным взгляд, предложил:

— Пойдем со мной.

Она слегка оживилась, сделала шаг вперед. Химик оглянул класс:

— Надеюсь, хоть на вас могу рассчитывать. Планирую найти класс в том же состоянии, в котором и оставил его.

Кто-то из класса согласно покивал головой, и он, придержав дверь, вышел в коридор вслед за Женей. Почему-то, пока они в ускоренном темпе шли по второму этажу к лестнице, вспомнилось, как так же, плечом к плечу, оба шли на первое сентября к послам. Сейчас, правда, повод к спешке был куда более малоприятным, но он все равно улыбнулся про себя этим мыслям. Так давно и так недавно — а она всё та же. Хотя нет. Она ближе, он честнее — и с ней, и с собой, — их диалог легче, непринужденнее, пусть сейчас между ними и повисла тишина. Ему всегда пауза в диалогах казалась самым неловким на свете, но сейчас и молчать с ней было хорошо.

Женя, похоже, так погрузилась в свои мысли, что даже немного обогнала его и не заметила, что он отстал. Он нагнал, притормозил ее рукой за плечо. Заставил остановиться, развернул к себе, требовательно спросил:

— Что с тобой?

Она, сперва отвернулась, всеми силами не желая смотреть ему в глаза, потом — все же сдалась и тихо проговорила:

— Ваню жаль. И стыдно. Не понимаю, как это могло случиться. Я надеялась, смогу его отговорить, успею остановить.

Он не сдержал нервного смешка, пусть и удивившись информации о том, что она знала, пыталась остановить, предотвратить, но и виду не подал, что обратил на это внимание:

— Шутишь, Жень? Ты-то тут каким боком? Уж не думаешь ли ты, что обязана присматривать за руками каждого взрослого лба, которому вот-вот стукнет восемнадцать?

Она,уязвленная этим аргументом, уже чуть менее уверенно протянула:

— Ну я же староста.

— Но не мама и не нянька! Сам виноват. В данной ситуации, хотя есть и моя доля ответственности, потому что забыл убрать реактивы, вина только Ванина и ничья больше и мне, честно сказать, его даже не жаль. Надо было головой думать. Технику безопасности вы все слушали, но почему-то, видно, не все запомнили.

Заметив ее дернувшуюся бровь и рот, уже открытый и готовый запротестовать, он тут же без зазрения совести перебил:

— Не смей переживать так из-за этого остолопа. Ничего с ним не случится, а уроком будет хорошим.

Она согласно кивнула и тут же развернулась, чтобы продолжить путь. Ему оставалось только пожать плечами и отправиться за ней следом. Конечно, стоило бы сказать, что при следующем таком инциденте, пусть и маловероятном (на что он очень надеялся), стоит сообщить ему. Но он понимал: сейчас не то время для нравоучений — раз, а два — она бы так не сделала не столько от искреннего беспокойства за то, что он бы сделал с Ваней, сколько от того, что подобное бы считалось стукачеством. Вмешать взрослого — почему-то в голове подростков это было странным синонимом чужого, вредного, злобного врага, который никогда не будет на их стороне — означало стать крысой в глазах одноклассников. Пусть и с искренним желанием помочь, обезопасить, предотвратить неприятный инцидент — выжженную Ванину руку.

Учитель не знал, откуда в нём взялась эта непоколебимая убежденность в том, что Женя просто не рискнула оказаться крайней, но сейчас, смотря на её закрытую, вытянутую, как струну, позу, он не сомневался: чутьё не обмануло. Даниил Викторович вздохнул украдкой: убеждения подростков неисповедимы. Вины Жене, пусть даже и после её признания в том, что она все видела и пыталась заблаговременно остановить, это, в его глазах, никак не добавляло. Однако открытым оставался вопрос: попросить на будущее сообщать или нет? Попросит — та сочтёт, что её считают виноватой и отчитывают за дело, себя загрызет. Не попросит — не научит её не бояться просить помощи, не бояться пойти против кучки “принципиальных” остолопов, у которых из принципов завалялись только какие-то извращённые представления о "пацанской чести". Если попросит — Женя всенепременно сочтёт его непрозорливым дураком, очередным учителем, видящим лишь внешнее, не способным видеть наперед, предсказать последствия от сверстников за поступок “крысятничества”. Победило честолюбие — поджав губы, он выдал себе щедрую мысленную оплеуху. Из них двоих всё-таки он был слабаком, и не ему было рассуждать о её нерешимости. Захотел остаться хорошим — остаться в её глазах учителем, видящим чуть больше, чем обычно видели его коллеги, понимающие душу подростка чуть острее, чем учили в педе на психологии.

Проводив Ваню, они вернулись в класс. Даниил Викторович попытался за оставшиеся пятнадцать минут проговорить новую тему, чтобы уже на следующем уроке попробовать провести лабораторную, перенесенную из-за Ваниного неуместного любопытства.

После урока ребята разделились: Женя с Машей пошли занять место в столовой, а Костя с Настей — положить вещи в кабинете истории и обозначить занятые парты. Встретились все в столовой, куда уже повалили остальные классы за законным завтраком.

С жаром обсуждали предстоящую репетицию Гамлета. Девочки заспорили о костюмах, а Костя, невозмутимо потягивая сок, откинулся на спинку стула и с ехидным выражением лица наблюдал за творческой баталией.

— Женя, было бы логично, чтобы у Гамлета была простая рубашка и на нее какой-то жакет красный или бордовый, полурасстегнутый такой. И плащ приторочен к плечу, — настаивала Настя.

— Я не понимаю, почему ты так настаиваешь на красном или бордовом, это вовсе не обязательный элемент. Лучше что-то нейтральное, типа белой рубашки и черного жакета.

— Ну как же: красный — цвет крови. Трагедия о мести, мне кажется, все очень логично, — удивилась Настя.

— Но красный не обязательно кровь и месть, — пожала плечами Маша, — в зависимости от контекста это может быть борьба, удача, радость, праздничность, власть, статус.

— И это не трагедия мести, — категорично качнула головой Женя.

Вот тут к ней Настя и Маша обернулись одновременно:

— Как же нет?

— Это правда, что Шекспир использует все приемы классической трагедии мести. Но вот общий смысл… Вспомните, например, спектакль Гамлета, который он ставит для короля. Это не только и не столько поиск доказательств вины короля, в первую очередь — это надежда на раскаяние после чувства вины. Гамлету не так важно убить короля, отомстить, как важно увидеть, что он раскаивается, просит прощения. Ведь даже получив доказательства и не увидев раскаяния, он так и не осуществляет месть.

— А все убитые?

— Самозащита от нападения. Неосторожность, запальчивость, о чем он сожалеет. Помните последние слова Офелии? “Да будет с вами бог!” Гамлет их не слышит и не знает, но он также говорит о том, что нужно быть в мире — это отсылка к посланию к Римлянам. Понимаете, Шекспир делает всё, чтобы зритель думал: сейчас будет классическая трагедия мести. А в итоге превращает её в христианское наставление: от воздаяния к милосердию, от закона к благодати, потому что прощение и означает благодать.

Маша пораженно выдохнула:

— Вот это ты, конечно, завернула…

— Я тоже не знала, — подала голос Настя, притихшая, поражённая.

Костя фыркнул:

— Выходит, Гамлет Полония за ширмой шпагой тыкнул в воспитательных целях. Сомнительный что-то мир выходит, двоякий. Прямо как в “Войне и мире”, с мiром через i.

Женя хотела было наругаться на него — всю атмосферу испортил, — но увидела в глазах Кости какую-то доселе незнакомую странную нежность, которая разве что не выплескивалась через край, когда он плавным взглядом обводил спорящих, а затем помирившихся в мгновение девочек. Может, это его балагурство просто было неизбежным всегда и везде, но кто из них был без пятнышка на душе?

Поэтому она хмыкнула и поддержала тему, тем более что удивление её было не наигранным:

— Ты знаешь про два значения названия? Мiр как вселенная, общество и мир как антитеза войне?

Костя улыбнулся, как будто она сказала какую-то глупость:

— Ну конечно знаю, я же не совсем невежда. Раз литературу сдаю, то надо быть хотя бы немного в теме.

Женя тоже не сдержала улыбки:

— Это очень высокий уровень знания, раз ты знаешь такие тонкости. Это здорово.

Костя аж приосанился:

— А то! — поиграл мускулами на руках, склонился к Маше, соблазнительно пару раз дернул бровями. Маша пихнула его в плечо, показательно скривившись, Костя, не удержав равновесие, свалился на Настю. Той оставалось только придержать его за плечо, чтобы не свалиться на пол уже обоим.

Женя покачала головой:

— Хорошо все-таки, что не ты Гамлета играешь. А то классическое “быть или не быть” превратилось бы в “быть с тобой или не быть с тобой” каждому женскому персонажу.

Костя драматично упал на стол, вытянул к Жене раскрытую ладонь:

— Быть с тобой или не быть с тобой! Я не Уильям Шекспир! Я не ручаюсь за себя, бя-бя-бя-бя-бя-бя.

Женя беззлобно хмыкнула:

— Позёр.

Костя тут же выпрямился, оправил одежду.

— В любом случае, я в первую очередь джентльмен, а во вторую — друг таких вот трёх красавиц. Мои лучшие подруги! — он раскинул руки, притянул к себе за плечи Настю и Машу. Женя, сидевшая напротив, ухмыльнулась такому сентиментальному порыву и скрестила руки на груди, —Так что моя джентльменская натура жалеет, что во всех трёх влюбиться сразу нельзя.

Раздался хохот. Только Настя как-то странно, еле заметно дернулась и замерла. Но Женя, отсмеявшись до слёз, этого не успела заметить.

— Выкрутился, — подала Настя голос. Чуть более холодный, чем следовало бы для изображения наигранной обиды.

— Казанова, — ввернула Маша, не оставшись в стороне.

— Только вот влюбляться в подруг нельзя, — философски пожала плечами Женя.

Костя улыбнулся:

— Мисс неприступность хочет сказать, что это какой-то новый, неизвестный мне доселе раздел Семейного права?

Оба они сдавали обществознание и на сдвоенных уроках по предмету садились вместе, часто спорили из-за решения вариантов ЕГЭ, перешептывались и дрались за единственный учебник и Конституцию (обе вещи были Жениными), поэтому преподавательница часто грозила их рассадить. Но всё словно руки никак у неё не доходили: Женя догадывалась, что дело, вероятно, было в том, что, обычно раздолбай, Костя вдруг превращался в самого заинтересованного и старательного ученика в классе, и уж можно было ради такого потерпеть его сдавленные перешептывания с Женей и редкие приглушенные взрывы хохота. Не так уж и часто они смеялись. Обычно молча выдирали из рук друг у друга учебник. Хоть за сборники с вариантами не дрались и на том спасибо. Там работал другой принцип: решить быстрее и с большим процентом правильности, чем у соседа.

Женя не замялась:

— Нет, разумеется, это не непреложное правило, просто так обычно не делают. И я советую тебе не делать того же, — серьезно посоветовала она, — С малой вероятностью получится что-то построить, а дружбу испортить — как раз плюнуть.

— Говоришь на личном опыте?

Она вдруг смутилась:

— Может.

Костя легко принял нежелание выворачивать душу, примирительно поднял руки и тут же перевёл тему. Женя только подивилась тому, как быстро он почувствовал, что не стоит лезть к ней с расспросами о личном и что беседа о влюбленности в подруг уже превращалась в какое-то сомнительное месиво, которое вряд ли каким-то положительным образом сказалась бы на их дружбе.

Костя достал телефон, открыл какое-то фото, развернул к Маше и Жене. Настя, уже его видевшая, пояснила:

— Заходим мы к историку, кидаем вещи, как обычно, а он нас встречает вот в таком виде, — она хихикнула, кивнула на фото.

Женя перевела взгляд. Историк, строгий, уже немолодой, крупный мужчина с седеющей бородой и неизменно затянутый в самый строгий костюм, покорно позировал девочкам (их руки узнавались по длинным и ярким ногтям в кадре), которые его фотографировали. Все бы ничего, но на седеющей голове запряталась девчачья повязка для умывания с кошачьими ушками. Серая пушистая фибра и розовые треугольнички в ушах. Историк улыбался, покорно принимая свою участь.

— Как они его на это уговорили? — почти в один голос удивлённо спросили Маша и Женя.

Костя пожал плечами:

— Когда мы пришли, он уже был в таком виде.

Настя добавила:

— Повязка как будто Дашина, но я не уверена.

Женя, отпивавшая чай, вдруг фыркнула, чуть не расплескав всё на стол.

— И как же мне теперь это развидеть и спокойно отвечать ему про мир накануне Второй Мировой?

Ответа ни у кого не было. Переглянувшись, компания рассмеялась. Однажды тетя Зина их точно выгонит: съедали они все за пять минут, а оставшиеся двадцать от большой перемены хохотали на всю столовую. Но это случится уж точно не сегодня. К тому же они не видели, как обычно суровая тетя Зина украдкой поглядывает на стол, где всегда сидели одиннадцатиклассники, и улыбается мягкой, материнской улыбкой.